Текст книги ""Фантастика 2026-197". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

Глава 40. Суровые будни

Сегодня я спасла жизнь незнакомому римлянину. Фурий уже хотел внести его имя в список проскрипций, то есть в число людей, объявленных вне закона, чье имущество подлежит конфискации. И подумать только за какую мелочь мог пострадать молодой модник!

Противный даже на вид осведомитель Рупилий сообщил Фурию, что некто Домиций Юлиан ходит точно в таких же сандалиях, как император, а от его волос за несколько шагов так же несет нардовым маслом. Заметив признаки бешенства на лице Фурия, я поспешила заступиться за патриция и даже оправдать его странные поступки.

– Послушай, Божественный, а вдруг этот честный квирит так тебя обожает, что хочет даже в мелочах на тебя походить, поэтому копирует обувь и благовония. Считаю, что Домицию нужно выказать снисходительное одобрение. Может, вообще заставить его трепетать, отправив подарок из дворца? Только представь, как он испугается, когда в ворота его дома постучат грозные преторианцы, да у него сердце запутается в нижних складках тоги!

А вместо смертельного приговора Домицию преподнесут личные сандалии императора, ну, выберешь, какие тебе немного жмут или давно надоели. Уверена, он водрузит их на алтарь и будет молиться проявлению твоей милости, словно дару с небес.

Фурий раздумывал пару минут, сосредоточенно морща лоб, потом высказал вполне здравое суждение, что после этой истории, пожалуй, полгорода станет подражать его манере одеваться.

Я немного растерялась, но великоумный Катон опять меня выручил, припомнив, что все в роду Домиция Юлиана почтительно относились к властям и ни разу не митинговали за Республику. В итоге Фурий смягчился, велел отправить пылкому юноше свою тунику и кожаные сандалии, бывшие на монаршей ноге всего пару раз.

А Катон распорядился приложить к подарку сопроводительное письмо, прочитав которое Домиций уж точно не осмелится более выходить в свет в наряде а-ля Император. И все останутся довольны. Кроме разве что мерзкого старикашки Рупилия.

Он мне не по душе, кланяется подобострастно, а в глазах таится злоба и презрение. Оказывается, Рупилий вместе с гвардейцами участвует в погромах неугодных императору римлян, как стервятник кормится остатками мяса несчастных жертв более крупного хищника.

Недавно я вслух прочла Фурию цитату из сочинения Плутарха: «Нет зверя более свирепого, чем человек со страстями, захвативший власть».

Мы отдыхали после обеда в покоях Марциллы, то есть в моих нынешних покоях и, кажется, все благоволило доброй беседе – в спальне царила благостная тишина, прерываемая лишь слабым бульканием воды в клепсидре, курильницы источали ароматы аравийских смол.

Растянувшись на софе с чашей фалернского столетней выдержки в руках, Фурий одобрил мою прическу – коса, завязанная в Аполлонов узел и украшенная огромными жемчужинами, напоминала драгоценную диадему. Затем цезарь посоветовал освоить модные сейчас в Риме белокурые парики из волос германских рабынь. Я осторожно заметила, что мне больше нравятся собственные длинные локоны, золотистые от хны и настоев шалфея.

Фурий лениво сжал мое тонкое запястье и мягко упрекнул за излишнюю худобу. Если на манер Катона заведет разговор о садовых сонях, я просто рассмеюсь. Но император принялся фантазировать на тему нашей ближайшей поездки в Байи.

– Асклепий наградил тебя слабым здоровьем, Валия. Надеюсь, свежий приморский воздух и сернистые источники принесут исцеление от нервных недугов. Гуляя вокруг нашей прекрасной виллы, мы станем любоваться тенистыми гротами и живописными утесами, отдыхать под раскидистыми платанами, вдыхать душистые запахи миртов и лавра. Я напишу новую поэму для тебя.

– Приму ее с благодарностью и восторгом.

Я равнодушно, будто заведенная кукла, но он был слишком занят своими мечтами и внимания не обратил на мое отчуждение.

Потом разговор зашел о будущем дворцовом приеме. Фурий хотел закатить нам грандиозную свадьбу, а средства на нее планировал заранее собрать с гостей, которых пригласят нас поздравить за месяц до главного торжества. Итак, через неделю мы будем праздновать что-то вроде помолвки, а само бракосочетание состоится в середине сентября. А как мы будем жить потом?

Я вспоминала о печальной участи некоторых жен римских императоров, и грудь сдавливали невидимые ледяные тиски. Нерон ударил беременную супругу в живот сапогом, и через два дня устроил ей пышные похороны, где обливался слезами и читал трогательные стихи. Калигула назначал себе новых жен почти каждый месяц. Любил забирать благородную невесту прямо из-под венца с почтенным римлянином.

Так, будучи однажды гостем на свадьбе знатных людей увез шестнадцатилетнюю красавицу чуть ли не с брачного ложа после совершения всех обрядов, а через три дня решил, что она слишком стыдлива и выгнал на улицу. И этого человека сограждане должны были почитать отцом народа?! Брр… Меня очень тревожит будущее. И не только мое.

С недавних пор мне стала сниться маленькая девочка. Она со слезами в голосе зовет меня в лабиринте дворцовых комнат, а я никак не могу отыскать к ней дорогу, путаюсь в шелковых покрывалах, падаю на мягкие ковры, натыкаюсь на груды плащей и солдатских щитов, а потом вижу постель под пурпурным балдахином. Залитую кровью постель. Но чья эта кровь и кто нанес разящий удар, неизвестно.

У меня был долгий доверительный разговор с лекарем Лепидом. Кажется, нет повода для беспокойства, но в голове вдруг возникла навязчивая идея о том, что я вполне могу ждать ребенка. Может, срок еще очень мал и симптомы нельзя четко диагностировать, тем более мы решили, что нельзя впутывать в это дело опытных акушерок.

Нам ни к чему сплетни. Лепид советует выждать еще какое-то время и заново меня осмотреть, а я холодею от одной лишь мысли, как воспримет эту новость Божественный жених.

Знаю, что придумала бы Мелина в такой ситуации, но меня мутит даже от мысли о возможности интимной связи с Фурием. К счастью, создается впечатление, что ему близость со мной тоже не нужна. Уверена, он по-своему любит меня как некий идеальный образ чувствительной, нежной девы. В память о сестре. А если начнет расти мой живот? Кем я стану выглядеть в глазах императора? И попробуй доказать, что он сам заставил меня отдаться солдату прямо на его глазах…

Бората я не видела уже давно. Кое-какие известия о нем мне приносит рабыня Ларта. Она дружит с женщиной, которая готовит еду для гвардейцев. У Бората все хорошо, на раны не жалуется, через пару дней после арены возобновил обычные тренировки гвардейцев с мечом и дротиками.

После нашей последней встречи у меня остались смешанные чувства к нему, будто мутный поток императорской воли разнес нас по разные берега. И только робкие мысли о возможности стать матерью заставляют перебирать в памяти осколки прежних разговоров и встреч.

И даже, если вдруг откроюсь ему, скажу прямо, что жду от него дитя – чем он мне поможет? Падет в ноги Фурию? Нас обоих жестоко казнят. Или мне прикажут избавиться от ребенка. Мерно падают капли в водяных часах, день за днем приближая неминуемую развязку драмы. Изящный соловушка на крышечке клепсидры упорно молчит, его певчее горлышко навеки запечатано золотым металлом.

Придет час, и я тоже потеряю голос, застыв от ужаса в кругу голодных яростных псов на залитой солнцем арене. Но тогда никто не спасет маленькую девочку, заплутавшую в галереях дворца… Испуганную девочку из моих снов.

А значит, мне нужно увидеться с Боратом и серьезно поговорить! Когда-то он отказал в помощи чужестранке Валентине. Теперь его будет просить женщина, которая, возможно, носит под сердцем его ребенка. Думаю, вместе мы примем правильное решение. Хотя бы ради спасения одной невинной души, над которой нависла смертельная угроза.

Глава 41. Сомнения Бората

Прошло ровно две недели после того, как судьба в лице императора заставила Бората оказаться на арене в роли гладиатора и потом скверно обойтись с любимой женщиной – почти силой взять ее у всех на глазах. А ведь она спасла его жизнь.

Квинт сказал, что именно Валия заступилась за него перед Фурием. Не удивительно, что цезарь был очень разгневан и хотел ее проучить. А если бы он выбрал для мести кого-то другого… Страшно даже представить нежную птичку в чужих руках.

Впрочем, разве то, чем Борат занимался вчера не было столь же страшно? Их центурии было поручено разграбить дома двух знатных граждан Рима, обвиненных в непочтительном отношении к статуи Божественного Фурия.

Такие задания преторианцам теперь приходилось выполнять часто и кое-кого из друзей Бората это вполне устраивало. Кажется, некоторые гвардейцы даже предвкушали грабеж и насилие, ведь во время погрома всегда можно было здорово пополнить свою мошну, припрятать пару золотых монет или серебряную статуэтку, поразвлечься с перепуганными рабынями.

Поскольку вчерашнее задание было выполнено с блеском, гвардейцы получили внеурочный выходной день, и это особенно радовало Рыжего Марка, который пригласил приятелей отпраздновать свое день рождения в одном из любимых трактиров близ Аппиевой дороги.

Держатель заведения Павел Серенус сам прежде служил в претории, а потому встречал обладателей красных плащей как самых дорогих посетителей. Столы тут же были дополнительно протерты и на них как по волшебству появились блюда с жареной бараниной, копчеными курами, солеными оливками, тушеными овощами и, конечно, кувшинчиками с цекубским и хиосским вином.

Марк Аурелий сегодня щедро платит за всех! Так пусть в его честь звучат хвалебные речи и поднимаются чарки с хмельными напитками. Зачем еще нужно преторианцу его жалованье, как не для того, чтобы славно покутить и порадовать сердце выпивкой, а также женскими ласками?!

– Эй, Серенус! Куда делись все твои веселые девчонки? – орал Марк, пытаясь облапить очередную проворную рабыню. – Мне сегодня прислуживают сплошь недотроги и скромницы. Так дело не пойдет.

– Пусти, господин, я должна принести еще закусок, иначе хозяин станет браниться, – оправдывалась молоденькая черноглазая гречанка, пытаясь выскользнуть из хищных объятий солдата.

Однако поймав одобрительный взгляд держателя заведения, она тут же оставила сопротивление и обняла Марка за шею, стыдливо опустив горячие очи, пока тот страстно целовал завитки ее длинных волос, прилипшие к мягким холмикам груди в низком вырезе просторной серой туники.

Вечер явно надолго запомнится всем его участникам.

– Вина! Еще вина, старый скряга! – орал Гней Публий, старый преторианский волк. – Я знаю, что самое лучшее ты придерживаешь для богачей, но сегодня праздник моего друга Марка. Хвала Геркулесу и нашему доброму императору нам есть чем с тобой расплатиться.

Парочка мужчин в одеждах простых земледельцев громко брякнули своими чашками о замызганную столешницу. Один из них довольно внятно пробурчал:

– Да-да, конечно… Хвала тирану, который упивается нашей кровью, а взамен повышает налоги и разоряет честных тружеников.

Сузив и без того осоловелые от выпивки глаза Гней Публий начал подниматься с лавки, желая как следует проучить дерзкого мужлана. Но к немалому изумлению солдат скудно освещенное, пропахшее дымом нутро таверны начало заполняться возмущенными голосами простых работяг, жавшихся до сей поры по углам и не осмелившихся мешать веселью гвардейцев.

– Вы служите убийце, как озверевшие псы! Фурий – мерзкий паук, готовый сожрать нас живьем, ему нет дела до бедствий народа.

– Он ненавидит честных граждан, ему по душе только вопли мучеников, которых в цепях бросают в выгребные ямы. Мой брат пострадал за то, что осмелился сказать правду на улице. Кто теперь станет кормить троих его сирот… Наша деревня разорена, а в городе нет работы. Наши женщины вынуждены себя продавать.

– Долой безумца, возомнившего себя сыном Юпитера! Клавдия на трон! Он уважает права квиритов, он даст нам хлеб и вернет былое достоинство.

Марк оттолкнул хорошенькую рабыню и теперь, хрипло крича, взрезал воздух вокруг себя длинным кинжалом:

– Буу-унт! Одумайтесь, уроды, вас всех скоро распнут на придорожных крестах во имя цезаря.

Противником Марка вдруг поднялся высокого роста бородатый смуглый мужчина – владелец мелкой сукновальной мастерской.

– А ты умеешь только распинать ни в чем неповинных сограждан? Иди-ка поработай мотыгой на поле или поскобли кожи, а может, заглянешь ко мне, я как раз приготовил лохань с мочой для отпаривания сенаторской тоги. Она почему-то в кровавых пятнах. Моего патрона Секста Ацилия казнили на днях, а его безутешный сын не смог найти средств даже на приличное погребение, ваши молодцы вынесли все сбережения из дома, а саму усадьбу подожгли. Провалиться в Тартар всей вашей претории!

Борат слушал перебранку с замиранием сердца, разум отказывался принимать неизбежное, – Фурий погубит империю, собираясь на новую войну, когда в самом Риме назревают подобные беспорядки.

Дядя Вескуларий недавно шепотом рассказывал жуткие новости: в Иудее вспыхнул новый мятеж, поставки зерна прекратились, в Египте неурожай пшеницы, раздача бесплатной муки в Риме сократилась вдвое, бедняки мрут как мухи, в Субуре возник очаг заразной болезни, город кипит как смола в котле, толпы негодующих блуждают по улицам, то и дело вспыхивает резня.

Праздник Марка Аурелия оказался испорчен дракой, и неизвестно еще каков был бы ее финал, если бы на помощь гвардейцам не пришло неожиданное подкрепление в виде Квадрантуса и сопровождавшего его физически крепкого раба-эфиопа.

Ремесленники и земледельцы с позором покинули таверну, сплевывая кровавую слюну из разбитых ртов, а помятые преторианцы уже без особого воодушевления поднимали опрокинутые столы, сетуя на разбитые кувшины с дорогими напитками. Но скоро в залу вернулись напуганные побоищем служанки, и помещение огласилось торжествующими воплями победителей.

Борат отвел Квадрантуса в самый дальний угол, чтобы поделиться наболевшим и расспросить о дальнейших планах приятеля.

– Где ты сейчас обитаешь, друг? Я слышал, тебе улыбнулась удача в виде влюбленной матроны еще не слишком преклонных лет.

К его удивлению обычно развязный Квадрантус озадаченно поморщился и пробурчал нечто маловразумительное. А потом достал увесистый кожаный кошель и вернул Борату давний долг.

– Сильвия ко мне слишком добра. Сам не знаю, что нашла во мне хорошего, я ведь ее даже бранил, когда она обливала слезами мои ноги, умоляя согласиться на ее помощь. Она хотела выкупить меня у ланисты, но быть обязанным женщине… Фуй! Ни за что, это не в моих правилах.

А когда меня полудохлого привезли в ее большой дом, Сильвия ухаживала за мной, как за ребенком. Я ей благодарен. Мне даже стыдно, я прежде гнал ее и бывал очень груб. Меня унижала ее привязанность. Казалось, она – благородная женщина находит извращенное удовольствие в ласках гладиатора. И кого она любила до меня? Галла или самнита?

– Может, это не важно. Есть женщины, сродни Солнцу, желающие светить сразу всем.

– Хотелось бы все же установить очередность. Хм… Я почти смирился и даже немного размяк, как кусок сухого навоза в теплой луже.

– Умеешь ты высказаться. Думаю, не такое уж ты дерьмо, если славная женщина тебе благоволит, – вздохнул Борат, ободряюще улыбаясь, хотя в глазах его застыла тоска.

– Так благоволит, что боится выпустить одного из дома! – взбрыкнул Квадрантус, косясь на темнокожего раба, застывшего у стены.

– Говорят, ты будешь зачислен в преторию? Приказ о назначении у тебя уже на руках?

– Да… Завтра хочу отнести центуриону Помпилию. Но мы вряд ли будем с тобой встречаться, друг, ты живешь под носом у паука, а меня определили на Виминал.

Борат досадливо откашлялся, сравнение Фурия с пауком вязло на зубах уже который день, хотелось покрепче сжать челюсти и хрустнуть зубами в бессильной ярости. Квадрантус наклонился ближе и горячо зашептал:

– Кажется, ему осталось недолго. К Сильвии приходил один человек, просил спрятать какие-то бумаги, я случайно подслушал. Готовится переворот в пользу Клавдия. И не в нищей Субуре, не в напыщенном Сенате, а в самом дворце. Фурия теперь многие ненавидят! В двух легионах жалованье задерживают, а цезарь готовится к свадьбе, созывает богачей на большой пир, чтобы повытрясти их карманы. Все недовольны!

Эта новость стала последней каплей, упавшей в едва ли не бездонную чашу терпения Бората. Он рывком вскочил из-за стола с явным намерением куда-то бежать, но Квадрантус оказался у него на пути.

– Торопишься доложить своему префекту? Вот уже не думал, что развязал язык с предателем!

– Мне нужно вернуться на службу, но не для того, чтобы выдать тебя. Я не умею хорошо объяснять, может, это глупо прозвучит, но я люблю ее больше жизни.

– Да кого же? Службу свою? – опешил Квадрантус, невольно уступая проход к дверям.

– Невесту нашего императора. Я никому не позволю причинить ей зло, понимаешь?

– Ага! – кивнул Квадрантус и тут же веско добавил, – в таком случае, лучше бы ей вовсе не становиться его женой, потому что трон Фурия очень шаток.

Борат рассеянно хлопнул приятеля по плечу, еще раз заверил в своей дружбе и умении хранить чужие секреты. А через час, удачно миновав темные улицы города и поднявшись на Палатин, Борат уже приветствовал Квинта – немногословного, но очень рассудительного преторианца, с которым часто держал ночные смены во дворце.

И Квинт с таинственным видом передал Борату важное послание от «маленькой госпожи»:

– Как ты удачно вернулся. Цезарь отдыхает у себя. Валия передала, что хочет с тобой поговорить. Займи место Децима и встань сегодня у ее дверей во время второй стражи. Она позовет, но будь благоразумен и не задерживайся долго в ее покоях. Иначе головы полетят. Должен сам понимать ведь уже не младенец.

Никогда прежде Борат не собирался на ночное дежурство во дворце с таким нетерпением. Но что принесет их встреча наедине? Вдруг она скажет, что не желает знать даже его имя, что сердце ее полно ненависти за то, что он сделал с ней на глазах Фурия. Так разве можно было отказаться? Он не хотел причинять ей боль!

Ураган противоречивых чувств бушевал в душе солдата под оболочкой закаленной плоти. В назначенное время Борат замер у заветной двери, до предела напрягая слух в ожидании малейшего сигнала. И все равно вздрогнул, когда занавес колыхнулся, и сонный женский голос капризно произнес:

– Кажется, у меня под кроватью сидит мышь. Или раненая птица скребется в углу. А, может, по потолку ползает ящерица? Зайди и осмотри тут все.

От нее так пахло так знакомо и приятно, что Борат пару мгновений просто стоял с закрытыми глазами, не веря своему счастью. А потом протянул руки вперед, слабо надеясь, что она позволит обнять себя.

– Валия… ты меня звала.

Ее голос звучал отрешенно, при слабом свете ароматных свечей лицо казалось исхудавшим, а глаза удивительно большими и печальными.

– Я думаю, ты должен знать. Мне больше некому сказать, Борат и нет сил молчать. Кажется, я жду ребенка, а ты его отец. Больше я ни с кем не была. Если не веришь, говорить не о чем, просто уходи.

– Я верю, Валия! Ты ждешь ребенка. И отец – я.

– Но срок еще мал…

– Да-да. У нас будет ребенок. Я счастлив, Валия.

Она вдруг взмахнула руками, белое шелковое покрывало с плеч полетело на пол.

– Ты не понимаешь! Очнись! Он велит избавиться от него, заставит выпить какой-нибудь яд. Борат, что мне делать, я не хочу становиться Августой, я его боюсь, он не в себе, он серьезно болен, а все делают вид, что так и нужно. Борат, спаси меня, пожалуйста, придумай способ этого избежать.

Все неясные сомнения, тревоги, домыслы и давние мечты закружились в нем и вокруг него колючей ледяной метелью вроде той, что однажды настигла их когороту в походе на Рейний. А потом наступил покой, и пришло решение. Очень простое и легко выполнимое, как он раньше не мог додуматься. Но раньше все было иначе и сам он был другим.

– Не бойся, я тебе помогу. Верь мне, я клянусь своей честью, и жизнью, и всеми богами Олимпа, ты не станешь его женой, Валия. Если не хочешь – не станешь.

– Правда?

Он застонал в душе, видя с какой доверчивой надеждой она смотрит на него, какая радость засветилось в ее глазах. Чтобы не случилось с ним после, одна ее ласковая улыбка сейчас сторицей окупит все будущие муки.

– Тебе надо идти… – печально напомнила Валия.

– Я же еще не поймал твою мышь, – умоляюще прошептал он.

– Может, птицу?

– Самую лучшую птицу на свете.

Она легонько сжала его руку, а потом вдруг опустилась на колени, прижалась к ней губами и принялась плакать, так горько и отчаянно, что сам он едва мог сдержать слезы, ругая свою неуместную слабость.

– Валия, что ты делаешь со мной, сейчас нельзя быть вместе так долго. Отпусти, Валия, ты все погубишь. Я позову рабынь, скажу, что тебе нехорошо, пожалуйста, успокойся, радость моя… любимая.

Дрожа от своевольного поступка, он поднял на руки ее закутанное в шелка тело и отнес на постель, кровь кипела в нем, сердце стучало так, что скоро должно было разбудить все северное крыло дворца. Но Валия благодарно улыбалась и слабо ответила на единственный поцелуй, который могла позволить.

А когда он неверным шагом покинул комнату, чтобы встать немым стражем у ее порога, Валия положила руки себе на живот и принялась медленно и глубоко дышать, чтобы успокоиться.

«Он хочет спасти меня только ради ребенка. А если я ошиблась и ребенка нет во мне… Борат решит, что я его обманула и навсегда отвернется. О боги, зачем вы отправили меня в это жуткое время? Я же не воин, не политик, не философ, гетера из меня тоже не выйдет, да что вообще может изменить слабая женщина?!

Даже себе-то я не в состоянии помочь сама. Вечно приходится надеяться на мужчину. А, может, мужчины и нужны для того, чтобы защищать слабых женщин. Воины, политики, философы… Он меня любимой назвал. И поклялся всеми богами. Но там, в доме Вескулария ночью, он не сдержал свое слово, хотя я, кажется, была согласна на его поцелуи и это не считается нарушением клятвы.

Я хочу, чтобы у меня была дочка с его глазами – зеленовато-серыми, как драгоценные камни хризолиты, наши знаменитые уральские самоцветы. Когда она подрастет, я расскажу ей сказку Бажова «Серебряное копытце», интересно, она поймет про снег…

Вряд ли в Италии бывают сугробы. Скоро узнаю, осень все ближе, а с нею грозовой тучей приближается день нашей свадьбы с Фурием. Он не пощадит меня. Но и сам не дождется пощады. Почему-то уверена в этом, хотя далеко не пророк».