Текст книги ""Фантастика 2026-197". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

Соавторы: Регина Грез,Клим Руднев,Татьяна Ван
сообщить о нарушении

Текущая страница: 182 (всего у книги 287 страниц)

Марсель рассматривал Женю, а его глаза блестели от возбуждения и алкоголя. Щеки порозовели, на губах играла самодовольная улыбка.

– Прекрати на меня так смотреть и отдай картину, – слегка дрогнувшим голосом в очередной раз потребовала Женя.

Но, вместо того чтобы ответить, Марсель вдруг нагнулся и впился в ее губы жарким поцелуем. Руки Жени опустились. Сначала она остолбенела и не могла понять, что происходит, а когда пришла в себя, оттолкнула пьяного друга и вытерла губы тыльной стороной ладони. Женя не ответила ему.

– Ты дурак?! – грозно спросила она, наблюдая, как Марсель возвращается к распаковке. Он отвернулся, чтобы Женя не мешала ему вскрывать холст.

– Прости, не сдержался. Я никогда не видел столько любви в глазах. Когда кто-то испытывает такие сильные чувства к искусству, это всегда выводит из колеи. Поверь, подобное увидишь нечасто. Ты обожаешь то, что я держу в руках.

Пока Марсель копался в углу, Женя вдруг вспомнила о Кристине, которая все еще сидела на кровати. Повернувшись, покрутила пальцем у виска, показывая на друга. Жене захотелось успокоить кузину, хотя ее губы по-прежнему горели из-за Марселя, а сердце бешено колотилось.

Женя мечтала поцеловать Марселя ровно с того самого дня, как осознала, что влюблена в него. Но теперь она не чувствовала ничего, кроме стыда и отвращения.

В это время Кристина выпила еще один бокал шампанского. Ревнует ли она Марселя к Жене или нет – было непонятно. Если бы на глазах Жени ее возлюбленный поцеловал другую девушку, она точно впала бы в ярость. Ну в крайнем случае – поджала бы злобно губы. А Кристине, казалось, все равно.

Марсель повернулся к ним лицом.

– Женёк, поцелуй – это как рукопожатие, не более. Не принимай его близко к сердцу, – беззаботно сказал он, закончив распаковывать картину. Но когда Марсель взглянул на холст, у него слегка сел голос, а привычная легкость покинула его: – О-откуда это у т-тебя?

Руки у Марселя сильно задрожали, взгляд вмиг отрезвел.

– Ты хоть понимаешь, что оказалось у тебя в руках? – прошептал Марсель, изучая каждый мазок картины. – Откуда… Откуда?!

– Сестра купила на Уделке, – ответила Женя, борясь с желанием отобрать работу Скарабея у друга.

Стоило Жене произнести эти слова, как Марсель тут же поднял на нее взгляд. В уголках его глаз скопились слезы.

– За сколько ты продаешь ее мне?

– Что? Она не продается, – скрывая панику, заявила Женя. – Отдай картину.

– Нет.

– Марсель.

– Сколько ты за нее хочешь? Пять тысяч? Десять? Двадцать? Сколько? Может быть, пятьдесят? Я куплю. Деньги переведу хоть сейчас. Хочешь сто, будет тебе сто тысяч.

– Она не продается. – Женя шагнула вперед, протягивая руку, чтобы забрать картину. Марсель отступил. – Марс, ну, я жду.

– Да что это за картина?! – в разговор вмешалась Кристина. Она встала с кровати и подошла поближе, а когда взглянула на картину, громко ахнула. Но ни Марсель, ни Женя не реагировали на нее – они гипнотизировали друг друга взглядами, пока Кристина не произнесла сдавленным голосом: – Это же картина нашей тети, Жень.

– В смысле? – хором спросили спорящие и посмотрели на Кристину, которая легким движением руки забрала сюрреалистичные глаза Скарабея и начала всматриваться в холст.

– Кристина? – напомнила о себе Женя.

– Мне было лет семь, когда я впервые увидела эту работу. Тогда мы в последний раз ездили с семьей к тете Алине, которая, как и мы тогда, жила в Камске. Кажется, она отмечала день рождения. Ей исполнилось двадцать лет. Тебя с Кирой и тетей Диной не пригласили. Мама была против вашего появления на празднике.

Женя кивнула. Это было за год до развода родителей, их отношения уже трещали по швам.

Кристина говорила медленно и вдумчиво. Было видно, что из-за выпитого шампанского она не очень хорошо себя чувствует, но при этом старается не напутать в фактах.

– Мы долго праздновали, а потом я устала и захотела спать. Меня отправили в комнату тети, уложили на бывшую кровать мамы, напротив стояла кровать Алины. Все продолжили отмечать, пить и веселиться. Все было хорошо. Я быстро уснула, но проснулась среди ночи от неприятного шепота. Стало жутко.

Кристина тяжело вздохнула и стиснула холст. Женя напряглась. Марсель в это время нависал над ними, не скрывая желания снова прикоснуться к творчеству Скарабея.

– Оказалось, шептала тетя Алина. Она разговаривала с этой самой картиной, сидя у себя на кровати.

Кристина отложила холст, Женя тут же схватила его, опередив Марселя. Тот смерил ее гневным взглядом, на который она ответила тем же. Все проходило в молчании. Вдруг они услышали, что Кристина начала плакать.

– Эти глаза показались мне живыми. Когда я тихо приподнялась и начала присматриваться к тете и к картине, зрачки будто перевели взгляд с Алины на меня. Будто глаза принадлежали живому существу. Будто это существо могло думать, дышать и чувствовать. Больше я ничего не помню. Кажется, я закричала, прибежала мама, начала меня ругать и несколько раз ударила, потому что я всех разбудила. Я пыталась сказать про картину, про Алину… но та сделала вид, что тоже только что проснулась от крика. Картины у нее уже не было. И… и когда я пыталась сказать об этих чудовищных глазах родителям, меня никто не слушал.

– Что было потом? – поинтересовался Марсель.

– Наступило утро, и мы уехали домой.

– А тетя? – спросила Женя.

– Примерно через год после того случая она оказалась в психушке, где и умерла. Кажется, шизофрения. Причину смерти не знаю. Но там было все очень запутано. Я была маленькая, но помню, как кричала мама во время разговора с папой, что в нашей семье все здоровы и не может такой диагноз развиться на пустом месте. Тетя всегда вела себя адекватно. По рассказам мамы, была такой же, как и все. Но, когда Алина скончалась, мы больше никогда о ней не говорили. Будто ее и не существовало вовсе.

– Это все, что ты знаешь? – спросил Марсель у Кристины, но глядя на Женю.

Та тоже взглянула на него, вспоминая их первый разговор в этой квартире. Тогда художник рассказал, что работы Скарабея обросли слухами: мол, они приносили горе всем, у кого оказывались.

«А что, если это правда?»

– Да. В семье табу на эту тему.

– Можешь узнать у мамы, что случилось? Или у папы? Он у тебя мягче.

– Жень, ты правда думаешь, что мои родители что-то расскажут? Про такой-то случай.

– Но нам важно это знать. Откуда, например, у вашей тети появился этот шедевр, – добавил Марсель.

– Безумная идея.

– Согласна, но другого выхода нет, – заключила Женя и посмотрела на Марселя: – А теперь помоги мне запаковать картину обратно. Думаю, ты уже не хочешь покупать ее у меня.

– Мое предложение в силе, – серьезно ответил он. – Я ее обязательно у тебя куплю. Просто не сейчас, а в более подходящее время.

– Картина не моя, а моей сестры.

– Понял, буду договариваться с ней. Уж она от денег не откажется. Я слышал, у Киры низкооплачиваемая работа. Арс рассказывал, что она, кроме художественной студии, еще где-то трудится. И, Женёк, раз это картина Киры, почему ты уволокла ее из дома и сейчас ждешь, когда твой дорогой воздыхатель закончит работать?

Марсель, не получив желаемое, принялся язвить. Жене стало неприятно, поэтому она решила его игнорировать: не спеша подняла с пола упаковочную бумагу и прикрыла ею холст. Воссоздать привычный вид было нереально. В это время Кристина смотрела в одну точку.

– У меня ни газет, ни бумаг, ни скотча. – Марсель лег на кровать и закинул руки за голову. Спустя пару секунд он краем глаза оценил попытки Жени прикрыть холст.

– Тогда понесу так! – злобно произнесла Женя, отбросила старую упаковку и приложила картину к стене. – Пусть все прохожие ею любуются!

Марсель сделал вид, что его это совсем не заботит. Он прикусил губу и смотрел в потолок, о чем-то размышляя. На его висках выступили пульсирующие вены.

– Так картину и украсть могут, – заметил Марс. – Вот смеху-то будет. А ведь могла бы ее мне продать. А украдут, что будешь делать? В полицию пойдешь? Думаешь, помогут отыскать работу малоизвестного в России художника? – Марсель немного помолчал и зло выдохнул в спину Жене: – Тупой поступок.

– Ты замолчишь? – не выдержала Кристина. – Это не твоя картина.

– Но могла бы стать моей. – Марсель резко поднялся с кровати, обогнул ее и буквально в три шага оказался у злополучного холста.

Женя ахнула и привстала, готовясь снова отбирать полотно. Но Марсель не притронулся к нему. Он сел перед картиной на пол, скрестив ноги, слегка сгорбившись, и принялся рассматривать мазки.

Женя сглотнула.

– А это что такое? – вдруг спросил он, беря холст. – Раны? Не помню, чтобы читал об этом. Жень? А что ты сделала с картиной?

Марсель повернул голову и уставился на подругу.

– Ничего, – пожала плечами Женя, ответив непривычно высоким голосом.

– Ага, заметно, – заключил Марсель, снова поворачиваясь к холсту.

Он прислонил его к стене и уставился в нарисованные сюрреалистичные глаза с такой любовью, с какой не смотрел ни на одно живое существо в мире. Да что там, ни на одно из своих творений!

11

Арсений жил на Васильевском острове, недалеко от станции метро «Приморская». Чтобы доехать до нее из центра города, Женя села на «Маяковской». Пока шла до станции, несколько раз помянула Марселя самыми бранными словами, которые только знала. Ей было неудобно нести картину: разодранная газета, служившая защитой для лицевой стороны холста, постоянно съезжала.

Неся большое полотно, прижав его к себе, Женя думала только об одном – скорее бы оказаться в помещении, где не будет толпы людей. На Невском ее толкали, на входе метро – толкали, на эскалаторе пытались пробежать мимо нее и тоже толкнули. Женя уворачивалась от людей как могла: она подставляла себя под удары и оберегала картину. Когда квест под названием «Доберись до вагона метро живой» был пройден и Женя заняла свободное место в вагоне, она прикрыла глаза и выдохнула.

«Еще чуть-чуть, и буду на месте».

Женя старалась не думать о Кире и о том, какая истерика у той случится (если уже не случилась), когда она обнаружит пропажу.

Вспоминая реакцию Марселя и его строгое «Ты продашь мне картину», Женя поняла, что недооценивала работу Скарабея. Оказывается, в узких кругах «Дьявольские глаза» имели такую же культурную ценность, как «Мона Лиза», – в широких. Но Женя и сама это уже ощутила. Если раньше она никак не реагировала на сюрреалистичные глаза, то за последние сутки слишком сильно привязалась к картине, подлинную силу которой даже не могла вообразить. Еще вчера это полотно было ей безразлично, а сегодня…

«Что же ты со мной делаешь, Скарабей? Почему я хочу защитить твой труд сильнее, чем собственный?»

Подумав об «Автокатастрофе», Женя распахнула глаза.

«И этот чертов Марсель! Что он вообще о себе возомнил? Почему он обращается с другими людьми как с куклами? Влюбил в себя Кристину и на ее глазах взял и поцеловал меня!»

Женя со скрипом сжала зубы, пытаясь забыть о неожиданном прикосновении к ее губам. Когда Женю целовали последний раз? Она с трудом вспомнила дату – кажется, это было четыре года назад, когда она согласилась встречаться с хоккеистом из параллели. Он ей нравился, но вскоре надоел – говорил только о спорте, о своих достижениях. С ним Женя впервые по-настоящему поцеловалась. Он был опытным, а она – нет. Он обнимал ее, а она ставила между ним и собой руки, чтобы сильно не прижиматься. От хоккеиста пахло жутким одеколоном и по́том.

«Арсений никогда бы не позволил себе так вонять», – думала Женя. С хоккеистом она рассталась спустя две недели после начала отношений.

И вот ее второй поцелуй – с Марселем, с парнем, мысли о котором в детстве не давали спокойно жить. Засыпая, она на протяжении нескольких лет разыгрывала в голове различные сценарии: вот они с Марселем обнимаются, целуются, вместе пишут картины, поженились… И сейчас он ее поцеловал, а она не почувствовала ничего, кроме стыда и отвращения.

Женя поморщилась, не открывая глаз. Ей снова захотелось умыться, хотя она и так прополоскала рот антибактериальным средством для десен, который нашла в ванной у Марселя. А потом вымыла губы мылом с цитрусовым ароматом.

«Это было ужасно. Такое чувство, что я целовалась со старшим братом. Фу!»

– «Приморская», следующая станция…

Женя распахнула глаза и, вспомнив, что ей пора выходить, вылетела из вагона, крепко придерживая картину.

Арсений, облаченный в строгий черный костюм и белую рубашку, стоял у выхода из метро и переминался с ноги на ногу, слушая музыку в наушниках. В руках он держал сумку с документами. Время от времени он стучал ею по ноге в такт музыке.

Женя появилась как раз в тот момент, когда запел Элтон Джон в песне «Cold Heart»:

 
It's a human sign
When things go wrong
When the scent of her lingers
And temptation's strong
 
 
Cold, cold heart
Hard done by you
Some things look better baby
Just passing through.[24] 24
  Dua Lipa, Elton John «Cold Heart». Перевод Т. Ван: «Это дело житейское, когда что-то идет не так, когда ее запах преследует и искушение велико. Холодное, холодное сердце, ожесточившееся из-за тебя. Некоторые вещи выглядят лучше, если просто проходят мимо».


[Закрыть]
 

Женя шла к Арсению, волоча картину и явно мысленно ругаясь. На ее лице застыло выражение глубокой тревоги и ненависти. Арсений выключил музыку.

– Почему ты так странно упаковала картину? – вместо приветствия спросил он, когда подруга доковыляла до него. – Женёк, да она могла порваться по пути!

– Я знаю, – огрызнулась та. – Скажи спасибо своему другу. Он без спроса разорвал мою упаковку! А как привести в порядок, так у него нет «ни газет, ни бумаг, ни скотча».

– Он и твой друг тоже, – вздохнул Арс. – Ладно, прости, что так отреагировал. Просто я испугался за сохранность этой работы.

– Все нормально, – ответила Женя. – Давай просто дойдем до твоей квартиры и выпьем чаю. Я сейчас умру от стресса. Всю дорогу нервничала из-за этих «Глаз».

– И правда, сейчас ты по-особенному нервная.

– Мог бы сказать, что я выгляжу прекрасно.

– Ну, ты всегда хорошо выглядишь, – улыбнулся Арсений, приобняв Женю за плечи. – Давай картину сюда, я понесу. У тебя, наверное, уже руки отваливаются.

Он взял холст, стараясь не глядеть на само полотно.

– Спасибо. И да, рада тебя видеть.

– Взаимно.

Пока они шли, Женя рассказывала об истории Кристины и рассматривала район, в котором жил ее друг. Станция метро «Приморская» находилась рядом с высокими и бесконечно длинными советскими домами, которые стояли на монументальных сваях. Они были известны как «дома на курьих ножках». Протекала здесь и небольшая река… И мост через нее имелся.

Заметив, что Женя с любопытством озирается по сторонам, Арсений спросил:

– Напоминает СССР?

– Есть немного. Будто попала в восьмидесятые. Если сделаю химическую завивку и надену платье в цветочек, отлично впишусь в общий антураж.

– Согласен. Дух прошлого идет за нами по пятам.

Когда Арсений и Женя оказались в квартире, Федя еще не вернулся с работы.

– Сейчас только девять, до его прихода мы успеем все обсудить, – сказал Арсений, разуваясь.

– Отлично, я уйду где-то через час. Не хочу ночью по улицам шарахаться.

– Ванная там, для рук – синее полотенце, потом иди на кухню, а я переоденусь. – Арсений кивнул на свой утонченный пиджак, состроив гримасу. Картину он уже убрал в свою комнату. – Ненавижу деловой стиль. Знала бы ты, сколько раз я умолял Роберта разрешить мне носить что-то менее строгое. Но нет, статус обязывает. Хотя, думаю, я неплохо бы смотрелся и в черных джинсах, и в легкой рубашке с закатанными рукавами.

– Возможно, – ответила Женя, глядя на улыбающегося друга, – но тебе очень идет этот костюм.

– Несправедливо, когда в душе ты хипстер, а снаружи должен быть деловым мужчиной, – прыснул Арс, скрываясь в комнате.

Женя прищурилась, стараясь не засмеяться. Она давно не видела друга в таком хорошем настроении. И это при том что несколько минут назад он с серьезным выражением лица слушал ее рассказ о Кристине. Разговор о сестре Женя решила отложить до «кухонных посиделок».

Зайдя в ванную, Женя огляделась. Ей всегда было интересно узнать, как живут парни. Везде стояла кристальная чистота, около раковины находилось красное ведро для мытья полов, в нем – тряпки, чистящее средство. На бортике ванной – всевозможные гели, ополаскиватели, шампуни, кондиционеры и кремы.

На кухне тоже было относительно чисто: только вот на столе лежала пустая пачка из-под печенья и немытая кружка с изображением страуса, который спрятал голову в песок. Приглядевшись, Женя прочитала надпись: «Я дома, меня не беспокоить».

– Опять он насвинячил и не убрал за собой! – выпалил Арсений, зайдя на кухню. Он схватил кружку Феди и опустил ее в мойку. Следом избавился от пакета из-под печенья. – Извиняюсь за беспорядок.

– Да все нормально, ты чего.

– Он вечно ведет себя так, будто живет в свинарнике.

Женя улыбнулась, глядя на разозлившегося Арсения. Тот стоял, уперев руки в бока, и разглядывал кухню. Его забранные в хвост волосы слегка растрепались, а домашняя футболка с изображением неизвестной Жене картины была немного помята. Заметив, что она изучает его домашний наряд, Арс улыбнулся и сказал:

– Эдвард Мунк, «Лунный свет», тысяча восемьсот девяносто пятый год. Одна из моих любимых работ. Футболку делал на заказ.

– Ты все так же обожаешь Мунка?

– Если не сильнее. Когда был подростком, многого не понимал. Любил его картины интуитивно. Сейчас все иначе. Будто чувствую с ним родственную связь, – с грустью улыбнулся Арсений. – Мунк жил очень давно, но вот гляжу я на его работы, и мне кажется, что он все еще физически существует. Более того – находится рядом. – Арсений вздохнул и перевел тему: – Какой чай будешь? Есть травяной, черный с бергамотом, с лавандой, «барбарис», зеленый с лаймом или цитрусовый. Но они все в пакетиках. Я не завариваю. После работы нет на это сил.

– Травяной.

– Хороший выбор.

Поставив две чашки на стол, Арсений достал себе такой же пакетик чая.

– Что у вас случилось с Кирой? Как я понял, все хуже некуда?

– Да.

Арсений слабо кивнул, поджав губы. После Женя рассказала ему про вторую попытку сестры уничтожить картину Скарабея, об «Автокатастрофе» и о собственных страхах и домыслах по поводу этого всего.

– Насчет Скарабея, – выслушав Женю, вздохнул Арсений, – сразу после того, как ты ушла из галереи, я снова пытался найти про него дополнительную информацию, но ничего нового не нашел. Я понятия не имею, где искать его точную биографию. Такое ощущение, что никто из биографов им всерьез не интересовался, хотя личность, согласись, неординарная. Это не доказано, но его неофициально называют отцом дадаизма и сюрреализма. Ты только подумай – официальная версия, что эти направления появились после Первой мировой войны в качестве «успокоительного» для публики. Но Скарабей, то есть Калверт Телфорд, писал свои работы во время войны, он пытался творить, когда вокруг него умирали люди. И меня возмущает, что о нем знают только художники. И чаще всего именно сюрреалисты, потому что для них он что-то вроде иконы.

– Ты и на англоязычных сайтах искал?

– Конечно. В основном там. Русские о нем вообще, кажется, не знают. Даже статьи на русскоязычной «Википедии» нет. Да что там статьи – предложения не найдешь.

– А у тебя не осталось знакомых по университету? Может, кто-то из преподавателей что-то знает.

– Спросить можно, – почему-то нехотя произнес Арсений. – Но у меня нехорошее предчувствие. Такое ощущение, что мы не должны искать то, что много лет назад спрятали. Я про создание «Глаз». Мне кажется, это очень темная история.

– Все-таки веришь в мистику? – спросила Женя, хотя не понимала, во что верит сама. Она не могла забыть о кровоточащих царапинах. Что это, если не то самое иррациональное явление, которое должно все упорядочить?

– Даже не в мистику, а в энергию людей. Каждый творческий человек наделяет свои работы тем, что чувствует сам. Картины, музыка, книги, статуи, даже здания! Это не просто вещи. Это энергия их создателей. Только представь, прежде чем написать картину, художник вынашивает ее образ в голове, потом корпит над холстом, вкладывая в каждый мазок любовь, надежду, веру и вообще все мыслимые и немыслимые чувства. Когда писатель пишет книгу, он создает ее не только сидя перед ноутбуком, он живет с ней сутками напролет. Он думает о героях, когда просыпается, умывается, завтракает, когда смотрит в окно, когда принимает душ, гуляет, общается с друзьями. И когда засыпает. Произведения искусства – это мысли, плоть и кровь создателя. И ты думаешь, это исчезает по прошествии времени? Нет. И то, что «Глаза» разделяет знак бессмертия, – Арсений указал пальцем в сторону комнаты, в которой на кровати лежала картина, – это только усугубляет ситуацию. Мне даже страшно подумать, какой энергией наделена работа Скарабея.

– Предлагаешь ничего не выяснять и оставить все как есть?

– Не знаю. – Арсений облокотился на стол и запустил руки в волосы, отчего они только сильнее растрепались. – Я просто…

– Боишься, – ответила за друга Женя, прекрасно понимая, что сам он не может произнести это слово.

– Тревожусь, – поправил он.

– Владельцы «Глаз» сходят с ума. Фактически Кира купила эту работу, поэтому она принадлежит ей, – сказала Женя. – Я жутко зла на Киру. Даже больше, чем должна. Я не хочу видеть и слышать ее. Но… но все же я хочу, чтобы с ней было все хорошо.

– Понимаю.

– И у меня такое чувство, – Женя грустно вздохнула, глядя в пространство, а не на друга, – что я должна понять, что с картиной не так.

Арсений тяжело вздохнул и, закинув руки назад, сцепил пальцы на затылке. Он несколько минут серьезно смотрел на Женю, а затем, повернувшись к окну, прикусил губу и слабо кивнул. Потом он опустил руки, поднялся со своего места и сел на корточки перед Женей, вытянув мизинец:

– До конца, что бы ни случилось?

Женя печально улыбнулась.

– До конца, – следом ответила она, коснувшись своим мизинцем друга, и подняла большой палец вверх. Арс сделал то же самое, поставив невидимую печать. – Прямо как в детстве.

– Да, – улыбнулся Арсений. – Я сделаю все, что в моих силах. Но для начала пойду и посмотрю на картину. Если честно, раньше делать этого мне совсем не хотелось.

– Почему?

– Уже не важно.

– А мне пора домой, на часах почти десять.

– Жаль, что не познакомишься с Федей. Он пусть и свинтус, но смышленый парень. Думаю, многое сможет рассказать о картине, только взглянув на нее.

– Напиши потом, если будет что-то интересное, – вздохнула Женя, поднимаясь со стула. – Ой, а мы так чай и не попили.

На столе стояли две пустые чаши, а рядом с ними – закрытые чайные пакетики.

– Хочешь? Давай налью.

– Нет, не надо. Дома попью.

Женя вышла в коридор и нагнулась, чтобы надеть кроссовки. В этот момент почувствовала на себе взгляд Арсения – он стоял, прислонившись к стене, и не сводил глаз с ее растрепанной макушки. Когда Женя поднялась, друг сделал вид, что рассматривает собственные ногти.

– О, ты уже все? – спросил он, будто и не наблюдал за ее действиями.

– Да, побежала.

– Хорошо, как приедешь – напиши, – медленно произнес Арсений. Он хмурился, думая о чем-то.

– Что-то не так?

– Можно вопрос? Это не по теме Скарабея.

– Конечно.

– С нашей последней встречи меня не перестают волновать твои слова и терзания по поводу Академии. Ответь мне, пожалуйста, зачем она тебе сдалась? Разве ты не умеешь рисовать? Разве не знаешь анатомию и не можешь выстроить композицию?

– Могу, но ведь важно получить профессиональное образование.

– Для чего оно тебе? – в лоб спросил Арсений, серьезно глядя на Женю.

Та на миг растерялась, но взяла себя в руки и серьезно ответила:

– Как зачем? Мне важно чувствовать себя полноценной. Я хочу закончить Академию художеств и заявить, что да, я профессионал, который разбирается в искусстве. Ведь живопись – это не только практика, это еще и теория, которую на архитектурном я не изучаю. Да, все можно изучить в свободное время, но знаешь, особо нет желания в три часа ночи читать про развитие абстракционизма. А именно в три я чаще всего заканчиваю возиться с чертежами. Ты закончил вуз в Париже, это восхитительно. Я тоже этого хочу. Пусть и в России. Ты же знаешь, что я с детства мечтала об учебе в Академии. Представляла, как хожу на пары, беседую с преподавателями, сижу около Невы и рисую реку рядом с каким-нибудь красивым одногруппником.

Арсений улыбнулся на словосочетании «красивый одногруппник».

– Ты права, живописи учатся красивые мальчики.

Женя пожала плечами, в очередной раз с грустью подумав о том, что ей никто ничего не пишет по поводу выставки.

– Хорошо, я тебя понял. Но мой совет – не идеализируй учебу в художественном. Она может быть такой же, как на архитектурном. Почитай мемуары Репина. В «Далеком близком» он объясняет, почему Академия – это не то, что тебе нужно.

– Спасибо за совет, – буркнула Женя. – Но я лучше буду выслушивать слова преподавателя о том, что у меня «не дышит ваза», чем пытаться спроектировать никому не нужное современное здание, где только стекла, стекла, стекла. Будто прозрачная тюрьма. Я люблю архитектуру, но не ту, которая популярна сейчас.

– И где наши восемнадцатый-девятнадцатый века? – задумчиво протянул Арсений.

– Именно. А теперь – я пошла. Ты меня серьезно задержал.

На последнем слове Женя улыбнулась. Арсений ответил ей тем же.

– Тогда пока. – Он помахал рукой. – Будь осторожна.

– Пожелай удачи, – вздохнула Женя. – Я очень боюсь возвращаться домой. Не представляю, как меня встретит Кира. Наверное, с самым большим кухонным ножом.

– Если что, беги сюда.

– Вообще странно, что она еще не позвонила. Видимо, в таком бешенстве, что не может трясущимися руками набрать номер, – слабо улыбнулась Женя.

– Все будет хорошо. Удачи.

Женя кивнула, помахала на прощание и, открыв дверь, вышла в парадную. Спускаясь по лестнице, она и не вспомнила, что на дне ее полупустого шопера лежала кисточка с египетскими иероглифами – еще один странный предмет, о котором стоило поговорить в тот вечер.

Арсений вдруг подумал, что из-за непредсказуемого поведения Киры следовало предложить Жене остаться у него до завтра, но было уже поздно – когда он выглянул в парадную, там царила тишина. Подруга уже успела уйти.

– Ладно, ничего с ней не случится, – успокоил себя Арсений и закрыл дверь на два оборота.

Потом он зажмурился и похлопал себя по груди. Его до сих пор преследовало ощущение, что нечто сдавливало ему грудь, хотя замешательство и тревога медленно, но отпускали. Он уже не сомневался в правильности принятого решения. Тогда почему сейчас было так неспокойно?

Собравшись с мыслями, Арсений зашел в пустую комнату и аккуратно убрал с холста остатки упаковки. Когда он взглянул в сюрреалистичные глаза, у него пропала уверенность в том, что в квартире он находится один.

– Мы обязательно поймем, что ты такое.