Текст книги ""Фантастика 2026-197". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

Соавторы: Регина Грез,Клим Руднев,Татьяна Ван
сообщить о нарушении

Текущая страница: 201 (всего у книги 287 страниц)

* * *

Яну стоит отдать должное – после разговора с ним я стал меньше тревожиться за Женю. А когда вечером этого же дня предложил ей порисовать, заметил, как в ее глазах мелькнула искра радости. Всего на секунду, но она там была. Женя ничего мне не ответила, но я принес ей холст, новую палитру, только что купленные кисточки и ее любимые масляные краски. Дежурить в комнате я перестал. Женя осталась в одиночестве. Думаю, мое отсутствие тоже придало ей уверенности. Может быть, даже подсознательно. Когда я постоянно терся рядом с Женей, она понимала – ей угрожает опасность от собственных рук. Я ушел, а значит – все хорошо.

Мое отсутствие помогло.

На следующий день Женя пригласила меня в комнату, чтобы я оценил ее картину. Когда я шел к ней, заочно знал, что она должна была нарисовать что-то фантастическое – Женя всегда была безумно одаренной личностью, но теперь… многое изменилось. И для нее – в лучшую сторону.

– Так, нарисовала на скорую руку, – смущаясь, сказала Женя.

Она отошла к окну и начала смотреть на улицу. Я же встал перед мольбертом.

Картины редко заставляли меня плакать. Да, многие трогали за живое. Были вещи, влюбляющие в себя до безумия. Такие картины я мог пересчитать по пальцам одной руки. Но то, что нарисовала Женя…

Эти строки я прочитал еще несколько лет назад в книге Донны Тартт «Щегол». Она писала, что по-настоящему картины любят не за универсальность образов или за то, что на них отражены общечеловеческие ценности. По ее словам – и она права, – настоящие шедевры любят за чувства, которые они вызывают, и за шепот: «Эй, малый. Да-да, ты». И за «Я твой, твой. Я был создан для тебя». Новая картина Жени была из этого редкого десятка.

Она нарисовала рассвет в стиле импрессионизм – как первые лучи солнца пробиваются сквозь открытое окно, касаются тюля, ложатся на пол. Я глядел на холст, и мне казалось, что я нахожусь в картине, ведь чувствовал дуновение ветра, вибрацию редко проезжающих мимо машин (хотя ничего из этого нарисовано, конечно же, не было). Яркая, но в то же время спокойная цветовая палитра, хаотичные, но уверенные мазки. Нельзя передать словами то, что я испытал. Но чувства были такие, будто я лег в мягкую постель после трехнедельного похода по горам.

– Это великолепно, – наконец сказал я.

– Правда? – Женя растерянно повернулась ко мне. Она выглядела все еще болезненно, но легкий румянец на щеках давал надежду на лучшее. – Долго думала, что нарисовать. И в итоге просидела перед холстом чуть ли не до утра. А потом этот рассвет… я выбрала его.

– И правильно. – Я улыбнулся, подошел к ней и приобнял за плечи. – Купить еще холстов?

Она аккуратно убрала мою руку со своего плеча и покачала головой:

– Спасибо, не нужно.

– Но почему?

– Мне скоро уезжать в Камск. Не потащу же я эти холсты с собой.

«Ну вот. Она уже почти готова вернуться домой. Это хороший знак».

Я опустил глаза и начал думать, что ответить. Хотел было сказать, мол, я заберу их с собой в Париж, но звучало бы это смешно – я еще сам не до конца понимал, что меня ждет в Европе. Я не мог везти с собой для продажи холсты никому не известного молодого российского художника. Как бы прекрасны они ни были, во Франции они никому не сдались.

– Не забудь подписать картину, – не найдя подходящих слов, сказал я. – Такое нельзя держать без авторства.

– Хорошо, – ответила Женя и грустно улыбнулась.

Оказывается, она пыталась ее подписать. Не получилось. Буквы были не те. Имя не то. Она их закрасила, но мне об этом ничего не сказала.

Только примерно через полгода Женя в сообщениях рассказала мне, что подписывает свои работы псевдонимом Скарабей. На фоне этого у нее начала развиваться паранойя: она считала, что ее разум принадлежит другому человеку. Но примерно через год ее покинули и эти мысли.

* * *

В целом да, именно первый год был для Жени самым трудным периодом. Она напоминала новорожденного ребенка, который почему-то уже умеет ходить, говорить, но вместе с тем изучает мир и удивляется всему, чему только можно. Прислушивается к окружающим и к себе, пытается понять суть многих вещей.

Смерть сестры тоже по ней сильно ударила, но реакция была странной – она явно запрещала себе страдать. Даже, можно сказать, закрылась от этой темы. Боль была такой невыносимой, что легче было прятаться от нее, чем признать, что она следует за тобой по пятам. Опять-таки много позже Женя рассказала мне, что просыпалась, жила и засыпала с мыслью о том, что сестры больше нет, но при этом она не повторяла свою ранее излюбленную фразу: «Я теперь одна, меня бросили». Женя чувствовала целостность, и эта целостность была щитом, благодаря которому трагичным внешним обстоятельствам не удалось добраться до сердца девушки и разбить его вдребезги. Но на нем появились раны. Хотя с ранами жить можно. Они зарубцовываются.

Если же вернуться в Петербург и в первые недели после ритуала у Невы, то в конце сентября Женя начала поправляться – выходила из комнаты, ела, разговаривала, даже, бывало, рассказывала, как себя чувствует. Это было феноменальным явлением. Вскоре она вновь заговорила о возвращении домой, а меня в это же время «тыкал в бок» Роберт: «Тебе срочно надо в Париж. Кто будет улаживать дела?» Вот так и вышло, что мы с Женей уехали из Питера почти в одно время. Сначала я на самолете в Париж, а она на следующий день на поезде в Камск.

– Я вернусь в Россию примерно через неделю. Обещаю, что найду время и приеду в гости к тебе и к… маме, – сказал я, поцеловав Женю на прощание в щеку. Меня все еще пугала ее бледность лица и порой безжизненность движений, но в целом она выглядела лучше, чем в утро после переселения души.

Что до мамы – она приняла мое решение переехать в Европу. И все же немного дулась. Она рассчитывала, я всегда буду с ней.

* * *

Закончив все промежуточные дела, я вернулся в Россию в двадцатых числах ноября – поездка немного затянулась. И сразу поехал к Жене. Когда я увидел ее на перроне вокзала, улыбка самопроизвольно появилась на лице – Женя выглядела потрясающе.

– Ты решила отращивать волосы? – удивился я. Обычно она самостоятельно подстригала их каждую неделю, отчего волосы никогда не меняли своих формы и длины. А тут рост прядей сразу бросался в глаза.

– Да. Все-таки совсем короткая стрижка – это не мое. Попробую отрастить до плеч. А еще я купила платье, – подмигнула мне Женя. – Увидишь меня в нем – обалдеешь.

– Хорошо. – Я засмеялся. Женя начала привычно ерничать:

– И не смейся, сразу замуж взять захочешь.

В городе детства я провел больше двух недель. В это время Женя училась, хотя каждый день говорила, что делает это только для того, чтобы мама давала ей деньги на карманные расходы. Отчисление из университета приравнивалось к бомжеванию, поэтому Женя смирилась и делала то, что ее просили. Относилась она к этому на удивление спокойно, а все потому, что основное занятие – живопись – перестало ее травмировать. Она больше не сомневалась в себе, спокойно рисовала и даже в кризисные моменты не рвала волосы на голове.

Феноменально, согласитесь? Когда ушли тревога и самобичевание, появилось время на творчество. Весь первый курс она не рисовала только потому, что считала себя недостойной этого.

– Раньше я считала, что таланта во мне ноль или даже минус ноль, – сказала мне Женя, показывая портрет соседки. – Но раз я еще жива…

Видимо, тот факт, что она не умерла на Неве, как ее сестра, сильно повлиял на самооценку. Я был удивлен. Только по-настоящему талантливый человек сможет жить с душой Дебры, сказал когда-то Ян. Уж не знаю, простила ли профессора Женя за обман, но словам его верила беспрекословно.

– В остальном я почти не ощущаю в себе изменений. Плохих уж точно нет – руки и ноги целы, голова не превратилась в тыкву. Поэтому думаю, мы с Деброй подружились. А поначалу было очень страшно. Я на полном серьезе считала, что вот-вот умру, – призналась подруга спустя почти два месяца после случившегося.

Когда Женя говорила о Дебре, я кивал и молчал. Развивать эту тему катастрофически не хотелось. Я сильно стыдился того, что знаю о подруге то, чего никогда не узнает она сама.

В декабре я вернулся в Петербург, чтобы подготовиться к предстоящему переезду – его мы с Робертом запланировали на конец месяца. Перед этим Женя взяла с меня слово приехать еще раз, чтобы попрощаться. Я так и поступил – провел с ней еще неделю. Она не ходила на пары, мы целыми днями гуляли по городу, вспоминали наше детство. Мне всегда нравилось находиться в ее обществе – иначе бы, наверное, не влюбился. И все же… тот период жизни был особенным. Я уже смирился, что как пара мы совсем не подходим друг другу, и все же в ту декабрьскую холодную неделю я несколько раз ловил себя на мысли, что хочу забрать Женю с собой. Именно забрать, а не остаться самому в России. Хотя понимал – это всего лишь мои «хотелки». Жене было хорошо на родине. На нее давил лишь Камск.

– Не думаешь еще раз попробовать поступить в Академию? Тебя ведь туда точно возьмут, в этом нет сомнений, – сказал я, когда мы сидели в ее комнате.

Я спросил это, хотя знал ее ответ. И все же мне хотелось его услышать. Хотелось, чтобы она произнесла то, о чем думала.

Женя, рассматривая свои расписанные стены, вздохнула.

– Я не хочу учиться в Академии, – призналась она, а я попытался сдержать улыбку. Лишь удовлетворенно вздохнул. Мои догадки оказались правдой. – Сейчас это для меня не так важно. Я не переобулась, просто поняла, что не хочу терять время на экзамены и прочее. В чем вся соль академической живописи? Сначала преподаватели разрешают вам писать то, что вы хотите, а потом говорят, что нужно. Я не намерена что-то делать по требованию. У меня появилась новая цель – я хочу переехать в Питер. Буду писать картины на продажу. Понимаю, будет сложно. Как думаешь, Роберт возьмет меня каким-нибудь подмастерьем к себе? Я могу работать у него администратором.

– Думаю, что он не откажет.

– Было бы прекрасно, – мечтательно улыбнулась Женя. – Жаль, что не могу продавать картины сейчас. Дело в том, что в Камске они никому не нужны. Хотя у меня есть идея – продвигать творчество через интернет.

– У тебя замечательные планы, – мягко сказал я. – И хорошо, что ты наконец поняла – Академия не нужна. Там неплохо учиться, но все же – великие художники негативно отзывались об академической живописи. Как-то раз я тебе уже приводил в пример Репина, в честь которого, кстати, названа Академия художеств в Питере, но вспомни своего любимого Ван Гога.

– Да, он считал, что Академия убивает художника.

– Именно. Я рад, что ты пришла к такому же выводу. Или почти такому же. «Незаметно для тебя Академия становится докучной любовницей, которая мешает пробуждению в тебе более серьезного, горячего и плодотворного чувства. Пошли эту любовницу ко всем чертям и без памяти влюбись в свою настоящую возлюбленную – Даму Натуру, или Реальность»[50] 50
  Ван Гог В. Письма к друзьям / В. Ван Гог; пер. с англ. П. Мелкова. – М.: Эксмо, 2022. – 224 с.


[Закрыть].

– Великие слова, – улыбнулась Женя. – Только все равно обидно – почему меня не приняли в Академию, когда я подавалась второй раз по конкурсу? Что со мной не так?

– Так ты не знаешь? – оторопел я.

– Чего?

– Об этом мне рассказал Ян Матвеевич. Когда точно – не вспомню. Но он не взял тебя только потому, что ты, по его словам, «сформировалась как художник, нашла свой стиль». Не ты не нужна Академии, а Академия не нужна тебе, Женя. Твой голос в живописи слишком громкий для учебы там. Академия сломала бы тебя, сделала бы из твоего искусства ремесло. И Ян это сразу увидел.

– Тогда почему он пригласил меня на выставку? – Лицо Жени скривилось, будто она съела дольку лимона. – Зачем издеваться?! Он же изначально видел мою работу! Тогда ничего бы не случилось! Кира была бы жива…

Женя заплакала. Я обнял ее и тихонько похлопал по плечу.

«Ему нужно было, чтобы ты приехала в Питер. Твое участие в выставке – предлог», – подумал я про себя, не имея права произнести это вслух.

На следующий день я уехал в Питер, чтобы уже оттуда отправиться в Париж постигать профессию независимого арт-дилера.

* * *

А сейчас, перед тем как вернуться в настоящее время, хочу вспомнить еще кое-что; хочу поделиться тем, как мы с Женей прощались в аэропорту Камска.

В зале ожидания я мысленно перенесся на шесть лет назад – оказался у Жениных окон. Вспомнил, как молил ее выйти; просил проводить меня и пожелать удачи.

– В этот раз все иначе. Мы с тобой попрощались нормально и теперь будем поддерживать связь. Я больше не буду чувствовать себя одиноко, – сказал я.

Женя ухмыльнулась:

– Конечно, не будешь – у тебя есть француженка.

– Она в прошлом, – напомнил я, зная, что других девушек тоже не будет. Сердце странно томилось по Жене – я любил ее, но вместе с тем не нуждался в ней, как в кислороде. Я действительно мог жить без отношений с ней. А вот без карьеры – нет.

Хотя, признаться, Женя посеяла в моем сердце тревогу. Она так спокойно и без ревности говорила о «моей француженке», что я вдруг подумал: «А не разлюбила ли она меня?» По сути, могла – ее душа изменилась, и не исключено, что чувства, одолевавшие раньше, тоже.

– Я тебе все еще нравлюсь? – осторожно спросил я.

– Больше, чем когда-либо прежде, – улыбнулась Женя. – Спасибо за заботу.

Она поднялась на цыпочки и коснулась губами моей щеки. Я прикрыл глаза, борясь с желанием взять ее лицо в свои ладони и осыпать поцелуями. Тогда я подумал: «Только в фильмах и книгах влюбленные всегда остаются вместе». У нас с Женей явно была другая история. Мы влюбились друг в друга не для того, чтобы создать семейный очаг. Мы влюбились, чтобы знать – в мире есть тот, кто поддержит в любую минуту. Мы были больше, чем брат и сестра, но чуть-чуть не дотягивали до супругов. Серединка на половинку. Полное взаимопонимание, которое могли разрушить типичные отношения. Либо нам банально нравилось страдать. Страдание вдохновляло и добавляло красок в жизнь. Многие люди искусства одиноки. И не просто так. Одиночество в сочетании с томлением по кому-либо рождает не поддающийся объяснению творческий порыв.

* * *

Моя жизнь в Париже начала протекать своим чередом. Я обосновался на новом месте, перезнакомился со всеми друзьями Роберта – художниками и коллекционерами – и начал потихоньку продавать картины. Когда мои друзья по Академии узнали, что я переехал во Францию в качестве торговца картинами, жутко за меня обрадовались и навещали чуть ли не каждую неделю. В этот раз я не чувствовал себя одиноким. Кроме того, ощущал поддержку Роберта и Жени. С последней мы общались почти каждый день. Она присылала фотографии своих новых восхитительных работ. Но делала это перед тем, как подписать, напомню – много позже она рассказала мне о Скарабее.

В основном Женя рисовала классические сюжеты в стиле импрессионизм – природу, людей. Но однажды, примерно в мае, она отправила мне фотографию, на которой – сюрприз! – меня ждал сюрреализм, написанный в технике импрессионизма. Это как если бы картины Сальвадора Дали были выполнены рукой Клода Моне!

– Сюжет картины приснился мне примерно две недели назад. Сразу начала рисовать, – написала Женя и прикрепила снимок.

На нем дельфины плавали в пышных облаках. Зрелище – потрясающее.

Эта была ее первая картина в таком жанре. После – она больше не возвращалась к классическим композициям. Женя нашла свой стиль – смесь сюрреализма и импрессионизма. Выходило эффектно и необычно. Но главное – узнаваемо. Все-таки чаще всего сюрреалистическая живопись более плотная. Женя же придала ей легкости и невесомости. Даже во Франции я не встречал ничего подобного.

* * *

Примерно к ноябрю следующего года я начал вставать на ноги – на всю адаптацию потребовался почти год. Когда у меня появились постоянные клиенты как со стороны художников, так и коллекционеров, я попросил Женю отправить мне несколько ее работ. Она выбрала самые удачные, по ее мнению, – я продал их менее чем за месяц. Запросил у Жени еще. Продал и их. Третья партия пошла плохо, четвертую почти не продал. Все-таки к малоизвестным художникам относились с подозрением – только фанатичные искатели алмазов в живописи готовы были платить за них хоть что-то.

Так прошел еще год. Женя готовилась к четвертому курсу бакалавриата и все чаще говорила о своих планах переехать в Питер. Скопленных денег хватило бы на два месяца. В Париже ее работы продаваться перестали, поэтому я переслал Роберту несколько снимков Жениных картин с предложением разместить их в галерее. Он принял три работы. Их купил один очень обеспеченный бизнесмен. Причем сразу все – так сильно ему запало в душу творчество Жени. Он рассказал про нее другим своим знакомым. На этом все и закончилось. Женя продала еще пару работ, но после этого о ней забыли.

– Вот это самое обидное – сначала прет, и довольно неплохо, а потом о тебе никто не вспоминает, – жаловалась Женя.

– Самое обидное, когда твои картины вообще не покупают. Хотя тоже как посмотреть – вспомни своего обожаемого Ван Гога. Прожил безызвестную жизнь в лишениях, а сейчас даже самый безграмотный человек слышал о нем.

– Окей. Молчу.

– Я поговорю с Робертом. Вдруг у него есть идеи. Как я понял, в целом ему нравится твое творчество, поэтому в помощи не откажет.

И я оказался прав – Роберт связался со своим знакомым из питерского музея «Эрарта». И именно это стало переломным моментом в жизни Жени. Ее картину вывесили в одном из самых узнаваемых мест культурной столицы. Это был успех, потому что вскоре работу купили. Обычно там приобретали опять-таки только узнаваемых персон. А тут – какой-то Скарабей.

– Может быть, меня путают с Деброй? – предположила Женя.

На это я ничего не мог ответить. И все же работы Жени мало походили на картины сюрреалиста двадцатого века. Скорее наоборот – сильно отличались. Она рисовала в другом стиле и в другой технике. Поэтому спутать с «тем Скарабеем» не могли.

Позже музей принял еще одну работу Жени. И еще одну. Она уже готовилась сетовать на «падающий спрос», но ничего подобного не намечалось. Женя становилась популярной современной художницей. Закончив с горем пополам строительный университет, она переехала в Петербург, где начала жить безбедно – ей хватало на жилье, продукты и прочее. Женя вновь начала общаться с Федей, пыталась даже снова помириться с Кристиной, но тщетно. И, что самое главное, она нашла общий язык с мамой – тетя Дина после смерти Киры сильно изменилась. Она все так же постоянно работала, но при этом прислушивалась к желаниям младшей дочери, перестала вмешиваться в ее жизнь. В то же время Женя завязала крепкую дружбу с подругой Киры, Полиной. Иногда мне кажется, что их общение стало сестринским – Полина помогала словом и делом, оберегала, наставляла и стала для Жени очень близким человеком.

В итоге с момента событий у сфинксов прошло шесть лет. Даже не прошло – пролетело. И вот однажды, пока я ехал в такси на встречу с очередным покупателем, мой телефон начал разрываться от сообщений. Женя писала, что «Эрарта» на два месяца выставит двадцать ее картин – для этого ей предоставят один из залов.

Я тут же спросил:

Когда открытие?

Через два месяца – 9 сентября. Я ужасно волнуюсь.

Я решил ехать в Россию. Но без предупреждения. В качестве сюрприза.

* * *

Когда я поднимался по лестницам «Эрарты», внутри ворочалось волнение. Мы не виделись с Женей шесть лет.

Снова шесть, прыснул я про себя, что за про́клятое число.

Подойдя к одному из зеркал, я осмотрел себя: вроде неплохо выгляжу. Серые брюки, белая рубашка с закатанными по локоть рукавами. Вдох-выдох.

Я вдруг понял, что боюсь разочаровать Женю.

«Арсений, ты как десятиклассница, собирающаяся на первое свидание», – мелькнуло в голове.

– Не подскажете, где проходит выставка Жени Кац? – спросил я у сотрудницы музея.

– Кого? – не расслышала девушка.

– Евгении Кац. Жени.

– Ой, а такой у нас нет, – замешкалась она. – Вы, видимо, что-то напутали, сейчас я уточню.

Девушка достала телефон и начала что-то быстро в нем искать.

– Сегодня только одно открытие – сюрреалиста Скарабея.

– О, простите. – Я улыбнулся и кивнул. – Этот-то сюрреалист мне и нужен.

Уже через пять минут я стоял у картин, написанных Женей. Казалось, само солнце коснулось меня: весь зал сиял ее яркими шедеврами. Со стен смотрели причудливые портреты: у девочки вместо волос были полевые цветы, у мужчины – облака вместо бровей, у женщины на голове – лес, а не шляпка, у юноши половина лица принадлежала кролику. Чуть дальше виднелись фантастические пейзажи. Сюрреализм Жени оказался добрым и светлым.

Я сразу вспомнил наш разговор годичной давности. Почти все наши беседы так или иначе сводились к той роковой ночи.

– Знаешь, иногда я забываю, что во мне душа Дебры, – призналась Женя. – С ней неплохо живется. Даже будто спокойнее, чем раньше. Она никак не дает о себе знать, не делает меня злее, что очень странно: я верила, что превращусь в монстра. – Она ненадолго замолчала, а потом продолжила: – Мои страхи не сбылись… Мне больше не нужны одобрение со стороны и поддержка. Ну, твоя поддержка нужна, разумеется. Без тебя я никуда. – Женя смущенно улыбнулась. – А в остальном… в остальном у меня все хорошо. Я все так же каждый день вспоминаю Киру, но думаю о ней как о хорошем человеке. Я отпустила обиду, по-настоящему простила ее за все. И еще… я скучаю по Марселю. Мне его очень не хватает.

Помню, как был рад за нее тогда. Я долго переживал, что Женя не сможет полностью принять Дебру, но, кажется, мои опасения были напрасны.

Я вновь осмотрел зал, но так и не увидел виновницу торжества, поэтому решил пройтись по всей выставке.

В самом центре висел портрет. Мой портрет! На нем мне едва исполнился двадцать один год. Я смотрел на зрителя в анфас, заправляя за правое ухо выбившуюся прядь волос. Только мои волосы… они оказались морем. Голубым и одновременно прозрачным.

– Извините, это вы изображены на картине?

Я оглянулся и увидел женщину лет шестидесяти в молочном брючном костюме и элегантной маленькой шляпке такого же тона.

– К-к-кажется… но я не уверен.

– Потрясающая работа, – кивнула женщина. – В ней столько любви… Простите за любопытство, а вы с художницей…

– Нет! Что вы! – выпалил я.

– Прошу прощения, молодой человек. Значит, я ошиблась. Просто эта картина самая чувственная из всего, что я тут увидела. Все работы изысканные, но эта…

Она еще немного постояла перед картиной, потом взглянула на меня, качнула головой и ушла. Где-то сбоку звякнули бокалы: сотрудники музея везли столик на колесиках, готовясь подавать шампанское гостям.

Я взглянул на часы. Выставка официально открывалась через двадцать минут.

«Где же Женя?»

Стоило мне вспомнить о ней, как телефон начало разрывать от сообщений. Я уже не сомневался, от кого они.

Арс, я сейчас умру от волнения.

Мне очень страшно выходить к людям. Им ведь надо что-то рассказывать.

С ума сойти можно. Чем ты сейчас занимаешься? Расскажи о своем дне. Мне нужно отвлечься, чтобы я не спятила от тревоги.

Еще и Полина сейчас на работе – самодур-начальник не отпустил. Ох, как же мне не хватает ее сейчас…

Я улыбнулся и набрал ответ:

Вдохни и выдохни. Все будет хорошо. Я уверен, твою выставку примут тепло. Петербуржцы уж точно не останутся равнодушными. Вот увидишь – все будет замечательно.

Тем временем людей в зале становилось все больше и больше. Я прохаживался между посетителями и вслушивался в обрывки их разговоров:

– Поразительная фантазия! И как можно такое нарисовать?

– Знаешь, вот смотрю я на эту картину, и мне становится очень тепло на душе.

– Вот это современное искусство я понимаю!

Это было настолько приятно, будто я сам художник. С удивлением я обнаружил, что мои радость и гордость никак не связаны с работой.

«Наверное, не я был в прошлой жизни Гаспаром, а Роберт. Это он открыл Женю миру».

И вот настал долгожданный момент. Нас пригласили в центр зала. Ладони вспотели, сердце забилось чаще, а к щекам прилила кровь – я буквально чувствовал, как горит кожа.

Все, что произошло дальше, вспоминается будто в тумане. Когда Женя вошла в зал, я не сразу понял, что это она. Мы часто общались по видеосвязи, она присылала фотографии, но то, что я увидел… было другим. Ее энергетика изменилась. Несмотря на страх и волнение, она держалась как королева. Я онемел.

Распущенные волосы до плеч, прямая осанка, губы с розоватой помадой. Черные брюки палаццо и белоснежная рубашка, напоминающая те самые облака, которые она так любила рисовать.

Когда Женя встала посреди зала, собравшиеся зааплодировали. Все – кроме меня. Я не мог поднять рук. Меня будто сковало тугой цепью.

– Спасибо, что пришли, – наконец сказала она, когда аплодисменты смолкли.

Я не помню, о чем она говорила. Помню, что всматривался в каждый ее сантиметр. Женя изменилась до неузнаваемости: еще никогда она не была более женственной и воздушной, чем в тот момент.

Она пообщалась с публикой еще немного, и вскоре организаторы выставки пригласили всех наслаждаться картинами и шампанским. Снова раздались аплодисменты. Люди постепенно начали разбредаться по залу, я же стоял на месте и не мог отвести взгляда от Жени.

Она отошла в сторону и, чуть ссутулившись (привычка из детства), начала заваливать меня сообщениями. Я чувствовал, как вибрирует телефон. Было странно, что она не заметила меня в толпе. Хотя она могла глядеть на всех сквозь пелену волнения и никого не видеть отчетливо.

Я не стал читать сообщения. Взял себя в руки и на ватных ногах направился к ней, не представляя, что буду говорить этой прекрасной незнакомке.

Когда я подошел к Жене, она смотрела в экран телефона и нервно обновляла чат.

– Давай я лучше отвечу так, – сказал я первое, что пришло в голову.

Женя подняла на меня испуганно-удивленный взгляд. Меня одновременно обдало и жаром, и холодом: на миг показалось, что на меня взирают те самые сюрреалистичные глаза…

– Арс… что… Что ты тут делаешь?

– Как что? Приехал на твою первую выставку. С дебютом, Женёк! Ты это сделала! Ты смогла! – Я обнял ее так крепко, как только мог. В голове пронеслась мысль, что я ее больше никогда не отпущу.

Время остановилось. Все вокруг замерло. Скарабей получил то, что хотел: признание, любовь и свободу.