Текст книги ""Фантастика 2026-197". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

Соавторы: Регина Грез,Клим Руднев,Татьяна Ван
сообщить о нарушении

Текущая страница: 196 (всего у книги 287 страниц)

– Не смотри так на людей, Дебра. Это подозрительно. Ты можешь привлечь внимание констебля, и тогда нам несдобровать.

Или:

– Дебра, будь сдержаннее. Это просто светофор. Ты же читала о них в газетах.

Да, я о многом знала. Меня нельзя было назвать дикаркой, да и на дитя джунглей я мало походила. Калверт делился со мной информацией: рассказывал о своей школе, приносил газеты и журналы, брал для меня книги в библиотеке. Я была достаточно неплохо, как для самоучки, образованна.

И все же: увидеть все то, о чем ты раньше только читал, было невероятно.

– Ты сам настоял на этом, – заметила я на очередное наставление брата, чувствуя, как грудную клетку распирает от счастья.

Вскоре, не в силах больше сдерживаться, я разрыдалась.

– Спасибо, брат. После такого путешествия я напишу сотню… нет, тысячу… миллион новых картин! Новый импульс рождает новые произведения! – шептала я, глядя на Калверта, позабыв, что всего лишь пару часов назад сомневалась в этой затее.

– Ну, тихо-тихо. – Калверт похлопал меня по спине, бросая тревожные взгляды на кэбмена. Тот время от времени странно косился на нас, хотя я говорила шепотом. – Не говори так уж громко о картинах.

– Он все равно не понимает, о чем я.

В ответ брат поджал губы.

* * *

Когда мы оказались на выставке, я остолбенела, не веря своим глазам. Повсюду висели мои картины! Чтобы успокоить разгоравшийся в душе вулкан, я начала вспоминать, когда была нарисована та или иная работа: вот эта шесть месяцев назад, эта – четыре, а эта и вовсе самая свежая – краска высохла только недавно.

– Господи…

– Только не упади, – улыбнулся брат.

На мои картины приходили смотреть даже ночью. Люди разных возрастов ходили от одной работы к другой, разглядывали все до мельчайших подробностей. Одни дискутировали, другие не могли подобрать слов восхищения. Когда мимо нас проходили трое юношей (примерно нашего с братом возраста или даже чуть старше), один из них выпалил:

– Я так поражен, я так рад, что подобное яркое творчество существует в нашем сером и однообразном мире!

А потом говоривший увидел нас с Калвертом и замолчал.

Мне тут же захотелось спрятаться, слиться со стеной, но в следующий миг я осознала: молодой человек смотрел не на меня, а на моего брата! Смотрел с таким подобострастием, которое человек может выказывать лишь королю. Было в его взгляде что-то… услужливое?

– Неужели это вы? Какая честь! Я так восхищен вами! – тут же сказал молодой человек.

К нему присоединились его друзья. Все трое пожали Калверту руку, продолжая осыпать комплиментами. Я все это время стояла рядом и пожирала глазами происходящее, не понимая, что чувствую. Обида смешалась с удивлением и раздражением. Мне впервые захотелось, чтобы за искусство поблагодарили именно меня.

– Удачи в творчестве, Скарабей.

Когда юноши попрощались, я вздохнула от облегчения.

– Пошли в центр. Именно там нужно стоять, чтобы ощутить весь масштаб выставки, – сказал брат и взял меня за руку.

Он очень уверенно пошел к цели, я же боязливо ковыляла за ним – мне становилось страшновато из-за пусть небольшого, но все же скопления людей.

– Марго, ты только посмотри. Ну что за фантазия… человек, что нарисовал это, обладает божественным даром видеть людей насквозь. Это ведь не просто картинки. В них огромный смысл.

Говорили слева. Высвободив руку, я повернулась всем корпусом на голос и увидела молодого мужчину в костюме.

– Потрясающе. Просто нет слов. И какая сильная рука это писала. Такая живопись – глоток свежего воздуха. И ведь юноша молодой. Поразительно…

И он зааплодировал. Стоял и сотрясал своими хлопками выставочный зал. Другие люди, которые пришли посмотреть на мои картины, подхватили его и тоже принялись хлопать.

Меня затрясло. Да так сильно, что я бы упала, если бы меня не подхватил Калверт.

– Да к нам же пришел сам художник! – вдруг выкрикнул кто-то.

Все обернулись, и аплодисменты превратились в сокрушающие овации. На какой-то момент мне показалось, что они приветствуют меня; так радуются моему присутствию. Но все было иначе…

Когда все эти восторженные люди направились к нам, меня охватил настоящий ужас.

– Брат, пошли отсюда. Мне плохо, – просипела я, чувствуя, как платье прилипло к спине от пота, а горло сдавило от паники, сердцебиение участилось и ноги затряслись.

Я задыхалась от ощущения приближающейся смерти: каждый человек в зале казался хищником.

– Дебби, – рассмеялся Калверт, – что с тобой? Дыши! Все в порядке.

Он хотел было взять меня за руку, но не успел. Меня оттеснила толпа. Они толкались, пробираясь к Калверту.

– Не мешайтесь, мисс! – кто-то выплюнул мне в лицо.

Перед глазами все поплыло. Калверту аплодировали так громко, что у меня заложило уши. Вскоре я оказалась около стены, рядом с одной из картин, – а брата в это время обступили со всех сторон. Омерзительное зрелище. Я была изгоем. Одинокая фигура, которая оказалась рядом с громкой толпой.

– Вы гений, гений! Лучший художник нашего времени! Браво!

Я закрыла глаза и тихо заплакала.

Мне хотелось заткнуть еще и уши, чтобы не слышать восторженные возгласы, но я не успела этого сделать. Кто-то аккуратно коснулся моего плеча. Когда я встрепенулась и распахнула глаза, передо мной стоял молодой мужчина. Тот самый, что увидел смысл в моих работах.

– Вы пришли с этим художником, верно? Вас так бесцеремонно разлучили с ним. – Он качнул головой в сторону толпы. – С вами все хорошо?

Я окаменела. Еще никогда прежде мне не доводилось разговаривать с посторонними.

– Мисс?

Найдя в себе силы, я кивнула, мысленно моля брата вернуться ко мне как можно скорее и увести отсюда. Я уже тысячу и один раз пожалела, что согласилась на всю эту авантюру с выходом в свет.

– Ох, а вот и я, – засмеялся Калверт, схватив меня за руку. Он испытующе посмотрел на молодого мужчину и произнес: – Спасибо, что присмотрели за моей…

Брат прикусил язык и напряженно вдохнул через нос.

– Не за что, мистер Телфорд. Позвольте пожать вам руку, я восхищаюсь вашим талантом.

И снова – мужчина явно немного старше Калверта, а смотрит на него чуть ли не с благоговением.

– Э-э, спасибо…

– Теобальд Фрипп, поэт. Но можно просто Тео.

– Очень приятно. – Калверт ответил на рукопожатие.

– А вы, мисс? – Тео посмотрел на меня. Калверт заметно напрягся.

– Дебра Телфорд, кузина Калверта, – мягко сказала я, не понимая, каким образом мне удалось скрыть в голосе дрожь.

Брат нервно кашлянул.

– Очень приятно. – Он посмотрел на мою руку в перчатке. И тут я поняла, что должна протянуть ему кисть для поцелуя. Обычно так делали дамы в прочитанных мною книгах.

Я начала медленно поднимать руку. Калверт незаметно встал мне на ботинок, требуя прекратить «этот цирк». Я не сомневалась, что именно так он назвал бы всю эту ситуацию.

Тео опалил мою руку горячим дыханием. Я замерла, прислушиваясь к себе – тело все еще дрожало, но уже не от страха.

– И мне очень приятно с вами познакомиться, – сдавленно сказала я.

– Спасибо, но нам пора. Дела. – Калверт поклонился нашему новому знакомому и потащил меня к выходу.

– Спасибо, что спас, – прохрипела я, когда мы отошли от Тео.

Калверт ничего не ответил. С ним было что-то не так.

– До встречи! – крикнул нам вдогонку поэт.

Когда мы сели в кэб, сердце у меня стучало как ненормальное, а щеки пылали.

– Ты с ума сошла? – шикнул на меня Калверт. – Нас могли раскрыть.

– Как? – опешила я. – И вообще – это не я тебя бросила, а ты меня. Меня чуть удар не хватил, пока ты купался в лучах славы.

– Куда едем? – спросил кэбмен.

Калверт продиктовал адрес нашего дома.

– Разве ты не хотел в паб? – удивилась я.

Признаться, я была рада вернуться домой, в безопасность моего чердака, к любимым холстам и краскам. Но то, что Калверт позволил себе решать за нас обоих, что он лишил меня права голоса… это было возмутительно! А что, если я не хотела домой?

– Никаких пабов. Не хватало еще того, чтобы ты и там завела новые знакомства. Зачем ты вообще сказала ему свое настоящее имя?! Разве я тебя за этим брал с собой? Я думал, что ты будешь молчать! Нас могли раскрыть!

Глаза Калверта сверкали неподдельной злостью, лицо побагровело, на шее билась жилка. Он с силой ударил кулаком по колену… Мне снова показалось, что рядом сидит помолодевший отец.

Через пару мгновений брат преобразился: выдохнул и умоляюще на меня посмотрел.

– Дебби, прости, я… Конечно, ты имела право разговаривать. Просто я тревожусь о тебе, понимаешь? Сейчас нам действительно лучше вернуться домой.

Я ничего не ответила и отвернулась к окну. В горле запершило, а глаза защипало от подступающих слез.

Больше мы не произнесли ни слова, а едва вошли в дом, я поднялась на свой чердак, заперлась и, не снимая наряда, упала на кровать.

Меня душили рыдания. И злость. И зависть. И обида. Никогда прежде я не плакала так, как в ту ночь. Минута за минутой, час за часом я вспоминала, как зрители на выставке рукоплескали моему брату; обожали моего брата; нуждались в моем брате. Даже этот поэт… Теобальд… Тео… восхищался умом моего брата. Но это был ум не Калверта, а мой! Мой!

Я уснула ближе к рассвету, впервые пожалев, что отдала брату свою личность и свое творчество. Теперь я возжелала, чтобы боготворили не его, а меня!

Понимаешь?

8

«Понимаешь?»

Женю обдал лютый холод – будто она в одном нижнем белье стояла на вершине Эльбруса.

Дебра еще не обращалась к ней. Она говорила, говорила и говорила. И делала это вроде как в пустоту, не адресуя рассказ конкретно Жене. По крайней мере, так сперва казалось.

Это было похоже на чтение книги от первого лица. Ты впитываешь мысли и чувства персонажа, но при этом знаешь, что он обращается не к тебе, а ко всем возможным читателям. Но стоит осознать, что герой романа говорит именно с тобой – только с тобой; что он знает, о чем ты думаешь и что чувствуешь; что он видит твое лицо и твои эмоции… И вот тогда становится по-настоящему жутко.

«Понимаешь?»

Женя думала, что ее уже невозможно удивить. Но нет – одна маленькая деталь вырвала ее из другого времени.

Она еще не закончила картину, поэтому, глубоко вздохнув и успокоившись, продолжила рисовать. Удивительно, но силы все еще были. Спать совсем не хотелось.

Стоило Жене вернуться к мольберту и показать, что она готова к работе, – мисс Телфорд снова заговорила.

9

После той роковой ночи я погрузилась в живопись как ни в чем не бывало, хотя внутри накрепко засела обида, перерастающая в ярость. Я уже злилась на всех и на вся, в том числе и на невозможность выйти из комнаты. Бог тому свидетель: раньше меня тяготило затворничество раз в несколько лет, после первой вылазки – постоянно. Улица стала настоящей одержимостью, более я не могла жить без нее.

Я перестала страшиться того, что происходит снаружи. Даже начала планировать новую поездку на выставку, но уже без брата.

«Нет ничего проще – поймать кэб, доехать до выставки, насладиться издалека посетителями и вернуться».

Сложность была только в одном – меня запирали. Хотя и тут я придумала, что нужно сделать.

Отношение к деньгам у Нормы было простым – брать, когда дают. Благодаря брату я смогла скопить какую-никакую сумму (он давал мне деньги «на всякий случай»). Их хватило бы и на дубликат ключей, и на гробовое молчание мисс Нормы, которая к тому времени работала у нас то ли домоправительницей, то ли кухаркой. И я не прогадала: карлица помогла мне, но своим принципам осталась верна – плюнула мне в ноги, когда передавала связку.

– Ничего в тебе не меняется, – хмыкнула я.

– Иди к черту, – процедила она и, получив вторую часть оговоренной суммы, вышла вон.

– И на том спасибо.

Норма не закрыла дверь. Я подошла, вставила ключ, повернула его, и замок щелкнул.

* * *

Так я начала гулять, переодевшись в мамины вещи. Ловить кэб и уезжать от дома не решалась, поэтому просто прохаживалась неподалеку. Чаще всего после трех часов ночи. Я заприметила, что это было самое тихое время суток. Время, когда Дебры с заячьей губой не существовало. Была лишь странно одетая девушка.

Я выходила на улицу, повязывая платок таким образом, что мир мог лицезреть лишь мои глаза: концы я закрепляла брошью на голове – получалось, что ткань закрывала и верхнюю, и нижнюю части лица.

После этих небольших вылазок я подходила к зеркалу и рассматривала свое отражение. Тогда я впервые начала задумываться о несправедливости. Раз за разом я вопрошала Господа: «Почему ты создал меня такой?» Иногда мне и вовсе казалось: будь у Калверта брат, страшная болезнь обошла бы его стороной. И стоило лишь раз подумать об этой теории, как я уверовала в нее.

* * *

В одну из таких ночей я снова встретила Теобальда. Тогда я впервые рискнула и отправилась к Темзе в кэбе. Когда моя прогулка вдоль реки подходила к концу, возле меня остановился автомобиль. Из него вышел молодой мужчина. Я испугалась и отвернулась к воде, сделав вид, будто наслаждаюсь ее красотами.

– Дебра? – послышался удивленный голос за спиной. – Дебра Телфорд? Это ведь вы?

Я оглянулась. Тео смотрел с надеждой.

– Да, – с опаской произнесла я.

– Ну конечно, я так и думал. За последние месяцы я не видел ни у одной девушки такого платья, как у вас.

– С ним что-то не так? – Я попыталась осмотреть себя, решив, что порвала ткань или испачкалась.

– Нет, что вы, с вещью все хорошо. – Тео подошел ближе. – Просто наряд у вас такой… необычный. Моя мама в таком ходила. Раньше были безумно красивые платья.

– Спасибо, – только и смогла ответить я.

– А почему вы гуляете здесь ночью? И почему вы снова прикрываете лицо? И еще так интересно повязали платок… прямо как таинственная египтянка-мусульманка.

– Все в порядке.

– Вас не подвезти? – Тео указал на машину, что ожидала его. Дверь у пассажирского места была распахнута. – Мы с сестрой возвращаемся с вечеринки. Могли бы и вас отвезти домой.

Я прикусила нижнюю губу. Доехать в его машине до дома было заманчивой идеей, потому что за последние полчаса по дороге не проехало ни одного кэба, а совсем уж к незнакомцам я садиться не собиралась.

– Дебра? Вы меня слышите?

– Да… конечно… Я буду вам признательна за помощь.

Через пару минут мы уже катили по мостовой. Молодой человек устроился впереди, а я сидела рядом с его спутницей.

– Добрый вечер.

– Здравствуйте, – улыбнулась мне темноволосая и кареглазая девушка. – Меня зовут Камилла.

Когда я подходила к машине, я была уверена, что промолчу всю дорогу: не буду ни на кого смотреть, не буду ни с кем разговаривать. Постараюсь быть невидимкой. Но, стоило сестре Тео произнести несколько слов, я резко повернулась к ней и уставилась с таким бесстыдством, что, думается, невероятно смутила молодую особу.

Камилле было не больше семнадцати лет, как и мне. В легком бежевом платье, с идеальной прической и слегка румяными щеками она смотрелась восхитительно. На какой-то момент мне показалось, что девушка – героиня картины прерафаэлитов. Она так напоминала мне маму…

– Очень приятно. Я – Дебра, – просипела я.

– Взаимно, – снова улыбнулась девушка. – У вас очень красивое имя, мисс Дебра, – заметила она, а я тут же смутилась.

– Вы правда так считаете?!

– Конечно.

– А что, кто-то думает иначе? – подал голос Тео.

– Мой кузен Калверт хотел бы, чтобы я представлялась как-то иначе, – призналась я, все еще не забыв обидный пассаж брата в мою сторону на той выставке.

– Калверт?! Вы хотите сказать… уж не тот ли это Калверт Телфорд? Скарабей…

Камилла схватила меня за руку, требуя немедленного ответа. Я вспыхнула. Святые небеса! Как же мне хотелось выкрикнуть: «Нет, это другой Калверт, не Скарабей». Но Теобальд уже обо всем знал, поэтому мне оставалось лишь выдавить:

– Да, это он.

– Так удивляешься, будто я не говорил тебе о встрече с мистером Телфордом на выставке пару недель назад, – ухмыльнулся Тео. – Дорогая мисс Дебра, простите Камиллу. Она мечтает стать актрисой и «играет» везде, где только можно. Сейчас, например, разыгрывала удивление.

– О Тео! Несносный брат! – Камилла звонко рассмеялась. – Но он прав, простите меня, мисс Дебра…

– Все в порядке, – промямлила я.

– Сегодня довольно жарко, не так ли? И душно. Не хотите ли снять ваш платок, мисс Дебра? – спросил Тео.

– Нет! – мой возглас прозвучал, кажется, слишком резко, потому что Камилла вздрогнула и в испуге посмотрела на своего брата.

– Господи, зачем так громко! – Тео схватился за голову, а затем расхохотался. – Мисс Дебра Телфорд, вы удивительная! Еще ни одна девушка так не веселила меня.

– Тяжело же вам живется, если вас можно рассмешить таким образом, – прыснула я.

Следующие несколько минут мы шутили, дурачились и смеялись так, что в итоге разболелись и животы, и щеки.

– Спасибо за чудесное завершение вечера, – кивнув, сказал Тео.

– И вам. Рада была познакомиться, мисс Камилла.

– И мне очень приятно, мисс Дебра!

Когда я выходила из машины, я думала о том, как жаль, что у меня нет таких друзей. И тут, словно прочитав мои мысли, Тео проговорил:

– Мисс Дебра, мы принимаем вашу игру. В следующий раз, когда мы с вами встретимся, вы будете в этом же платье и платке, из-за которого мы можем видеть лишь ваши прекрасные глаза. Есть в этом что-то интересное и интригующее. А мы с сестрой любим загадки.

Мое сердце сжалось, а руки вспотели.

– С чего вы взяли, что мы с вами вновь увидимся? – не оборачиваясь, спросила я.

– А разве вы не хотите того же?

– Да! Мы прекрасно провели время, – рассмеялась Камилла.

– Я люблю гулять только ночью. С трех до четырех.

– Надо же, мы тоже. В таком случае будем встречаться ночью.

Тео захлопнул дверь машины, и они с Камиллой уехали.

Голос поэта еще несколько часов звучал в голове, а все это время с лица не сходила улыбка. Я не понимала, что испытываю, но знала одно – мне хорошо рядом с новыми знакомыми. Рядом с Тео.

* * *

В следующий раз мы встретились через пару дней. Тео был старше меня на восемь лет, а Камилла – моя ровесница. Она оказалась невероятной болтушкой, но настолько образованной и разумной, что я слушала ее с превеликим удовольствием.

Потом мы начали видеться практически каждый вечер. Тео с Камиллой подъезжали к моему дому, забирали меня, и мы ехали гулять. Они не соврали и действительно приняли правила игры – больше ни разу не попросили показать лицо. Наоборот – только поддерживали мое желание скрываться. Однажды они признались, что таинственность вдохновляет их. В тот момент я почувствовала себя самой счастливой на свете, так как была уверена: если наше общение прекратится из-за моего уродства, я не переживу этого.

Мне искренне нравилось гулять в их компании и нравилось разговаривать с ними. И еще мне нравилось чувство, которое я испытывала в это время. Тео с Камиллой, сами того не подозревая, помогали мне обрести меня. Меня настоящую. Когда мы сидели на лавочке или заходили в паб, я забывала о своем лице. Я становилась другой.

Нередко, глядя на Тео и Камиллу, я представляла, что они – наше с братом отражение. И в этом отражении у Калверта была красивая сестра, и он не знал душевных терзаний: не прятался, не пил и не гулял. Он жил, смеялся, читал книги и ходил в театры.

Сперва это было глупой шуткой, а после я уже не могла отделаться от мысли, что Камилла – настоящая сестра Калверта; фея, сошедшая с полотен, которые так сильно любил Гарольд Телфорд.

Про себя я стала называть сестру Тео Камиллой Телфорд.

Помню, мы как-то сидели в пабе, Тео ушел за выпивкой, а Камилла спросила меня, почему я прячу свое лицо:

– Ты стыдишься чего-то? Если у тебя кривой нос – это не страшно. Страшно – когда кривая душа.

– Кривая душа? – удивилась я.

– Ох, ты знаешь, красивые изречения не моя сильная сторона, но придет время, и я буду вещать со сцены «Друри-Лейн»[40] 40
   Театр «Друри-Лейн» – один из старейших и престижнейших театров Лондона, основанный еще в XVII в. Там шли крупные постановки, в том числе музыкальные шоу.


[Закрыть]. Обо мне узнает весь Лондон!

– Так любишь театр?

– Жить без него не могу! Не стану актрисой – буду драматургом. Я так решила. Мне обязательно нужно попасть за кулисы.

Я улыбнулась. Мне определенно нравилась Камилла. Было в ней что-то, что невероятно притягивало. Она напоминала океан: глубокий и неизведанный.

И все же особенно сильно меня привлекал ее старший брат. Он не казался мне уникальным; его стихи в чем-то и вовсе были посредственными. Но почему-то каждый раз, когда он смотрел в мои глаза, мне становилось трудно дышать.

Но, гуляя с друзьями, я понимала – счастье недолговечно, поэтому каждую ночь ждала какого-нибудь подвоха. Думала, что меня заметит брат или, чего доброго, отец.

С Калвертом после нашей первой и последней совместной вылазки я больше не разговаривала. Заходить он ко мне перестал. Только от мисс Нормы я узнавала новости о брате. Он запил еще сильнее. А когда она сказала, что однажды издалека приняла Калверта за Майкла, мне стало горько до слез.

Признаться, я хотела с ним помириться; хотела рассказать о своих друзьях и о том, что испытываю. А чувствовала я счастье. Настоящее, неподдельное. Но когда уже было намеревалась передать через Норму брату записку с просьбой прийти ко мне, случился очередной удар. Калверт снова обидел меня. Он окончательно присвоил себе мою личность и мой труд. Такое я простить не смогла.

* * *

Примерно в конце лета в Лондон приехал журналист американской The New York Times. Он посетил выставку моих работ, а после заявился к нам домой, прося брата об интервью. Это была неслыханная наглость!

С самого начала мы с Калвертом решили, что он не будет общаться с газетчиками. Стоит поговорить с одним – за ним потянутся другие, а там, чего доброго, выяснят, кто на самом деле скрывается под псевдонимом Скарабей.

Тогда, в тысяча девятьсот двадцать восьмом году, Калверт наплевал на все наши договоренности и дал огромное интервью американцу. Сперва я злилась из-за того, что брат нарушил наш уговор, но, когда прочла весь текст, меня обуяла такая ярость…

К тому же именно в это время меня настиг творческий застой. После случая на выставке я впала в глубокую апатию. Садясь перед мольбертом, долго размышляла: что же изобразить. Когда я брала в руку кисточку, мне начинало казаться, что я пропадаю; становлюсь прозрачной.

И в этой ужасающей ситуации интервью Калверта меня просто уничтожило!

Газетчик оказался тем еще любителем эпитетов. В своей заметке о выставке он умело жонглировал такими словами, как «открытие десятилетия», «настоящее дарование», «гений», «чувственно», «великолепно», «картины имеют голос».

Рецензия заканчивалась так:

«Калверт Телфорд – будущее мирового искусства. Он уже показал, что его творчество не только для англичан, оно открыто для всего мира. Его картины поймут повсюду, а его сюжеты – голос, который будет звучать сквозь века. Не удивлюсь, если через сто или двести лет работами нашего современника все еще будут восторгаться. Искусство Калверта бессмертно».

Калверт. Даже не Скарабей. Брат, утверждавший статью перед публикацией, нарушил еще один наш уговор. Он обещал, что будет всегда говорить: «Перед вами картины Скарабея!» Не Калверта Телфорда, а Скарабея! Однако в том интервью…

…В том интервью восхваляли и любили не мои работы. Любили работы Калверта. Дебры в этот момент, впрочем, как и всегда, не существовало. Мой труд присвоил себе другой человек. И самое ужасное – когда-то я сама на этом настояла.

Вскоре пришла меланхолия[41] 41
  До начала XX в. симптомы депрессии чаще всего называли «меланхолией».


[Закрыть]: я перестала вставать с кровати, рисовать, гулять. Ночью я слышала шум автомобиля Тео, но не выходила из дома. Даже не выглядывала в окно – не было сил. Друзья безуспешно приезжали три или четыре раза, а потом перестали наведываться. Признаться, я немного успокоилась. Тогда мне хотелось повернуть время вспять. Перемотать жизнь назад и отказаться от безумной идеи брата посетить выставку. Забыть Тео с Камиллой. К маминым платьям я тоже перестала прикасаться, боясь, что, надев их, снова захочу прогуляться по набережной; снова захочу поговорить об искусстве с друзьями; снова захочу обрести свободу.

Нет, говорила я себе, ты заключенная. Твое место – чердак. Забудь о свободе.

Эти слова стали моей ежедневной молитвой, которая не помогала. Я не выздоравливала. Я все так же хотела показать себя; хотела заявить о себе.

Радовало лишь одно, что спустя примерно неделю я все же вернулась к живописи – желание создавать картины было сильнее обиды и злости.

Тысяча девятьсот двадцать восьмой год стал для меня переломным. Я не могла мириться с воровством, злилась на собственные картины и отчаивалась стать здоровой.

Пока я медленно угасала в своей холодной обители, брат и отец кутили на деньги, полученные за мои полотна. И если выходки Майкла меня не волновали, то Калверта я считала предателем. Каждая его попойка – как яд, впрыскиваемый ржавым шприцем.

Следующий год прошел без особых волнений: я писала картины, отец их продавал. Все изменилось в тысяча девятьсот тридцатом – я перестала брать в руки кисть. Поначалу никто этого не замечал. Я знала, что из-за мирового кризиса[42] 42
   Речь идет о Великой депрессии – одном из крупнейших мировых финансовых кризисов, который начался 24 октября 1929 г. с биржевого краха в США и продолжался до 1939 г. Самое трудное время – с 1929 по 1933 г.


[Закрыть] покупателей у нас стало меньше, да и оставались запасы картин, поэтому какое-то время была спокойна. Но запасы стремительно пустели, а некоторые люди продолжали коллекционировать мои работы. Из-за этого я начинала страшиться и ждать, когда же Майкл поймет, что его «раб» не пишет.

Это было самое тяжелое время моего творчества. Публике по-прежнему нравилось мое искусство, мне – нет. Я теряла себя. Художник может вынести многое, но потеря голоса – страшнее всего.

* * *

День, которого я так боялась, выпал на февраль – отец вечером ворвался ко мне с воплем:

– Где новые картины? Отвечай, мерзавка! Где картины?!

Отец подошел так близко, что я впервые за долгие годы смогла его рассмотреть: осунувшийся, с поседевшими волосами и, видимо, начинающимся облысением. Он был мне отвратителен. Старость его уродовала.

– Ты что это, решила остаться без еды?!

Я молчала.

– Язык проглотила?!

Не выдержав, Майкл со всей силы ударил меня по щеке. От боли и обиды я закрыла глаза.

– Если к утру не будет картины…

– То что? – не выдержала я и крикнула. – Убьешь меня?!

Отец тяжело дышал, его щеки порозовели.

– Всегда хотел, – прошипел он и захлопнул за собой дверь.

Святые небеса, как же я разозлилась! На меня разом обрушились все детские воспоминания, все ярость, боль и обида за многолетние унижения. Я вскочила и со всей силы пнула мольберт. Попыталась сломать его, но не вышло. Бессилие накрыло меня так же быстро, как и ярость: я упала на холодный пол и завопила. Я вопила так долго, что, когда пришла в себя, горло безумно саднило, а руки были исцарапаны в кровь.

Окончательно успокоившись, я вернулась к мольберту. Я должна была продолжать писать: другого способа сохранить свою жизнь у меня не было. Правда, мольберт начал коситься, поэтому пришлось его подвязать, дабы он не упал.

– Какой черт дернул меня повредить ножку, – пробубнила я.

Я закончила писать на рассвете.

Новая картина получилась темной и безжалостной. На ней я изобразила последствия аварии на железной дороге – старика переехал поезд. В его животе вместо внутренностей копошились толстые черви. Они стремились выбраться наружу, а выбравшись, пожирали тело своего мертвого владельца, становясь все больше и больше. Эдакие паразиты, превзошедшие всех и вся. Когда я закончила писать картину, меня вывернуло наизнанку – блевать было почти нечем, вышли лишь желудочный сок и остатки ужина.

Когда утром за картиной пришла Норма, она скривилась так, будто лично пережила Великое зловоние[43] 43
   Великое зловоние – катастрофическое загрязнение реки Темзы летом 1858 г., когда жара усилила зловоние от сточных вод, превращая центр Лондона в удушливое болото.


[Закрыть].

– Сукина дочь… ты что здесь натворила? Воняет так, будто кто-то помер, – только и сказала она, а потом резко замолчала.

Обычно, забирая готовые холсты на сушку, карлица всегда их комментировала. В такие моменты она называла меня «бесноватой» или «чокнутой» и сокрушалась, что меня не сдали вовремя в Бедлам[44] 44
   Бедлам, или Бетлемская королевская больница – известная на весь мир психиатрическая больница в Лондоне. В ней содержались и обычные люди, и известные пациенты. Например: Ричард Дадд (1817–1886) и Луис Уильям Уэйн (1860–1939).


[Закрыть]. Но в то утро промолчала даже она.

Пока Норма копошилась около мольберта, я без сил лежала на кровати и притворялась спящей. Когда карлица ушла, я с трудом повернулась на бок и осмотрела комнату: Норма так и не забрала горшок с рвотой, зато картины нигде не было видно. Это успокаивало. Однако энергии по-прежнему не было – в новую работу я вложила слишком много сил и эмоций.

Отвернувшись к стене, я провалилась в глубокий сон. Мне снился дедушка, которого я видела лишь на старых фотокарточках. Я призналась ему, что скучаю и что очень его люблю. Он, в свою очередь, обнимал и говорил, что любит не меньше. Во сне я плакала, а когда проснулась, подушка оказалась сырой от слез.

Я снова принялась за работу. Удивительно, но чудовищная меланхолия сменилась невероятными творческими усердием и рвением. Я выдавала по картине в день. Сюжетам не изменяла – они по-прежнему оставались такими же безумными. Но однажды в пылу работы я забыла подписать холст.

Узнала я об этой чудовищной оплошности из газеты.

В то утро Норма принесла свежую прессу – не иначе как для того, чтобы позлорадствовать надо мной.

– Слышь, чудачка, ты хотя бы свои сумасшедшие каракули не забывай подписывать, – сказала она и водрузила на стол тарелку с кашей. – Мистер Майкл вне себя от злости.

Она достала из передника свернутую в трубочку газету и, расправив ее, ткнула пальцем в первую полосу:

«Скарабей впервые подписал картину своим настоящим именем! Означает ли это, что художник решил отказаться от псевдонима?»

Статья гласила, что видный британский политик приобрел одну из последних работ Скарабея в свою коллекцию, однако спустя пару дней заметил, что полотно не подписано. Он обратился к агенту и по совместительству отцу молодого художника, и досадное недоразумение было тут же устранено. Но то ли в спешке, то ли специально Скарабей начертал на холсте свое настоящее имя. Политик с радостью забрал работу и уже через пару дней выставил ее на аукционе как единственную, которую «великий Скарабей подписал своим именем». Конечно, картина тут же ушла за баснословную сумму – денег хватило бы на покупку квартирки на окраине Лондона.

Я дочитала статью и с омерзением отбросила газету. Замешательство сменилось опустошенностью. Я не могла поверить, что родной брат опять предал меня!

Отец был не лучше: он придумал, как заработать еще больше денег, и потребовал, чтобы я перестала подписывать свои работы.

– Эти богатые идиоты решили с нашей помощью сколачивать капиталы в этот кризисный для всего мира момент! Жадные мерзавцы, – вынес вердикт отец, уперев руки в боки. Он глядел на мои последние работы. – Все! Никаких лживых имен! Теперь подпись в углу картин – прерогатива твоего брата. Ты рисуешь, он подписывает. Все сделаем эксклюзивом и продадим втридорога.

Пока в возбуждении отец ходил по чердаку взад-вперед, закидывал меня требованиями к сюжетам, к копиям, я, ссутулившись, смотрела в стену, которую разрисовала, будучи ребенком. Мои конечности онемели, в душе свистел знойный ветер, и казалось, я лечу с бешеной скоростью в бездну.