Текст книги ""Фантастика 2026-197". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

Соавторы: Регина Грез,Клим Руднев,Татьяна Ван
сообщить о нарушении

Текущая страница: 99 (всего у книги 287 страниц)

Алые паруса

Ребята, надо верить в чудеса, Когда-нибудь весенним утром ранним Над океаном алые взметнутся паруса, И скрипка пропоёт над океаном. Не три глаза, ведь это же не сон, И алый парус, правда, гордо реет, В той бухте, где отважный Грей Нашел свою Ассоль, В той бухте, где Ассоль Дождалась Грея.

Я смотрела на белый потолок больничной палаты и пыталась заново научиться думать, дышать и жить.

– Девушка-а… Ася Владимировна-а? Ну, как вы – лучше? Пришли в себя? Ох, уж вы нас и напугали. Хотели уже подключать вас к аппарату искусственного дыхания, консилиум собирали вчера по вашему случаю. Но вы – умничка, сами очнулись, это до чего же дети своих учительниц доводят, а? Завтра праздник такой, у вас намечено выступление с детьми, а вы тут вздумали впадать в кому. Ну, куда же это годится?

Я скосила глаза на пожилого мужчину в белом халате. Он сидел на стуле возле моей койки и настойчиво протирал очки.

– Самочувствие как? Отвечать можете? Имя свое можете назвать?

– Да-а…

– Вот и славненько, значит, мамочку вашу мы беспокоить не будем, а то хотели уже звонить по номеру в мобильном телефоне. Вовремя вы очнулись, голубушка!

– А я где?

– Вторая городская, Асенька, больничный комплекс на Котовского, отделение реанимации. Водички хотите?

– А какой сейчас год?

– Ну-у, это вы зря… это вы бросьте!

Конечно, зря, если уже "мобильные телефоны и вторая городская больница". Дома, Ася, ты дома.

– А где… где же он? Я была одна?

– Кого вы потеряли?

Я закрыла глаза и почувствовала, что задыхаюсь. Вокруг забегали люди, зазвучали взволнованные голоса... острая боль укола, потом противный запах нашатыря.

– Я в норме. Все хорошо.

По настоятельной просьбе меня выписали на следующий день. Я была совершенно здорова, но мне рекомендовали полный покой. А еще продлили больничный в связи с полнейшим нервным истощением, которое, возможно, было связано с моей профессиональной деятельностью.

Я вернулась в свою маленькую квартиру и долго ходила по комнатам, бесцельно трогая всякие предметы, переставляя с места на место уже забытые вещи. В голове звенела пустота. Сегодня девятое мая, из парка неподалеку доносилась музыка, в небе летел одинокий воздушный шар нежно-розового цвета. Я села на диван и долго-долго так просидела, покачиваясь из стороны в сторону.

Потом зачем-то включила телевизор. Мужчина в немецкой форме допрашивал связанного красноармейца с окровавленным лицом. Я нажала другой канал… Татьяна Арнгольц бежала по лесу в полном снайперском снаряжении, русая коса перекинута на грудь, глаза шальные, накрашенные.

На следующем канале показывали документальные кадры хроники – окопы, танки, самолеты. Еще и еще щелчок пульта… Федор Бондарчук ругается матом, пока доктор в лазарете вытаскивает из его спины осколки.

«Они сражались за Родину» – классика советского кино. Я выключила телевизор и спряталась в ванной. Мне хотелось уснуть навсегда. Утонуть, быть может. Так нечестно. Мы должны были утонуть вместе, я ведь ему обещала.

Из квартиры внизу вдруг раздалась громкая музыка, и вскоре я начинаю различать слова. Слышала эту песню раньше, даже знаю перевод. Когда-то бывший муж Егор увлекался Рамштайн.

Der Wahnsinn ist nur eine schmale Brücke die Ufer sind Vernunft und Trieb…

Безумие – Это лишь узкий мост, Берега: разум и инстинкт.

Die Spur ist frisch und auf die Brücke tropft dein Schweiss dein warmes Blut

След свежий, и на мосту Капли пота и твоей тёплой крови.

Du riechst so gut du riechst so gut ich geh dir hinterher du riechst so gut ich finde dich so gut ich steig dir nach du riechst so gut gleich hab ich dich

Ты пахнешь так приятно Ты пахнешь так приятно Я следую за тобой... Я найду тебя...Япреследую тебя... Сейчас я овладею тобой.

Меня охватила злость! Я точно знала, что в квартире на первом этаже с незапамятных времен проживает дедушка ветеран Великой Отечественной Войны. Василию Петровичу девяносто пять лет, он ничего не слышит и почти не видит. У него вся грудь в орденах и медалях, а в ноге до сих пор сидит крошечный осколок – его не могут вынуть даже сейчас.

У него нет трех пальцев на правой руке, нет уха и правый глаз вставной – последствия взрыва фугасной бомбы. И в день Победы какой-то выродок включил у него в квартире "Рамштайн".

Я вылезла из ванны, быстро оделась и прошла на кухню. Мигом передумала тонуть! Я взяла молоток для отбивания мяса и спустилась на первый этаж. А потом, недолго соображая, забарабанила по железной двери. Через три минуты мне открыли. На пороге стоял тощий "очкастый" студент в одних шортиках и с бутылкой пива в руке.

– Привет! Бухать будешь?

– Я тебя сейчас убивать буду, понял!

– За что? – искренне удивился он.

Я бесцеремонно прошла в квартиру и уставилась на царящий там разгром: скомканная одежда, пустые бутылки, парочка разобранных ноутбуков, мелкие детали, отвертки, копченая корюшка на вафельном полотенце и нарезка серого хлеба.

– А Василий Петрович где?

– Так они с бабкой на дачу смылись еще вчера, тебе че надо-то?

– А ты кто будешь Василию Петровичу?

– Внук! Меня зовут – Тор, смотри…

У парня на плече были нарисованы скрещенные молоточки. Я откашлялась и сказала:

– Слушай ты, внук ветерана и по совместительству Т-о-о-р, если я еще хоть раз услышу из этой квартиры Рамштайн, я тебе такой Рагнарек устрою, мало не покажется… Все ясно?

– Не-а… а че такого? Ты про Победу? Так, ясен перец… ну, победили мы «гансиков», ну и че… Я бы тоже пошел воевать, если б тогда жил. Мы им хорошо наваляли. А сейчас же мы нормально живем, сейчас мир. Че такого? Ты перепила, пока праздновала? Давай опохмелю… у меня и хавчик есть, пошли – посидим, отметим. Спасибо деду за Победу!

Я не знала, как с ним говорить дальше. Только пообещала, что завтра, с раннего утра, когда он будет отсыпаться, врублю на всю мощь Киркорова или Баскова, ну… или Моцарта, если уж он так любит немецкую музыку. Вагнера я бы сама, признаться, не выдержала долго. Еще раз погрозила парню молотком и ушла к себе.

* * *

Поползли дни моего долгого отпуска, в который плавно перешел больничный. Дни как дни, конец мая – душистая черемуха и сирень, бело-розовые всполохи яблонь вдоль дороги. Я жила на автопилоте, словно из меня выцедили живую душу и осталась одна невзрачная оболочка тела. Оболочка ходила в магазин, готовила еду, сменила номер сотового телефона, потому что вдруг начал названивать Егор.

Я даже почти подружилась с внуком Василия Петровича, он оказался вовсе не вредным хамом, а лишь нагловатым подлизой.

Мы пару раз столкнулись на лестнице, и Эдик сказал, что умеет хорошо чинить всякую технику, «шарит» в компьютерах, так что я могу обращаться в случае необходимости. Он был студентом медколледжа, приехал из соседнего маленького городка учиться, а заодно присматривать за стариками в надежде получить наследство. Желательно поскорее.

Рамштайн больше не включал, а стал вместо этого заводить какую-то нудную англоязычную дребедень, не очень громко и вполне терпимо.

Я еще несколько раз беседовала с ним во дворе нашего дома и поняла, что дедов своих Эдик -Тор немножечко любит и уважает, старается помогать, но в настоящее время увлечен фильмами про викингов и прочей древнегерманской мифологией, отсюда молоточки и прозвище. Думаю, со временем пройдет или перейдет на новый серьезный уровень.

Невероятным усилием воли я запретила себе вспоминать и хоть как-то анализировать все, что со мной случилось. Иногда мне казалось, что это был сон или бред, пока я лежала в глубоком обмороке. Я могла бы даже себя убедить, если бы не одна вещица…

У меня в ушах были новые сережки взамен тех, что когда-то подарили мне родители в честь поступления на первый курс университета. И объяснить их появление было довольно сложно или, напротив, слишком легко.

Первое время меня мучили плохие сны. Я куда-то бежала, спасалась, меня преследовали безмолвные люди в идеально сидящей форме и сияющих сапогах. Потом рядом раздавался глухой хлопок и сразу проступала кровь на руках, а рядом светлые, широко раскрытые глаза смотрели испуганно и печально, синеющие губы шептали несколько странных слов на чужом языке.

Я знала, что когда-нибудь с этим справлюсь, переживу, сотру из памяти до размазанного пятна, но иногда мне снова хотелось утонуть. Примерно раза два за неделю. Чтобы научиться плавать я заставляла себя искать в Интернете информацию о Познани.

Пересмотрела кучу современных фотографий мемориального парка, в который превратили форт Виняры – знаменитую познанскую цитадель. Узнала, что немецкие войска долго сопротивлялись Красной Армии, но окончательно город был взят штурмом 23 февраля 1945 г. В обороне Познани участвовал и унтер-офицерский состав и части Люфтваффе.

Может, знакомый Гюнтер там отбивался от советских асов... Или снял китель, укрылся в Швейцарии, на досуге перечитывает Толстого.

Где-то к середине августа стало полегче. Я снова начала включать телевизор, отвечать на коротенькие сообщения знакомых. Однажды мне написала бывшая однокурсница Светлана, она уже лет восемь живет в Германии, вышла там замуж и родила дочку.

У Светы родители с немецкими корнями и в конце девяностых годов они всей семьей вместе переехали на историческую родину, подруга даже не стала завершать здесь учебу.

Мы поддерживали теплые отношения, изредка переписывались, отправляли друг другу фотографии. И вот теперь Светлана активно интересовалась, как у меня дела и все ли в порядке. Я ответила, что живу хорошо, нахожусь в заслуженном отпуске и с сентября снова выйду к доске перед первоклашками.

А потом Света прислала невероятное сообщение, будто меня ищет какой-то симпатичный молодой немец и ему непременно надо со мной встретиться. Я ответила, что не знаю никаких немецких парней, поскольку общаюсь только со Светой и еще двумя знакомыми девочками, которые тоже уехали к родственникам в Германию.

И тогда Света отправила мне свежий снимок. Я смотрела на экран ноутбука несколько мгновений, а потом вышла из-за стола и бродила по комнате как сомнамбула. Но фото был Отто Грау, в голубой футболке и джинсах, с модной короткой стрижкой, бледноватый и похудевший, но вполне себе живой.

Я вернулась к столу и написала, что этот человек мне знаком, я рада, что он выглядит здоровым и счастливым. Что еще добавить, не могла придумать и просто ревела над фотографией, как последняя дура.

Света написала, что хочет выслать мне вызов – приглашение. Потом я должна буду отправить в посольство пакет документов, оформить гостевую визу, чтобы получить необходимое разрешение, а в итоге я прилечу в Кельн, где меня встретят и довезут до городка Санкт-Августин, где сейчас живет этот самый Отто.

Я перечитала сообщение несколько раз и ответила, что никакие документы собирать не буду и никуда не поеду, потому что боюсь самолетов и вообще можно прекрасно общаться в Сети. Я отправила эту запись и снова открыла фотографию. Тогда мне в голову закралась мысль, что ему там может быть очень плохо, потому что у него нет паспорта и родных, нет дома и нормальной работы, а значит, он живет на одно пособие по безработице, вероятно, недоедает, потому и худой.

Тогда я поспешно написала новое сообщение:

– Света, никто у тебя из родни в Тюмень не собирается из Германии, я бы Отто передала одну вещь, она очень дорогая, он ее там сможет продать и у него будет хоть сколько-то денег. Это серьги, старый подарок.

Но подруга меня успокоила тем, что господин Грау вовсе не бедствует, у него есть обеспеченные друзья, он приезжал на дорогой машине с шофером. Так что голодать точно не должен, а худой оттого, что долго восстанавливался после болезни, точнее после хулиганского нападения с применением огнестрельного оружия.

– Ася, не волнуйся! Отто сказал, что рана затянулась и почти не беспокоит.

Везет же некоторым. И в то и в другое время у них есть состоятельные родственники, а, значит, должны быть и веселые подруги… Разве ему трудно найти себе в Кельне или где он там сейчас обитает современную хорошенькую немку и жить припеваючи, мемуары писать… «как я в сорок первом с русскими воевал...».

Найдутся у него читатели, не сомневаюсь. И гонорары в редакции получит сполна.

Я злилась на него, а потом опять начинала плакать, не знаю отчего, – это было очень похоже на нервную радость. Главное, он живой, главное, у него есть любимая родина и дом, никто больше не гонит его воевать, теперь он не пропадет и вполне может обойтись без глупенькой русской Аси.

На другой день Света прислала мне еще одну фотографию. Я тоже смотрела на нее долго-долго… И на пояснительную подпись тоже: Франц Вальтер фон Гросс и Отто Грау. На снимке были изображены двое мужчин – ну, Отто здесь даже еще лучше получился, а вот старик – высокий, седой, с морщинистым дряблым лицом.

Как это мог быть Франц? Уму не постижимо! «Ася, я тебя хорошо помнить...»

А потом Грау стал писать мне сам, то есть, он писал печатал по-немецки, а переводчик интернета отправлял адаптированный русский текст. Я читала эти механические, корявые предложения и опять плакала. Все было не то… Зачем нам видеться, теперь уже все иначе, у нас даже не выйдет нормально разговаривать, я не знаю немецкого, а он ни слова не скажет по-русски.

Конечно, мы можем просто друг на друга смотреть, возьмемся за руки как старые друзья. А что потом? Потом будет еще хуже, еще тяжелей, просто невыносимо… Лучше не начинать. Я отвечала сухо, почти официально, а дальше закрывала ноутбук и убегала на улицу, чтобы не сразу читать его новые сообщения.

Через неделю мне позвонила на мобильный одна подруга и уточнила адрес, пообещав приехать с тортиком и поболтать о том о сем, но, видимо, забыла, закрутилась, так мы и не встретились.

Наступил сентябрь. Я вышла на работу и отвлеклась суетой школьных будней. Никто больше не писал из Германии, вот и ладно, вот и хорошо.

На город опустилось «бабье лето», это была самая теплая и солнечная суббота за последние две недели. Я закончила уборку в квартире, приняла душ и теперь собиралась просто выпить чая с малиновым вареньем, что прислали родители. В мою дверь позвонили и, задав вопрос, я услышала знакомый голос Татьяны, которая как-то напрашивалась в гости.

Но распахнув двери я увидела перед собой алые паруса. Отто едва мог удержать в руках огромный корабль – его самого почти не было видно за ним. А рядом раздался недовольный голос Тани:

– Ася, ты уже пусти гостей в дом! Что застыла?

Я попятилась в коридор, и корабль поплыл в мою сторону, раздвигая килем пространство и время. Где-то позади ворковала подруга:

– Ну, вы сами тут разберетесь, мне надо еще дочку из «музыкалки» забрать. Пока-пока! Звони, если одна не осилишь. Хи-хи...

Я растерянно слушала, как Танины каблучки звонко цокают по лестничным ступенькам и, спохватившись, обернулась к гостю. Он без церемоний прошел в комнату, бережно уложил корабль на диван и посадил меня рядом с собой.

– Cuck mal!

Естественно, я ничего не поняла. И вообще, он стал какой-то другой – чужой, красивый, непонятный иностранец. И зачем он приехал? Я его к себе не звала.

Тогда он взял мой указательный палец и провел им по корме корабля, там, где, оказывается, была надпись – Asia+Grau. И улыбнулся… Как раньше. И вдруг громко сказал по-русски:

– Ася! Я забыть дома плеть! Вот парус, нет плеть.

И он так забавно это проговорил, так серьезно и забавно одновременно, что я не выдержала и рассмеялась и уже не могла ничего больше говорить, а он обнял меня, притянул к себе и что-то быстро-быстро забормотал на своем железном языке.

Но я закрыла ему рот рукой, и он только часто моргал и кивал головой в знак того, что согласен молчать. Слова порой только мешают понимать друг друга, есть же еще разговор взглядов и сердец. Вот он не обманет.

А потом мы смотрели в окно на небо, и оно тоже было в алых полосах заката, почти в цвет парусов, которые, наконец-то, добрались до моей далекой гавани. Я не знаю, что у нас получится с Грау. Все очень сложно. Я не собираюсь ехать в Германию, а он, конечно же, не останется здесь. Но я знаю одно.

Если у нас вдруг родится сын, я назову его Виктором. Такое имя есть у нас и у них. Виктор – значит «Победитель», а победителей, как известно, не судят.

И еще…

Мы постараемся, чтобы наши дети выросли добрыми, мудрыми, сильными и, главное человечными. Мы постараемся быть честными с нашими детьми. В одной из своих «Эпитафий войны» (1919) Киплинг написал: «Если кто-то спросит, почему мы погибли, ответьте им, потому что наши отцы лгали нам». Но ведь у каждого своя правда…

Я все же знаю, что высшая правда есть, и она зиждется на мире, гармонии и ценности жизни каждого человека независимо от его расы, национальности и вероисповедания. И такая правда всегда сможет себя защитить. Я в это бесконечно верю. Иначе нельзя...

Регина Грёз (Наталья Гончарова)
"Конфетки, бараночки..."

Глава 1. Семейные тайны

Боженька, когда снова влюблюсь, пошли человека хорошего,

Чтоб в толстовке или косоворотке бродил дубовым рощами,

Квас пил и капли стекали по бороде,

Чтоб и землей и домом и ремеслом владел.

Я бы ему подносила хлеба на вышитом рушнике,

Рядом как приличная баба стояла в храме,

Застилала хрустящими простынями кровать с шарами...

Ника Батхен

Зовут меня Алёна Дмитриевна, прямо как героиню Лермонтова из песни про купца Калашникова. Может, поэтому всегда манила русская старина. Больше всего на свете люблю я книжки читать, протяжные песни петь и всласть целоваться. Еще вкусно покушать люблю и сама хорошо готовлю, но так всякий сказать может, ничего особенного.

В детстве я мечтала поочередно стать певицей, библиотекарем и учительницей литературы. Страсть к пению – это от бабушки Шуры, тяга к книжкам – от папы, он был художником-оформителем в школе и до конца не слишком долгой жизни собирал издания с хорошими иллюстрациями. Очень уважал русскую классику, читал мне вслух Тургенева и Чехова – грустное и смешное. Я по малолетству, может, не все понимала, но привыкла к речи неспешной, обстоятельной и тягучей.

А на уроках подробный разбор знакомых книжек показался скучен, отчего я ворон считала в окне и фантазировала, что будет у меня своя школа и прогрессивная методика, которая приучит современную молодежь Пушкина уважать. Однако пока методику сочиняла, аттестат получила средний, пришлось в колледж поступать, а там поскорей искать работу, чтобы помогать маме. К тому времени мы с ней одни остались, потом дедуля начал чудить и бабушка занемогла.

Так что пришлось мечты мои о детках и школе поглубже запрятать. С поцелуями тоже оказалось не просто. Выбирала долго, приглядывалась, отчего-то рисовался в душе образ мужчины взрослого, рослого, степенного... настоящего хозяина. Чтоб как за каменной стеной.

Легко ли такого сыскать? А молодая кровь играет, темперамент у меня дедушкин, хочется порой головой в омут и чтобы водяным жарко стало!

К тридцати годам хватило в жизни невзгод, а не умею долго тосковать и грустить, гоню печаль задорной песней, приятной книжкой да беседой с интересными людьми.

Рассказ Алёны

Честно сказать, не ожидала, что баба Шура оставит ожогинскую усадьбу мне одной. А уж как мама была разочарована, прочитав завещание! Расстроилась, обиделась, аккуратно всплакнула, чтобы не размазать на глазах краску.

Маме немного за шестьдесят, но еще молодится, потому что есть интересный, состоятельный любовник, который даже иногда замуж зовет. Я его прекрасно понимаю, он старше лет на пять, здоровье подводит, нужна в доме помощница-сиделка. У мамы как раз медицинское образование.

Наверно, она хотела бабушкин домик преподнести в будущий семейный бюджет, как приданое, а теперь придется со мной договариваться. Ничего, свои люди – сочтемся.

Непростой разговор мама начинает первой:

– Алён, ну, скажи, почему она со мной так поступила?

Терпеливо объясняю:

– Что ж тут непонятного? Именно я ухаживала за бабулей, когда она слегла.

– Но я тоже помогала финансово, – спорит мамочка. – Вы ни в чем не нуждались.

– Помню-помню. И предлагаю бабушкин дом продать, а деньги разделить между нами поровну. Все равно не захотим из города перебираться в поселок. Как считаешь?

– Разумное решение, – мама заметно приободрилась. – Других родственников у нас нет. А так буду спокойна, что тебя никто не обманет.

Она многозначительно подмигивает, достает пудреницу с зеркальцем и отходит к окну, чтобы поправить макияж. Я наблюдаю за ней с улыбкой. Мама симпатичная, всегда умела за собой следить. Волосы красит и завивает, недавно сделала татуаж бровей, прошла курс иглоукалывания для повышения стройности и уменьшения аппетита. Посещает спортзал. Одним словом – современная знойная женщина. Мечта престарелых бизнесменов (смеюсь!)

Словно угадав мои мысли, мама вздыхает:

– Алён, ты уж меня прости, но я чего только не передумала за день, боялась, что возьмешь все деньги, укатишь на юг, найдешь горячего кавалера, он тебя обворует и бросит.

– Успокойся, мам! В тридцать лет сложно быть наивной дурехой.

– А когда планируешь разместить на сайте объявление о продаже?

– Уже обзвонила коллег, которые занимаются загородной недвижимостью. Надо скорее решать с домом. Соседка сказала, опять пытались воришки залезть. Кладоискатели чокнутые!

– Слухи живучи, – заметила мама, и я задала самый болезненный вопрос:

– А ты уверена, что дедушка не вернется?

У мамы руки опустились на колени, плечи ссутулились.

– Ох, милая, у меня тоже сердце болит. Старый колдун всегда был на выдумки горазд. Вылезет из реки и потребует свою долю. Может, сменим фамилии, чтобы не нашел, а? Как считаешь, поможет?

– Колдун! – язвительно усмехнулась я. – И ты в эти сказки веришь? Да брось!

– Отец ни дня официально не работал, а жил на широкую ногу. Подозрительно, – шепчет мама.

– Дедуля скупал по деревням иконы и другие старинные вещи, потом продавал любителям антиквариата, имел свои выходы на черный рынок, – неуверенно вспомнила я. – И еще клад нашел, говорят.

– Да-да, за это его и утопили, – вздохнула мама.

Наш дед – Егор Семеныч Третьяков считался в Ожогино неординарной личностью. В быту был строг и скуповат, но любил хорошо выпить и закусить в большой компании, нарядно одеться, погулять с раскрепощенными женщинами. Гордился тем, что предки его были купцами, утверждал, что с детства его донимает неуемный коммерческий зуд.

«Купи на грош, выручи полтину».

С женой своей – нашей бабушкой Шурой, правда, часто ругался, требовал себе больше прав и свобод, мечтал о возвращении эпохи домостроя, когда женщина во всем покорна мужу и не препятствует интрижкам на стороне.

Но семь лет назад в жизни деда произошли крупные перемены. Как-то сердитый после очередной ссоры, он взялся копать на задворках дома глубокую яму под туалет и наткнулся в земле на красную кирпичную кладку. Возможно, в царские времена здесь стоял дом зажиточного крестьянина или лавочника, вот у деда и возникли мыслишки о припрятанном серебришке.

Скоро Егор Семеныч поставил на месте ямы добротную избушку, провел электричество, обзавелся необходимой мебелью и превратился в отшельника. Сутками пропадал в деревянной келье, а бабушка всем соседям говорила, что супруг читает Псалтирь и блюдет строгий пост.

– Грехи замаливает, «Ирод»! – ворчала она на почте, получая скромную пенсию.

Любопытные селяне только диву давались. Подменили бойкого старичка! На улицу носа не кажет, в магазине водочку не берет, одиноких моложавых вдовушек не навещает. И бабуля вдруг стала скрытной, заимела на старости лет шубу из густого светлого меха, на лицо округлилась, в теле поправилась, родне в город продукты машинами отправляет, хотя не держит скота и забросила огород.

Чудеса! На какие, спрашивается, шиши процветают деревенские пенсионеры? Точно, нашли Третьяковы клад. По доносу завистливых односельчан наезжала полиция, с дедом имела серьезную беседу, но никаких улик сокрытия клада от государства не обнаружилось.

Дважды пытались пожилую пару ограбить, забирались в ограду, отравили нашего песика. Стариков спасли решетки на окнах, крепкие засовы и охотничье ружье.

После третьей попытки взлома дед завел парочку свирепых волкодавов, а баба Шура начала жаловаться на сердце. Над усадьбой сгустились тучи.

Я в это время закончила учебу и устроилась работать в риэлторском агентстве «Скворечник», в Ожогино приезжала редко, у мамы закрутился роман с седовласым бизнесменом Виктором – хотелось чего-то в жизни успеть-наверстать.

Бабушка как раз маме свою новую шубу отдала, чтобы сельчанам глаза не мозолить, так мамины городские подруги убеждали, что это натуральный соболь. Каким образом к деду-отшельнику попала столь дорогая вещь? Откуда он брал деревянные бочонки с густым, ароматным медом, тяжелые круги сыра и коробки масла, завернутого в вощеную бумагу? Легче всего было поверить в колдовство-чародейство, а колдуны порой заканчивают плохо.

И вдруг гром посреди пасмурного неба – дедуля пропал! Сначала думали, очередная авантюра. Широкая третьяковская душа под старость захотела праздника и вырвалась из семейных тенет на волю. Погуляет-вернется, как раньше не раз бывало.

Однако заплаканная баба Шура на суде предоставила записку, где дедовой рукой было четко написано:

«Жить нынче скучно и маятно. Кругом притеснения и нападки. Старших не уважают. Власть лютует, народишко чахнет. Экология плохая, еда невкусная. Спешу в райские кущи на орловских рысаках. Шурочка со мной ехать отказалась, не хочет вас бросать, дай ей бог здоровья, страдалице.

Дочь, прости, если обижал. Аленка – внученька родная-любимая, не поминай лихом. Все, что скопил – ваше».

Дедушка всегда претендовал на оригинальность. И напоследок сумел народ озадачить. Местный пьяница Гриша Кочнев на суде заявил, что вместе с Егором Третьяковым пятого мая дегустировал у реки самогон «чище слезы», после чего Егор якобы стал жаловаться на тоску, пошел в сумраке купаться и не выплыл.

Тело так и не нашли, но, принимая во внимание записку и показания свидетеля, через полгода выдали бабушке соответствующую справку. Мы с мамой погоревали и успокоились.

Все-таки дед был самодур и, по большому счету, – эгоист, думал только о себе, бабушку довел до нервного срыва. После его загадочного исчезновения она пережила инсульт и без присмотра уже не могла обходиться. Я забрала ее в городскую квартиру, ухаживала, лечила, пыталась вернуть интерес к жизни. Тихонько расспрашивала о дедушке и соболях…

У меня до сих пор есть сомнения, что он добровольно простился с жизнью, мог просто серьезным антикварам задолжать и сбежать, следы замести.

А мама убеждена, что деда убили бандиты, выпытывая место нахождения клада.

– Скорее бы дом продать и развязаться с этой темной историей. Когда ты наследство оформишь? Только про наш уговор не забудь, не обмани мамочку – все честно пополам.