Текст книги ""Фантастика 2026-197". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

Глава 42. Драматическая роль (Пир «Валтасара»)

Колесница сияющего Гелиоса еще не скрылась за дальними холмами, как рука об руку с Фурием мы торжественно вошли в огромный, ярко освещенный зал для приемов. Стены императорского триклиния были расписаны картинами, изображающими застолья героев греко-римской мифологии, а украшенный перламутром и слоновой костью потолок мог свободно вращаться и осыпать пирующих душистыми лепестками роз.

Охапки свежесорванных цветов и зеленые веточки священных растений: лавра, оливы, мирта и розмарина также в изобилии были разбросаны по мраморному полу, мозаика которого представляла собой удивительную картину: рыбий остов, сливовые косточки и яблочные огрызки, разбитые раковины моллюсков, черепки посуды и прочие следы недавнего пиршества.

Такова традиция римской знати – во время обеда бросать объедки прямо на пол, а рисунок мозаики лишь красноречиво подчеркивал, как будет выглядеть комната после праздника, пока здесь не наведут порядок молчаливые рабы.

Под нежную музыку невидимых музыкантов мы возлегли на затянутое пурпуром ложе и приготовились приветствовать гостей, уже давно ожидавших нашего появления.

Мне еще не доводилось находиться в центре столь роскошного приема, и поначалу я чувствовала себя довольно скованно. Вскоре внимание мое привлекла еще одна странная мозаика на стене – изображение скелета с бараньей ногой в одной костлявой длани и пузатой амфорой в другой. Пугающе-символично, в стиле римской бытовой философии.

Празднуй и объедайся, пока ты жив, потом тебе уже ничего не понадобится, разве, что монетка в рот для оплаты перевозчику через реку Стикс, но это, кажется, греческий обычай погребения.

Рядом с ложем Фурия располагались еще два для ближайших советников и легатов – самых уважаемых и богатых граждан Рима. Ложа были расположены буквой «П» вокруг стола, заставленного резными серебряными чашами и блюдами со всевозможными кушаньями.

Таким образом с этого стола могли одновременно брать пищу девять персон. Как говорил некий римский мыслитель:

«Пирующих должно быть не меньше чем граций, и не больше, чем муз!»

Всем известно, что граций – девять, а муз – двенадцать. Может, отсюда берет корни традиция трех обеденных лежанок по три человека на каждой вокруг одного стола.

Кстати, по словам Катона императорский стол был изготовлен из африканской туи, специально привезенной с гор Атласа. Я с интересом погладила его светло-желтую, слоистую на вид поверхность, внимательно рассмотрела даже точеные ножки в виде звериных лап – цена этого предмета интерьера могла доходить до нескольких тысяч денариев.

На празднество во дворце сейчас собралось много гостей, а потому столов, расставленных буквой «П» в зале было достаточно. Мы с Фурием уже давно попробовали нежнейшее мясо молочного козленка, приготовленное под пикантным соусом, потом одобрение цезаря заслужила приправа из фазаньих языков, а не раз пущенные по рукам кубки с фалернским и "щедрым" цекубским постепенно развязали языки участникам пира.

Воистину, здешняя обстановка услаждала сразу все человеческие чувства:

взгляд восхищался мраморными статуями и многочисленными светильниками, что свешивались с потолка на серебряных цепях или крепились к стенам, а также яркими нарядами и украшениями женщин,

слух – дивной музыкой, которая часто меняла темп и тональность в зависимости от выбора инструмента,

вкус – богатейшей палитрой ощущений от холодных закусок и горячих блюд, которые дополнялись старыми, огненно-пряными или напротив мягко-сладостными винами,

обоняние – ароматами цветов и арабских курений, осязание – нежной прохладой шелка и комфортом пуховых подушек ложа.

Скоро в наш адрес зазвучали хвалебные речи, и гости один за другим желали будущей императорской чете долгих лет жизни и благополучного правления. Фурий рассеянно кивал, скупо благодарил и приглашал меня насладиться угощениями.

Устрицы из Тарента, камбала из Равены, мурена с Сицилии, фрукты из Колхиды, финики и бананы из Киренаики – все лакомства и деликатесы империи присутствовали сейчас перед горящими взорами досточтимых сотрапезников цезаря.

Но и помимо прекрасных блюд было чем полюбоваться насытившимся патрициям. Крутобедрые девушки с иссиня-черными распущенными волосами в танце обнажали смуглые ноги и плечи. Протяжные звуки кларнетов и мелодичные переливы флейт сменял будоражащий рокот тамбуринов и четкий ритм тимпанов.

Рабыни бесшумными тенями разбрызгивали в зале драгоценные духи, омывали руки гостей розовой водой, меняли грязную посуду, наполняли опустевшие кубки, смиренно принимая от захмелевших мужчин щипки и хлопки по мягким частям тела.

Под грохот фанфар распахнулись дубовые двери и несколько мужчин в одеянии греческих воинов внесли блюдо с огромным жареным кабаном, следом важно шествовал главный императорский повар Писций.

Явившийся на пир в белоснежном одеянии, в облике древнего жреца храма чувственных наслаждений он торжественно поднял нож, будто собираясь совершить ритуальное жертвоприношение.

Фурий восхищенно захохотал, когда из распоротого брюха кабана на наш стол вывалилась гора копченых колбас и устриц. Дразнящие аппетитные запахи тут же вознеслись к самому потолку, с которого продолжали сыпаться теперь уже белоснежные лепестки роз. Какое дивное расточительство – прекрасная, сводящая с ума, быстровянущая роскошь. Сродни полету мотылька, сродни танцу менады, улыбке весталки, взгляду раненого гладиатора…

Я покосилась на Катона, сосредоточенно изучавшего не то мисочку с фисташками, не то свой кубок, в котором плавали красновато-желтые бутончики шафрана. Похоже, советник изрядно объелся и теперь вертел в пальцах длинное птичье перо, раздумывая, не прибегнуть ли к проверенному средству, чтобы пощекотать горло и облегчить желудок для новых яств. Недаром у его края ложа на полу находилась специальная чаша для таких целей.

Внезапно Фурий обнял меня и поцеловал в спрятанный за надушенными локонами висок. Неужели снова начнет предлагать вино? В моем положении не стоит пробовать алкоголь, придется соврать, что еще чувствую боль в желудке и притворно расплачусь.

Но император всего лишь попросил прочесть стихи, а развеселившееся окружение угодливо поддержало ласковый приказ. Обрадованная возможностью отставить в сторону хмельные напитки, я с воодушевлением прочла одно из своих любимых стихотворений Марины Цветаевой. Кажется оно вполне подходило случаю:

– Август – астры,Август – звёзды,Август – гроздиВинограда и рябиныРжавой – август!Полновесным, благосклоннымЯблоком своим имперским,Как дитя, играешь, август.Как ладонью, гладишь сердцеИменем своим имперским:Август!… (с)

Вновь зазвучала музыка, замельтешили пестрые наряды танцовщиц, зашумели гости, но мне показалось, что Фурий нахмурился. Остекленевшими глазами он поглядывал на чавкающих, икающих и едва ли не похрюкивающих подданных, среди которых лишь несколько человек еще держались с достоинством, а потом наклонился к моему плечу:

– Играешь… Ты верно сказала, Валия, твои слова всегда попадают в цель и смертельно ранят, как парфянские стрелы. Но роль кровавого шута мне давно надоела. Моя истинная стихия – трагедия, и как же наскучило ее писать, я хочу стать главным героем настоящей драмы. Вот в чем моя заветная мечта.

Посмотри-ка на них, Валия, они все ненавидят меня и ждут лишь подходящего момента для решающего удара, кажется, он скоро настанет. До меня дошли недобрые слухи, скоро конец всему… Но мне хочется обмануть этих трусливых подобострастных ублюдков. Ты согласна? Ты со мной, Валия?

– О чем ты говоришь, государь? Возможно, я тебя не понимаю, прости.

– За всеми придет смерть, но я жажду ее обыграть, слышишь? Она распахнет для меня главные ворота, а я ускользну через потайную лазейку. Хочу и тебя взять с собой.

Он захихикал, потирая измазанные жиром ладошки, как будто в голову его пришла новая гадость. И я должна стать сообщницей на правах невесты. "Ты – мой Гай, я твоя Гайя" – такие сокровенные слова произносит девушка на брачной церемонии, вручая свою жизнь супругу, обещая следовать за ним до конца.

– Прочти мне еще какие-нибудь печальные стихи, Валия. А я пока обдумаю, как нам провести этих скучных свиней, которые могут только жрать, блевать да устраивать заговоры.

Меня охватили самые чудовищные предчувствия. Внезапно стало очевидно, что сегодняшний вечер закончится катастрофой, а вместо алых лепестков пол будет залит кровью. Обернувшись, я заметила бесстрастных на вид преторианцев, стоящих у каждой колонны зала. Один лишь короткий сигнал и верные псы бросятся грызть гостей, что столь прилежно налегают на угощения, вознося хвалы Божественному повелителю.

Мне отчаянно хотелось усмирить очаг ярости, раздувавшийся сейчас в груди Фурия, перевести его мысли на более мирный и сентиментальный лад. Но выбор мой невольно коснулся той самой темы, которая, похоже, давно мучительно томила его.

Не потому ли цезарь жадно прислушивался к каждому слову, слетавшему с моих дрожащих губ… Стихи Роберта Рождественского, написанные спустя много сотен лет после расцвета и упадка Великой римской империи оказались необычайно актуальны в разгар всеобщего веселья:

–Тихо летят паутинные нити.Солнце горит на оконном стекле.Что-то я делал не так, извините:жил я впервые на этой земле.Я ее только теперь ощущаю.К ней припадаю.И ею клянусь…И по-другому прожить обещаю.Если вернусь… Но ведь я не вернусь.

– Божественные строки! Какая пронзительная горечь и глубина. Сродни песням Орфея, спустившегося в Аид за несравненной Эвридикой. Но, скажи мне, Валия, ты считаешь возвращение и впрямь невозможно?

Я устало пожала плечами, чувствуя, как от испарений разгоряченных мужских тел, смешанных с резкими запахами духов начинает кружиться моя бедная голова. Может, изобразить легкий обморок, и тогда меня перенесут в спальню?

Сыта по горло загадочными намеками Фурия и раболепными взглядами его опьяневших гостей, хотя надо признать, тигровые креветки и осьминоги весьма впечатлили. Наш славный повар Писций превзошел самого себя. За всю предыдущую жизнь я не ела столько чудесно приготовленных морепродуктов, как за последний месяц на Палатине. Но хорошенького понемножку, пора и честь знать.

– Мой повелитель, Фурий Германик Август! Прошу великодушно меня простить, ужин был просто великолепен, но мне нездоровится. Позволь удалиться в свои покои.

Со всех сторон раздались разочарованные вздохи и мольбы о том, чтобы «сладкоголосая Валия» задержалась еще немного. Даже обычно настороженный Катон сегодня, похоже, расслабился и вытирая сальные ладони о спутанные кудри услужливого раба, попросил меня остаться.

Но я решительно поднялась с ложа и кончиками пальцев расплескала вокруг себя багряное вино из кубка – подношение незримым божествам, которые всегда рядом.

– Благодарю тебя за все твои милости, Божественный цезарь! Ты спросил о возвращении? Позволь ответить тебе стихами замечательного поэта, который однажды лишил себя жизни, не найдя в комнате стило и бумагу, чтобы записать новые строки, неистово рвущиеся из груди. Хотя по другой версии его просто убили те, кто был недоволен размахом крыла его Музы – потомкам остается только гадать.

Выслушав предварительные аплодисменты и вглядываясь в разом окаменевшее лицо Фурия, я проникновенно обратилась к нему:

–До свиданья, друг мой, до свиданья,Милый мой, ты у меня в груди.Предназначенное расставаньеОзначает встречу впереди.До свиданья! Ни руки, ни слова,Не печалься и не хмурь бровей,В этой жизни умирать не ново,Но и жить, конечно, не новей.

Музыка смолкла, гости бурно перешептывались, на все лады одобряя выбор императора и множество моих прекрасных качеств, столь необходимых для будущей Августы. С такими просвещенными и красноречивыми правителями, как мы, Риму сулили начало новой эпохи.

Но странное выражение прищуренных глаз Фурия откровенно пугало. Он жестом отпустил меня отдыхать, а сам обратился к гостям с ответной речью. Правда, она была чересчур коротка.

Глава 43. Выбор

Уже покидая зал, я вздумала обернуться и вдруг заметила, что цезарю тоже помогают подняться с ложа двое коренастых слуг, а гвардейцы выстроились перед резными дверями в почетном карауле.

– Постой, Валия, эту ночь я хочу всецело разделить с тобой. О сладкий бальзам моей души! Ты только что подсказала путь, и мы отправимся по нему вместе, царица! Отведите нас в мою спальню – скорее, пока я не передумал преподнести великий дар моим дорогим гостям. Они будут приятно удивлены утренними новостями. Кат-о-он!

– Я здесь, повелитель!

– Ты отправил солдат в дом Клавдия Пизона? Приказ выполнен?

– Я жду донесений, государь! И сразу же доложу тебе. Отдыхай спокойно, твоя воля будет исполнена.

Разговоры гостей немедленно смолкли, будто по зале пронеслись тени грядущих погромов и казней.

– Хорошо… Пусть никого не щадят… пусть выжгут огнем это гнездо измены… ох…

С ужасом и отвращением я наблюдала, как Фурий поскользнулся на гладком полу и едва не упал, повиснув на крепких руках рабов. Потом его вырвало всем съеденным за сегодняшний вечер и кто-то из ближайшего окружения заботливо вытирал мокрое лицо стонущего цезаря своей белой тогой. Мне хотелось бежать прочь от гадкого зрелища, забиться в самый неприметный уголок и дождаться солнечного свежего утра.

Но вместо этого пришлось оказаться в спальне Фурия, который вскоре начал орать на рабов, желающих помочь ему с умыванием и сменой одежды.

– Прочь, ничтожная чернь! Жаль, я не имею власти Нептуна и не могу одним плевком смыть вас во владения Эреба. Суетливые черви, вы не способны на проявление мужества, не способны даже достойно сдохнуть, подлые трусы.

Кажется, его охватило настоящее бешенство, а потому я не осмелилась просить жениха принять обычное успокаивающее питье, рекомендованное Лепидом после ужина. Оно хорошо помогало, последние вечера мы долго разговаривали, потом Фурий засыпал, а я убегала к себе. Что же нашло на него сегодня… Неужели мои стихи были способны разжечь давние страсти в его душе?!

Я верю в магию слова. "Словом можно убить, словом можно спасти, словом можно полки за собою вести…". Да какой из меня полководец, я даже не амазонка, не легендарная царица Ипполита, у которой Геркулес в бою волшебный пояс забрал. Война – это для мужчин, а женщины, ожидая мужа из похода, обречены коротать время за прялкой или ткацким станком.

Не хочу войну – не хочу ждать и лить слезы, вытягивая из пучка тщательно промытой шерсти тонкую нить! И не верю, будто Троянская война разгорелась из-за Елены Прекрасной. Обида Менелая была лишь предлогом для политических распрей, для захвата новых земель и сокровищ.

Да сколько же можно бесноваться!

– Фурий, умоляю тебя, успокойся. Прими целебный настой и позволь уставшему телу отдохнуть. Я буду рядом, расскажу одну добрую историю…

– Довольно лепетать сказки, пришло время для важных дел. Иди сюда, посмотри, у меня все готово!

Сначала я не понимала, что он собирается мне показать, высыпав в кубок с водой зеленоватый порошок из крохотной кедровой шкатулочки, припрятанной в большом ларце с драгоценностями. Потом Фурий поднес хрустальную чашу ближе к свече и, потряхивая, долго наблюдал, как растворяются крупинки вещества, придавая жидкости багровый оттенок.

– Это новое лекарство? Оно поможет тебе скорее заснуть? – с недоверием спросила я, желая нарушить затянувшееся молчание.

– Нет, милая, сейчас я забочусь о тебе. На меня-то зелье Локусты не подействует, я с детства приучен к разным ядам – мать давала их мне по каплям, а теперь мои плоть и кровь пропитаны отравой, кажется, одно мое дыхание источает смерть, словно я гигант Кронос, пожравший собственных детей.

Не бойся же, Валия! Не беги от сладкого забытья. Поверь, это приятный напиток, вот смотри, я сделаю глоток, не поморщившись. Ну, же, смелей, Валия, а я скоро присоединюсь к тебе, отворив вены на той же постели, куда тебя уложу. Нам будет так хорошо и спокойно, любимая.

Его воспаленный глаза смотрели мимо меня, будто обращались к кому-то другому, незримому, но безмерно обожаемому, губы ласково улыбались, а руки нетерпеливо подрагивали, подавая проклятый кубок именно мне.

– Фурий, я не хочу умирать! И ты можешь жить. Зачем такие кардинальные меры?! Мы непременно придумаем что-то поинтересней, времени у нас много. Давай уедем в Байи, как ты планировал, вот прямо сию минуту покинем дворец, или спрячемся на Капри в бывшей резиденции твоего деда Тиберия.

Ты будешь писать стихи, я стану твоим секретарем, твоим лучшим другом, мы будем гулять под сенью платанов и кипарисов, слушать шум вечернего прибоя, вдыхать аромат весенних садов… У тебя вся жизнь впереди, можно столько изменить! Откажись от власти, поедем в деревню капусту сажать, как Гораций, тебя прославит время, полюбит народ.

Он глухо рассмеялся, хотя лицо его была маской мученика.

– Не упрямься, дорогая, не льсти себя пустыми надеждами, они найдут нас везде и заставят заплатить. А я так безрассудно растратил все, Валия, я совершенно голым войду в царство теней, а за мной будут гнаться вопли разоренных кредиторов, чьих надежд я не оправдал, чье доверие обманул. Я уже слышу их за дверями, сюда идут, пей же скорее, Валия!

Я с гневом оттолкнула его подношение так, что часть зелья пролилась на заляпанную жирными пятнами тунику.

– Фурий, хочешь умирать, я тебя не держу, зачем меня тащить за собой?! Я спела здесь еще не все песни, я как раз хочу разучить колыбельную, хочу взять на руки свое дитя. Мне нельзя покидать этот мир по твоей прихоти!

В ответ он заворчал как разъяренный пес. Теперь Фурий наступал на меня, угрожающе подняв кулак над головой.

– Ничтожная! Опять осмелилась спорить со мной. Я знаю, чего ты добиваешься, мечтаешь, чтобы Дакрон меня придушил, как Тиберия, и цезарем тогда провозгласят твоего выродка. Этому не бывать, шлюха!

Не помня себя от ужаса, я кинулась к дверям, но Фурий настиг меня, схватил за волосы и уронил на пол, потом навалился всем телом и принялся силой раскрывать рот, а я извивалась под ним, борясь за свою жизнь, как загнанное в угол животное.

Уже слабея, я вдруг расслышала над собой знакомый голос, но его тут же заглушило мерзкое шипение Фурия:

– Держи крепче тварь, разожми ей зубы, я сейчас принесу питье, она успокоится навсегда.

Внезапно я почувствовала себя легкой, открыла глаза – на корточках передо мной сидел Борат, это могло быть моим спасением, но и нашей погибелью одновременно. Могу ли я потянуть его за собой…

Знакомые четко очерченные губы на побледневшем лице слабо шевельнулись:

– Что он хотел с тобой сделать?

– Заставляет выпить отраву! Потом якобы и себе перережет вены. Он сам так сказал… он окончательно рехнулся.

Когда Борат выпрямился навстречу Фурию, я решила, что вижу его живым в последний раз. Сейчас император кликнет стражников, Бората уведут в темницу, а мне силой вольют в рот «приятный напиток». Осталось лишь обреченно зажмуриться, собрать в горстку жалкие крохи мужества и принять неизбежное. Но что такое он говорит… Громкий, уверенный голос Бората заставил Фурия помедлить с моей пыткой.

– Государь, я принес спешное донесение! Преданные люди сообщают, что завтра на заседании Сената будет вынесено решение объявить тебя преступником вне закона, предателем без имени и родины. Легионы будут на их стороне. Среди гвардейцев немало тех, кто не станет вмешиваться. Ты сам знаешь, это твой приговор.

Прижавшись щекой к ковру, я расслышала тяжелое свистящее дыхание Фурия, и хриплый клекот, обозначавший смех.

– Да, я давно… давно ждал. Но они просчитались, приказ насчет Клавдия уже подписан и сейчас его дом должен быть охвачен огнем. Но что теперь… куда мне теперь… я буду бороться… соберу верных… смогу еще… что думаешь?

Отрывистый чеканный ответ Бората еще долго звенел у меня в ушах.

– Ты принял верное решение, государь! Оно достойно твоего имени и памяти славных предков. Я здесь, чтобы тебе помочь и исполню свой долг без промедления.

Потом между ними что-то произошло, разговор резко смолк, может, мне показалось, но Фурий всхлипнул или издал короткий смешок. Не поднимая головы, я отодвинулась в сторону, попробовала отползти к стене, а потом, опираясь на нее, начала медленно подниматься.

Вскоре я обнаружила, что Фурий лежит на кровати, а Борат склонился над ним, будто выслушивая важные наставления. Но почему ковер и покрывало в крови… О боги! Что теперь будет!

Когда Борат приблизился ко мне, я уже сидела на сундуке, покрытом персидскими тканями, пыталась собраться с мыслями.

– Ты цела? Он не успел причинить тебе вред? Валия, отвечай же!

– Все хорошо… хорошо… Скажи, он мертв, да?

Борат кивнул, и по его нервно подрагивающей верхней губе я мгновенно поняла весь хаос, что сейчас творился в душе солдата. Нелегко вонзить клинок в сердце человека, которого прежде не раз защищал от смерти. Пораженная болью, написанной на его лице, я ощутила в себе прилив сил и желание избавить гвардейца от мук совести.

– Не терзай себя, ты его спас! Это правда. Я знаю наверняка. Он хотел умереть, все было решено.

– Я знаю, – выдохнул Борат. – Он сказал, что благодарит меня, а тебя просил красиво расправить его одежду, пока не пришли остальные. Он хотел выглядеть торжественно-мрачно.

И только теперь до меня дошли отголоски того смятения, что тщательно скрывал Борат, передавая последнюю волю покойного. Мы порывисто обнялись, я не сдерживала слез облегчения. Казалось, со смертью Фурия с нас разом спали все невидимые оковы, и новые беды точно обойдут стороной.

Но где-то внутри, глубоко-глубоко, сквозь гнет отвращения и страха прорастало зернышко жалости к мятежному духу, который с юных лет был вскормлен змеиным и растительным ядами, а также горечью страха.

И даже смутная греза о мирном существовании среди рукописей и поэтических строк, не смогла перебороть отраву подозрений, ненависти и обид. Чем могла помочь ему я – случайная гостья из другого времени? Зато кое-что попытаюсь сделать теперь для еще живущих в Риме.

– Оставайся здесь, Борат, я пошлю за Катоном. Мы расскажем, что именно Фурий тебе приказал.

Он смотрел на меня удивленно, будто не понимая.

– Я не стану лгать. Мой кинжал рядом с его телом. Моя одежда в его крови.

– Говорить буду я, а ты лишь подтвердишь правду. Фурий хотел умереть, но рука его дрогнула, и ты помог направить ее. Я помню каждое твое слово. Ты исполнил свой долг. Верно?

– Я не знаю. Кажется, так и было. Ты не виновата, – невнятно бормотал он. – Нет! Это сделал я один.

Замявшись, он вытирал окровавленную правую ладонь о расшитое серебром покрывало на сундуке.

– Ты спас меня и его тоже, разом прекратив мучения и тревоги, – срывающимся голосом убеждала я, прижимая другую его ладонь к своей груди. – Но более того, ты спас Рим от безумца. Оставайся здесь, будь тверд духом и Катон не осудит нас.

Наконец его глаза вспыхнули пониманием, он судорожно хватал воздух раскрытым ртом и кивал. Я пыталась улыбнуться, подбадривая его.

– Если кто-то решит, что ты убил Фурия по личным мотивам, без поручения Сената, без громких речей о смене власти, то мне тоже несдобровать. Нас легко отдадут на растерзание тому же обществу, что пирует сейчас в большой зале. Фурия уже нет, но осталась его последняя воля. Он хотел умереть красиво и теперь никто не повесит на него клеймо предателя и преступника. Хотя, может, и стоило бы…

Я знаю, ты очень его любил и до конца был предан. Борат, ради него, ради меня – скажи, что лишь направлял его руку, когда он молил о скорейшем избавлении от тягот жизни!

Его суровое лицо прояснилось, морщинки на лбу расправились.

– Я тебя понял, Валия. Ты права, ты права…