Текст книги ""Фантастика 2026-197". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

– Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети.

Как же Женя устала от этой фразы. Пока она шла от Кристины до метро, а затем от метро до дома Полины, не переставала звонить сестре. Но итог был всегда один – абонент вне зоны доступа.

«В этом городе быть вне зоны доступа – норма?»

Женя присела на диван в комнате Киры и заставила себя отложить телефон – иначе он бы точно взорвался от перегрева.

Ладони уже не кровоточили, хотя еще немного болели. Но Женя почти не обращала на это внимания.

Когда тело начало колотить от тревоги, она вновь схватила телефон. Только в этот раз собралась звонить не сестре, а другому человеку.

Казалось, гудки шли вечность. Арсений не брал трубку. И тут опять возник этот раздражающий механический голос, только теперь он посоветовал перезвонить чуть позже.

А потом в Жениной голове вновь зазвенел вопль Киры.

«Нет, не может быть: я не могла это слышать и видеть. Человек способен на многое, но не на это!»

Женя будто инстинктивно посмотрела на мольберт с занавешенной на нем картиной. Из груди вырвался странный хрип – не то отчаяния, не то осознания того, что сюрреалистичные глаза – не просто картина, а нечто, способное влиять на людей. Почему – оставалось загадкой.

Женя закрыла глаза и облокотилась на спинку дивана. В голове вихрем кружили мысли, которые хотелось отогнать рукой, как надоедливую мошкару. Прикусив до крови нижнюю губу и совершенно не замечая этого, Женя принялась рассуждать.

«Если с Кирой что-то случится, я этого не переживу. Так должна ли я сейчас злиться на сестру? Обижаться на то, так подло она со мной обошлась? Ненавидеть за то, что присвоила мое творчество? Но если с ней что-то случится… Какое вообще имеет значение искусство, если я лишусь сестры?! – Женя сдавила пальцами виски. – Во всем, что сейчас происходит, виновата эта картина. Даже подлое поведение Киры – из-за нее. Полина ведь делала акцент на том, что во многом виновата работа Калверта Телфорда, который писал под неприятным, вызывающим мурашки псевдонимом Скарабей. Плевать мне на то, что у египтян этот жук был божественным. Это жук… противное насекомое!»

Перед глазами замелькали воспоминания: первый штрих, первый мазок краской, первый хвалебный отзыв от одноклассницы, сжигающее желание посвятить творчеству всю свою жизнь. Усердная работа, неудачи, маленькие победы и снова провалы. Кривые линии, дисбаланс в красках, поиск своего стиля. Поиск, который еще продолжается и непонятно когда закончится.

Жене еще сильнее захотелось поговорить с Арсением. Казалось, только он сможет понять и принять ее мысли.

Она открыла глаза и вновь взглянула на картину, скрытую за черной тканью. Не обязательно было видеть работу Скарабея. Убийственная энергетика темного искусства ощущалась даже сквозь плотную ткань накидки.

Если искусство может убивать, то перед Женей находился яд. Не пистолет, не нож, не стрелы. Яд, который уничтожает тягуче-медленно, почти доводя до сумасшествия.

Женя встала и подошла к подоконнику, досконально осмотрела его, надеясь найти что-то, чего она еще не видела. Вновь перебрала все тетради, записные книжки и листочки сестры.

На подоконнике были разбросаны самые разные кисточки, масляные краски, чистая палитра, стаканчик для воды и сухие платочки. Среди всего этого внимание привлекал только один инструмент – будто бы старинная кисть.

Женя взяла ее. Та была длинной – чуть больше двадцати сантиметров, – с острым концом и жестким ворсом, который при аккуратном надавливании раскрывался, словно бутон красной розы, и становился мягким, как кошачий хвост. По телу пробежали мурашки.

Никогда прежде Женя не испытывала такую тягу к рисованию, как в этот момент. Все ее нутро оживилось, когда она увидела заветные художественные принадлежности. Не помня себя, она достала из шопера бутылку с водой и вылила ее остатки в стаканчик. После нашла у сестры чистый холст, схватила черную и желтую краски, выдавила их на палитру. Прежде чем взяться за работу, Женя сняла с мольберта картину Скарабея, прислонила ее к стулу, а уже потом начала рисовать свою. И рисовать именно египетской кистью.

Женя рисовала страстно, резко. Она думала не о сюжетной композиции, не о том, что хотела изобразить, и даже не о том, как правильно нужно класть краску. Она забыла обо всем и воссоздавала на холсте лишь то, что терзало ее душу. Темнота, желтые нечеткие фары и крик. Вопль сестры. Помогите. Его она изобразила серым цветом: тонкая линия, которая тянулась из одного конца холста в другой. Болезненная, мрачная, нереальная.

Говорят, звук невозможно нарисовать. Музыку не получится воссоздать на полотне. Но, глядя на тонкую серую линию, Женя слышала голос сестры так отчетливо, будто та все еще кричала у нее в голове.

Когда закончила, отошла на три шага назад и оценивающе посмотрела на получившуюся картину.

– Ну вот мы и докатились до экспрессионизма, – вздохнула Женя, аккуратно вытерла ворс кисти о бумажную салфетку и поместила в специальный раствор.

Закончив уборку, вновь вернулась к холсту.

Это была ее первая картина за долгое время творческого застоя. И именно эта жуткая работа, вскоре получившая название «Автокатастрофа», казалась если не совершенной, то как минимум достойной. Жене даже почудилось на мгновение, что она нашла свой стиль. Впервые в жизни она создавала картину, не думая о том, что до нее кто-то уже мог изобразить нечто подобное. Ни Ван Гог, ни Ренуар, ни Мунк, ни Дали, ни Фрида Кало.

«Автокатастрофа» принадлежала лишь ей.

Устав, Женя уснула прямо на нерасправленном диване. Она забылась глубоким сном, совсем позабыв об Арсе и несостоявшихся звонках ему, а он так и не дал о себе знать. Возможно, это было к лучшему. Вместо того чтобы перекладывать боль и тревогу на плечи друга, Женя выплеснула их через краски на шершавый холст. Она отдала страх полотну и только поэтому могла теперь спать спокойно и безмятежно.

Кисточка, которая помогла эмоциям найти выход, стояла вдали от своих сородичей, погруженная в стакан с растворителем. Из-за усталости Женя не заметила, что не вся черная краска смылась – кое-где остались ее вкрапления. На инструменте начали проступать ранее невидимые инициалы: «D. T.».

Их будто выцарапали. Только в отличие от египетских символов, украшавших ручку, они казались намного свежее: словно появились тут не сотни лет назад, а в начале XX века.

Арсений зашел в квартиру, когда уже перевалило за полночь. Вместе с ним из подъезда пробрался запах сырости и канализации.

Он устало стянул туфли, оставил на полу в прихожей серый кожаный рюкзак и сразу отправился на кухню. Раковина ломилась от грязной посуды, на столе и подоконнике валялись обертки от конфет, печенья и пустые коробки от еды быстрого приготовления.

– Федя, сколько раз я говорил тебе: «За собой нужно убирать!» Почему ты снова насвинячил?

На возмущения Арсения никто не ответил. В двухкомнатной квартире стояла мертвая тишина, будто она была абсолютно пустой. Однако Арсений точно знал: его приятель, с которым он жил из соображений экономии, лежал в своей кровати под толстым одеялом и с беззаботным видом смотрел юмористические ток-шоу в интернете. Естественно, в наушниках.

Федя Тарасов, щуплый двадцатилетний юноша, к уборке относился так же небрежно, как и к собственной жизни. За свое недолгое студенчество он успел сменить направление трижды: сперва поступил на исторический факультет, потом перевелся на факультет искусств, но вскоре понял, что это не его, и с нового учебного года решил попробовать себя в драматургии – на этот раз заочно. Федя любил театры и считал, что его призвание – анализировать людей и показывать их пороки на сцене. Иногда казалось, что он никогда не остановится в коллекционировании специальностей и всегда будет готов разочароваться в одной из них.

Арсений с ним познакомился много лет назад на просторах интернета. Оба оказались втянуты в дискуссию на тему кино. Там-то и выяснили, что их вкусы во многом схожи. Да и вообще – они легко нашли общий язык. Как только Федя узнал о возвращении Арсения в Россию, сразу предложил снимать квартиру, в которой жил, напополам. Того это устроило – меньше мороки с жильем, плюс под боком интересный собеседник.

«Только свинячит без конца», – думая о перепутьях судьбы, вздохнул Арс.

И, не надеясь дождаться хоть какой-нибудь реакции от приятеля, одной рукой собрал со стола весь мусор и выбросил в мусорное ведро, а следом налил воду в чайник.

– Где спички…

Не сразу найдя, чем зажечь плиту, Арсений пару раз тихо выругался. Сам он никогда не был чистюлей и педантом, но после совместной жизни с Федей его привычки заметно изменились – он ненавидел беспорядок и постоянно раздражался, когда не мог найти вещь на привычном месте.

Только когда Арсений освободил подоконник, его поиски увенчались успехом. Как он и предполагал, коробок спичек лежал под грудой мусора.

Арсений поставил чайник и пошел в комнату, чтобы переодеться. Сидеть на кухне в одежде, в которой он встречался с богатейшими коллекционерами, казалось безумием.

– О, ты пришел! – послышался голос из-под одеяла, когда Арсений включил общий свет и подошел к шкафу. Несмотря на две комнаты, место для гардероба было только одно.

– Почему ты снова не убрал за собой? На кухню зайти невозможно, – не поворачиваясь к соседу, спокойно сказал Арсений.

– Я устал. Представляешь? Пришел с работы и устал.

Федя уже больше месяца работал администратором в отеле. Он считал, что эта деятельность приближает его к обычным людям, о которых он хочет писать. До этого Тарасов полгода подрабатывал бариста, а еще ранее – уличным экскурсоводом, рассказывал об истории питерских зданий и людях, что дали им жизнь. Он относился к каждой постройке как к живому человеку, про себя называя дату закладки первого кирпича днем зачатия, а дату ввода в эксплуатацию – днем рождения.

– Впрочем, как и всегда.

Арсений снял с себя черные брюки и белую рубашку с короткими рукавами, кое-где мокрую от дождя. Переодевшись в домашние бриджи и футболку темно-бордового цвета, он стал похож не на художника и арт-дилера, а на молодого Паоло Мальдини, итальянского футболиста.

– Чего ты вечно как мамочка, – зевая, сказал Федя. – Мы мужчины. У нас в крови охотиться, а не убираться.

– Скажи это своей девушке, и она явно станет твоей бывшей. Хотя о чем это я? У тебя нет девушки. Интересно почему? Наверное, все дело в твоем представлении о жизни, – ухмыльнулся Арсений, закрывая шкаф с одеждой. – У нас тут не первобытное общество, да и ты не свинья, чтобы свинарник вокруг себя строить.

Арсений развернулся к соседу и скрестил руки на груди. Из-под одеяла выглядывала кудрявая рыжая макушка, ярко-зеленые глаза и конопатый нос.

– Оставляй мысли о прекрасном на работе, а тут – обычная квартира, не Эрмитаж, – заметил Федя, выбираясь из кровати. Хотя еще секунду назад казалось, что одеяло придавило парня и не выпускало его на свободу. – Лучше скажи, ты чайник ставил? Я два часа придумывал пьесу, устал ужас как. Хочется горячего. Может, новые мысли появятся.

Арсений уже хотел было ответить, что чай никак не влияет на появление новых мыслей, но тут на кухне раздался протяжный свист.

– О, поставил! – Федя надел тапочки и пошел на кухню, почесывая затылок.

На его предплечье прослеживалась крупная татуировка – компас, в котором прорисовывались книги, кофейные зерна, ноты. Среди всего этого можно было также найти предметы из романов о Гарри Поттере: золотой снитч, Дары смерти и медальон Слизерина. Арсений в шутку называл эту татуировку «кошмаром минималиста», а Федя заверял, что она олицетворяет его внутренний мир.

– Заварить чай? – спросил Федя, когда на кухню с ноутбуком в руках зашел Арсений.

– Не, я кофе буду.

На столе уже стояли две чашки – одна из прозрачного стекла, другая – с логотипом отеля, в котором работал Федя. Во второй дымился кипяток и плавал черный чайный пакетик, источающий немного терпкий аромат бергамота.

– Себе сам нальешь. Я не знаю, сколько ложек тебе накладывать.

Арсений оставил ноутбук на столе, а сам достал из верхнего шкафчика растворимый кофе, насыпал в прозрачную чашку две ложки, залил их кипятком и сел напротив Феди. Медленно помешивая напиток одной рукой, второй открыл ноутбук и ввел пароль.

– Что, даже не попьешь спокойно? – отхлебнув жидкости, спросил Федя. В его руке откуда ни возьмись появилось сахарное печенье. Когда он успел достать новую упаковку из шкафчика, оставалось загадкой.

– Мне нужно кое-что найти, – задумчиво произнес Арсений, склонившись над ноутбуком.

– Что-то важное?

– Да.

– Может, тебе помочь?

– Не думаю, что у тебя получится.

Закатив глаза, Федя продолжил с удовольствием пить чай, изредка поглядывая на задумчивого друга. Тот уже открыл браузер и продолжил читать заметку культурного обозревателя, на которую наткнулся, пока ехал в автобусе. Текст «Таинственные картины и их художники» был посвящен сюрреалистам тридцатых годов. Арсения больше всего интересовал абзац, рассказывающий о частной жизни Калверта Телфорда.

Быстро пробежав по нему глазами, он узнал, что молодой живописец вел весьма разгульный образ жизни: его часто встречали на богемных вечеринках в сопровождении взрослых обеспеченных дам. С вечеринок он уезжал пьяным – отношения с алкоголем у Калверта были весьма сложные.

«Стоит ли винить художника в подобном образе жизни, ведь складывается впечатление, что бо́льшая часть картин была создана в период, когда он, как говорится, не просыхал. Его пагубная привычка – проклятие и благословение для него и для нас, его почитателей», – говорилось в статье.

– Вот так рисуешь, отдаешь душу творчеству, а в заметке про тебя пишут, что ты всего лишь алкаш. Ну и где тут мистическое ядро статьи? Полный бред…

Арсений в отчаянии захлопнул ноутбук и посмотрел в окно.

– Ты о чем? – подал голос Федя, который все это время листал в телефоне ленты соцсетей.

– Меня интересует один художник. Точнее, интересует то, чего я о нем еще не знаю. Но вместо интересных статей мне попадается всякая мишура вроде того, что я только что прочел. Никакой конкретики. Вот каким образом он связан с Египтом, а?

Молодой человек задал вопрос в пустоту, даже не надеясь, что его беззаботный сосед сможет на это что-то ответить. Но тот заметно оживился, услышав название любимой страны.

– Египет? С чего вдруг тебя заинтересовал Египет?

– Один художник поместил анх на свою картину. И явно не просто так. Я пытаюсь найти в этом смысл.

– Слушай, так покажи эту картину мне. Я что, зря целый год учился на истфаке? Заметь, я не прогулял ни одной пары по всеобщей истории, а Древним Египтом был просто покорен. Даже думал, если не отчислюсь, стану египтологом. Столько всякого перечитал поверх программы!

Федя говорил тоном знатока. Арсений не сдержался и с удивлением спросил:

– И сколько же папирусов и наскальных рисунков вы, мой дорогой товарищ, успели изучить?

– На самом деле не очень много. – Федя поджал губы и заметно погрустнел, но быстро оживился: – Все равно показывай!

Арсений нашел в сети таинственную картину Калверта и повернул экран к Феде. Парень придвинул его поближе и стал всматриваться в детали рисунка. Чем дольше он смотрел на электронный холст, тем заметнее пролегала складка на его лбу.

– Чува-а-ак, – протянул Федя, поднимая взгляд на Арсения. – Почему все это время ты не говорил, что живопись – это так интересно? Я проучился в Мухе[22] 22
  Санкт-Петербургская государственная художественно-промышленная академия имени А. Л. Штиглица. Сокращенно ее называют «Муха».


[Закрыть] на факультете искусств несколько месяцев, изучал теорию и историю искусств, но так и не полюбил мазню. Не, я знаю, что все художники вкладывают особый смысл в свои работы… но тот, чью картину ты мне сейчас показал…

– Какой смысл? – заинтересовался Арсений.

– Ты не знаешь даже элементарных вещей?! Друг, это школьная программа по истории!

– Видимо, забыл, – нервно пробубнил Арсений, почувствовав, как щеки опалило смущение.

Ему было непривычно находиться в компании человека, который в чем-то разбирался лучше него. Арсений привык объяснять, но никак не слушать объяснения других.

– Что ж, бывает.

– Федор, ну? Какой смысл в картине? – раздраженно спросил Арсений.

– Смотри, во-первых – это глаза. У египтян глаза играли большую роль. Вспомни «глаз Гора» – амулет от злых духов. В мифологии говорится, что это левый глаз, который в схватке выдавил Сет. Сейчас не будем углубляться в подробности, но еще момент: левый глаз Гора египтяне олицетворяли с Луной, а правый – с Солнцем. Художник, как я понял, нарисовал на одном лице мужскую половину и женскую, что тоже можно отнести к Луне и Солнцу. Это как инь и ян – противоположности, которые не могут существовать друг без друга. Это сила. Огромная сила. И именно она заключена в картине.

– Хм-м-м, сюрреалисты часто рисовали глаза. Они считали, что через них можно познать человеческую душу.

– Я плохо разбираюсь в направлениях живописи, но у египтян глаза имели почти такое же объяснение. Ты знал, что они не просто так подводили их черной краской? Они считали, что стрелки защищают их от порчи и не дают темным силам проникнуть в тело, потому что были уверены – путь к душе лежит через глаза.

Федя поджал губы и внимательно посмотрел на Арсения:

– Даже моя бабушка всегда говорила: «Глаза человека – зеркало души». Это тоже отсылка к нравственности. По глазам можно узнать все: от настроения до жизненной позиции.

– Хорошо, с глазами определились. Теперь анх.

– Тут просто. Глаза олицетворяют душу, а анх говорит о том, что она имеет вечную жизнь, – пожал плечами Тарасов.

– То есть художник имел в виду, что душа бессмертна и что она может принимать разные обличия в своих перерождениях. Может проживать мужскую жизнь и женскую. В отличие от тела, душа не умирает, – задумчиво протянул Арсений, глядя в пространство.

Арсений никак не мог до конца сформулировать мысль – та постоянно ускользала от него.

– Да, она может существовать вечно.

– Вне зависимости от того, где именно находится, – продолжал рассуждать Арсений.

Если Федя думал, что его сосед разговаривает с ним, то глубоко заблуждался, – тот вел диалог с самим собой, всего лишь время от времени прислушиваясь к словам приятеля.

– Эм, наверное.

– Душа бессмертная… Глаза на картине – олицетворение души. Все это, как печатью, отмечено египетским знаком анх. При этом египтяне – одни из самых загадочных людей мира.

– Да. Их магия, погребальные обряды – что-то с чем-то, – спокойно ответил Федя, жуя печенье.

Арсений не смотрел на соседа – он буравил остекленевшими глазами пол, все еще надеясь поймать ускользавшую мысль. Внутри нарастал гнев, органы будто разом начали беспокойно зудеть. Их хотелось расчесать, разорвать в клочья. Последний раз он чувствовал такой непрекращающийся зуд, когда в восемь лет болел ветрянкой.

Сафонов понимал, что рассуждения ведут его в верном направлении, но как же его бесило, что он не мог ухватиться за самую суть!

– Да чтоб тебя!

Арсений ненавидел, когда чего-то не знал или не понимал. В такие моменты его кожа покрывалась красными пятнами. Хорошо, что обычно никто не видел, как грудь из-за крайнего нервозного напряжения окрашивалась в цвет раскаленной лавы.

– Египтяне на самом деле были безумные, – продолжал буднично рассказывать Федя, облизывая крошку от печенья с бледных тонких пальцев, – не удивлюсь, если они могли спокойно заключить душу в предмет благодаря своей магической бурде.

– Бурда, – раздраженно хмыкнул Арсений, совсем не вслушиваясь в то, что ему говорил приятель. – Если магия для тебя бурда, так выведи с руки поттеровские рисунки.

Федя перевел взгляд на свою руку и произнес:

– Э, нет. Ладно, про бурду я зря сказал. Но факт остается фактом: египтяне очень загадочные. Это же касается их предметов и тем более символов.

– Возможно, ты прав.

– Поэтому символ на картине не просто так там изображен. Я бы не относился к нему так, как ты.

– А как я отношусь? – Арсений резко поднял глаза на Федю. В них по-прежнему бушевал тайфун.

– Поверхностно. Ты обходишь анх стороной. Отбрасываешь, как ненужную информацию. Отбрыкиваешься от нее, как от заразы. Возможно, да, это зараза. Но не такая посредственная, как ты считаешь. Не надо копать далеко, когда все находится на поверхности, понимаешь? Не надо усложнять себе жизнь, когда можно ее упростить. Уже найдя клад, ты зачем-то продолжаешь рыть яму, Арс!

Спокойный тон Феди сменился на грозный. Создавалось впечатление, что нервозность Арсения передалась и ему.

– Еще какую метафору подберешь? – приподняв бровь, спросил Арсений.

– Больше – никакую.

– Благодарствую. – Арсений встал со стула, захлопнул ноутбук и заметил, прежде чем уйти к себе: – Да, и прибери за собой крошки и фантики. Терпеть не могу беспорядок.

– Да, мам, – послышалось в ответ.