Текст книги ""Фантастика 2026-197". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

Соавторы: Регина Грез,Клим Руднев,Татьяна Ван
сообщить о нарушении

Текущая страница: 247 (всего у книги 287 страниц)

Вместе с конвоиром Клаусом они добрались туда на санитарном грузовике, полным раненых немецких солдат.

Штаб дивизии был похож на все штабы дивизий, устроенные в чистом поле, в которых успел побывать Максим. Это был целый городок со всем необходимым: складами, пекарней, санитарными, штабными и командирскими палатками и землянками (устройство последних немцы явно подсмотрели у русских) и многим другим.

Видимо, звонок командира полка возымел действие, и Максима сразу привели в нужную землянку, где его встретил худощавый носатый военный лет тридцати с небольшим в полевой майорской форме.

Максим разглядел на его погонах три буквы GFP[262] 262
  Geheime Feldpolizei – тайная полевая полиция (нем.)


[Закрыть] и догадался, что перед ним начальник тайной полевой полиции дивизии в звании фельдполицайдиректора, которое соответствовало майору. Такое же звание было у его личного врага Георга Дитера Йегера, да горит он в аду. Только Йегер был ещё и эсэсовцем, штурмбанфюрером и носил эсэсовскую форму, а этот – нет.

Присесть Максиму не предложили, и он остался на ногах.

Носатый майор отпустил двоих солдат конвоя (Клаус уже отправился в расположение своей роты), вытащил из кобуры пистолет, взвёл курок и положил перед собой на стол.

– Слышал, ты хорошо говоришь по-немецки? – осведомился он.

– Так точно, герр майор.

– Хм. Разбираешься в наших званиях?

– Так точно, герр майор.

– Меня зовут Райнер Хассе, я начальник тайной полевой полиции дивизии, в которую ты попал. Знаешь, что это значит?

Максим знал, что это двести девяносто девятая усиленная пехотная дивизия в составе второй полевой армии, но, разумеется, держал своё знание при себе.

– Никак нет, герр майор, не знаю!

– Это значит, что я могу тебя пристрелить в любую минуту, если мне только покажется, что ты мне врёшь. Хорошо понял мои слова?

– Так точно, герр майор! Понял! Клянусь говорить только правду!

– Вот и отлично. Приступим.

Максим без запинки ответил на все вопросы майора. На большинство из них он уже отвечал. Но были и новые. К примеру, майор интересовался образованием Максима и его довоенной профессией, а также биографией. Максим изложил разработанную совместно с Михеевым и Судоплатовым легенду, которая была наиболее близкой к биографии Николая Свята.

Николай Иванович Колядин. Сын белоказака Ивана Степановича Колядина и поволжской немки Изольды Флёриан. Тысяча девятьсот восемнадцатого года рождения. Отец погиб в гражданскую. Мать, сестра и другие родственники умерли от голода в тридцать втором. Беспризорничал, попал в трудовую колонию имени Дзержинского. Там закончил школу и получил профессию слесаря. Отслужил срочную, работал на Харьковском тракторном заводе, после начала войны был мобилизован. Попал в кавалерийские части. Воевал. Но с первого дня хотел перебежать к немцам. Ждал удобного момента и дождался.

– Хорошо, – сказал Хассе. – На сегодня допрос закончен. Ты отвечал честно, я доволен. Ночь проведёшь взаперти, но там тепло и тебя покормят. Завтра решу, что с тобой делать.

– Только не отправляйте в лагерь, герр майор, – снова попросил Максим. – Я хочу и могу быть полезен рейху.

– Я подумаю, – сказал Хассе и вызвал конвойных.

Когда Максима увели, Райнер Хассе закурил, подумал и направился в палатку узла связи штаба дивизии. Там он приказал связисту соединить его с Берлином.

– Берлин на проводе, – протянул ему трубку связист через какое-то время.

– Выйди покури, – приказал Хассе.

Связист вышел.

– Докладывает фельдполицайдиректор двести девяносто девятой пехотной дивизии Райнер Хассе, – сказал Хассе в трубку после положенного приветствия. – Я могу ошибаться, но есть подозрение, что человек, которого вы ищете, сегодня вышел на позиции нашей дивизии, и сейчас находится у меня…

Глава пятая

Максим просидел под замком всю ночь, день и ещё ночь.

Его поместили в какой-то на скорую руку сколоченный сарай с сеном для лошадей. Сарай, разумеется, не отапливался. Зато сена было навалом. Оно и спасало от холода, – Максим зарылся в него поглубже, и относительно нормально проспал обе ночи.

Хуже было днём. Но и здесь он нашёл выход. Главное – движение. Места в сарае хватало, и Максим за день дважды устроил организму хорошую нагрузку.

Сначала, как следует, разогрел мышцы и связки.

Почти сразу ощутил, что за ним наблюдают.

Значит, надо показать, что он умеет. Не всё, конечно же, малую часть. Но и этого, будем надеяться, хватит, чтобы им заинтересовались.

Используя в качестве турника деревянную балку, сорок раз подтянулся.

Зацепился за балку ногами, закинул руки за голову и сделал пару десятков подъёмов туловища, прокачивая пресс.

Пятьдесят раз отжался от дощатого пола, хлопая в ладоши в высшей точке подъёма. Присел двадцать раз на левой ноге, потом столько же на правой.

Сделал сальто назад и вперёд.

Походил на руках.

Сел, глубоко расслабился, давая живому теплу разбежаться по всему телу. Успокоил мысли, сидя в позе лотоса.

Потренировался в переходе в сверхрежим и обратно, но без движения, статично, чтобы сторонний наблюдатель ни о чём не догадался.

Находясь в сверхрежиме, определил точное местонахождение соглядатая – у южной стены, там, где у одной из досок обшивки выпал сучок, и сквозь образовавшуюся дырку можно было видеть, что делается внутри сарая.

В какой-то момент почувствовал, что соглядатай исчез.

Ага, пошёл докладывать начальству, подумал Максим. Давай, давай, докладывай, что вытворяет этот русский. Пусть начальство думает в правильном направлении.

За это время его трижды кормили, причём весьма неплохо.

На завтрак он получил кусок хлеба с маргарином и колбасой, кружку горячего эрзац-кофе и шесть сигарет.

На обед были разогретые мясные консервы с консервированными же овощами и макаронами, хлеб и горячий кисель с сахарином.

На ужин – варёный картофель с рыбными консервами, хлеб, кружка чая и маленькая баночка варенья.

Вот эта баночка вместе с сигаретами окончательно убедили Максима в том, что он на правильном пути. Не станут кормить и снабжать куревом перебежчика словно немецкого солдата на передовой.

Значит, он сумел их заинтересовать. Кормёжка и сигареты – своего рода аванс на будущее. Что ж, он готов отработать этот аванс.

Остальное время Максим тратил на чтение разной полезной литературы, которой у КИРа было в избытке, в основном исторической. Ну и выспался заодно на неделю вперёд.

Третьего февраля, ближе к полудню, Максима вывели из сарая и снова доставили в землянку фельдполицайдиректора Райнера Хассе.

На этот раз Хассе выглядел гораздо приветливее. Даже позволил Максиму сесть и закурить. Первое Максим сделал с удовольствием, от второго отказался, мотивируя отказ экономией курева.

– Думаешь о будущем, умеешь планировать и экономить, – сказал Хассе. – Это хорошо. И ты не соврал насчёт передислокации своей дивизии. Сегодня утром она действительно ушла с позиций, и на её место встала другая.

Максим молчал, ожидая продолжения.

– Я навёл необходимые справки, – сказал фельдполицайдиректор. – Ты действительно можешь пригодиться рейху. Готов к любой работе?

– К любой, – подтвердил Максим. – Но желательно к той, где я могу принести наибольшую пользу.

– Если согласишься с моим предложением, то получишь много привилегий, – продолжил Хассе. – Тебя будут хорошо кормить и снабжать сигаретами. Бесплатно учить новому делу. Ты будешь жить в тепле и чистоте. Тебе дадут новую одежду. Если покажешь достойные результаты в учёбе, то возможны даже встречи с женщинами, если понимаешь, о чём я, – губы фельдполицайдиректора тронула двусмысленная улыбка. – В перспективе, при условии честной и продуктивной работы, есть возможность получить полноценное немецкое гражданство. Ты же фактически, фольксдойче, твоя мать немка?

– Да, – подтвердил Максим. – Только я не могу этого доказать, документы не сохранились.

– С документами мы как-нибудь решим. Если, конечно, докажешь свою преданность рейху.

– Я готов, герр фельдполицайдиректор. В любой момент.

– Тогда прочитай и подпиши вот это, – Хассе положил перед Максимом отпечатанный на машинке документ на русском языке.

Максим прочитал.

Это было добровольное согласие его, Николая Ивановича Колядина, русского, тысяча девятьсот восемнадцатого года рождения, на службу немцам. Какая именно предстоит служба, не уточнялось. Число стояло сегодняшнее.

Максим взял перо, окунул в чернильницу, уверенно подписал. Ещё на советской стороне он некоторое время упражнялся в своей новой подписи и весьма в этом преуспел.

– Молодец, – похвалил Хассе. – Рад, что не ошибся в тебе. Всё, на этом мы с тобой расстаёмся. Конвой! – позвал он.

Вошёл солдат, который забирал Максима из сарая и наблюдал за ним через дырку в доске (Максим узнал его запах).

Это был невысокий молчаливый ефрейтор лет сорока. В глазах его Максим не читал ничего, кроме презрения к представителю низшей расы (судя по всему, физические упражнения Максима его ни в чём не убедили и даже наоборот, – дикари часто бывают сильными и ловкими, это в порядке вещей), и готовности выполнить любой приказ начальства.

В общем, типичный оболваненный на всю голову геббельсовской пропагандой обыватель, на которого надели военную форму, дали в руки оружие и отправили воевать за интересы «великой Германии» на восток.

Так что Максим и попыток с ним хоть немного сблизиться не предпринимал. Зачем? Один – пленный, другой – конвоир. Встретились, разошлись и забыли друг о друге.

– Доставишь пленного в фильтрационный лагерь, – приказал Хассе. – Вот этот конверт передашь начальнику лагеря лично в руки, – он передал ефрейтору конверт, который тот спрятал во внутреннем кармане шинели.

– Всё ясно?

– Яволь, герр фельдполицайдиректор! – щёлкнул каблуками ефрейтор.

Максим помалкивал. Его дело десятое. Сказано в лагерь, значит, в лагерь. Тем более, прозвучало слово «фильтрационный». Что обнадёживает. Как и конверт, переданный начальству. Там с почти стопроцентной вероятностью сказано о Максиме. И с такой же вероятностью, чтобы к перебежчику Николаю Колядину отнеслись с особым вниманием. А иначе зачем было огород городить? Отправили бы сразу в лагерь. И не фильтрационный, а обычный концлагерь для военнопленных. Немцы любят порядок, вот и соблюдают его.

Он оказался прав. В фильтрационный лагерь, расположенный неподалёку от железнодорожной станции Залегощь, его доставили на попутном грузовике, который шёл в Орёл.

В лагере Максима поместили в барак, где уже было набито не меньше сотни военнопленных. Однако свободные места на нарах ещё имелись.

Максим едва успел занять одно из них, как раздалась команда всем выйти и построиться в двешеренги.

Вышли, построились с трёх сторон на импровизированном плацу перед бараками.

Сотня человек из их барака и ещё около двухсот из двух соседних. Охранники с овчарками на поводках и автоматами на груди встали за их спинами по периметру.

Максим в своём относительно чистом полушубке, кубанке с тёплым башлыком и в валенках (да, в стремя впихнуть ногу в валенке – та ещё задача, но зато ноги не мёрзнут) выглядел среди оборванных, голодных и давно не мытых людей натуральной белой вороной. На него бросали косые взгляды, но он не обращал внимания – не цепляются, и ладно.

Комендант лагеря – подтянутый и даже щеголеватый гауптштурмфюрер СС вышел перед строем с переводчиком.

– Тем, кого сейчас назовут, выйти из строя и встать вон там! – он указал на свободную сторону плаца ближе к выходу.

Переводчик – длинный, интеллигентного вида мужчина в чёрном замызганном пальто, очках и шапке ушанке перевёл его слова, затем вытащил из папки список и принялся громко зачитывать:

– Абраменко Иван Егорьевич! Алтухов Василий Ефремович! Белоглазов Павел Никифорович…

Из строя, один за другим, выходили названные люди, становились в указанном месте.

Максим насчитал тридцать два человека, когда дошло до двух Ивановых и одного Ильина.

Затем выкликнули Кривенко Евгения Корниловича.

Никто не вышел.

– Кривенко Евгений Корнилович! – повторил очкастый переводчик.

– Не поднялся он напостроение, господин хороший, – раздался чей-то скрипучий голос из строя. – Лежит пластом на нарах. Плохо ему, весь горит. Доктора бы. Или лекарства какого.

Ага, подумал Максим. Доктора и лекарства. Как же.

– Что случилось? – надменно осведомился комендант по-немецки.

Переводчик доложил.

– Продолжай, – махнул рукой комендант.

– Колядин Николай Иванович! – выкрикнул переводчик.

Максим вышел из строя и присоединился к тем, кого вызвали раньше.

Всего выкликнули восемьдесят шесть человек.

Всех их, за исключением неизвестного Максиму заболевшего Кривенко, построили в колонну по три, под охраной вывели за ворота лагеря и повели по зимней дороге к станции.

Максим шёл вместесо всеми, слушал, как под ногами скрипит снег, окидывал взглядом заснеженные чуть холмистые поля, там и сям покрытые редкими голыми рощицами, и старался не думать о том, что его ждёт. О чём тут думать, если он даже не знает, куда их отправляют? Однако всё равно думалось.

– Слышь, земляк, – негромко окликнул его справа среднего роста худой, заросший рыжеватой щетиной, мужичок лет за тридцать в красноармейской шинели без знаков различия и каком-то старом облезлом треухе. – Не знаешь, куда нас?

Максим покосился на мужичка. Чем-то тот напоминал исхудавшего и побитого жизнью, но по-прежнему хитрого, увёртливого и даже не теряющего оптимизма лиса. Возможно, едва уловимой улыбкой на длинных губах. Или острым, словно принюхивающимся ко всему подряд, носу. Или светло-карим, с рыжинкой, живым и быстрым глазам.

– Как звать? – спросил он.

– Меня? – охотно откликнулся тот. – Олег. Фамилия – Лучик. Красноармеец Олег Лучик. То есть, конечно, бывший красноармеец. Как все мы здесь. Попал в плен под Вязьмой.

– Ещё под Вязьмой?

– Ну да. С тех пор по лагерям. Чуть не сдох. Да и сдох бы, но немцы узнали, что я умею рисовать и чертить и сделали предложение, от которого было трудно отказаться.

– Догадываюсь, – сказал Максим и протянул руку. – Коля. Тоже красноармеец… Бывший.

– Казак, что ли? Кубанка на тебе, гляжу.

– Дед был казак, – сказал Максим. – Отец – сын казачий, а я хрен собачий.

– Извини, – сказал Олег, которого Максим уже прозвал про себя Лисом. – Я-то по штабам больше. Карты там чертить, наглядная агитация, девок голых штабистам рисовать, – он хихикнул.

– Умеешь?

– А то, – ухмыльнулся Лис. – Тоже хочешь? Нарисую, даст бог.

– Нет, спасибо, – улыбнулся Максим. Чем-то этот бывший красноармеец Олег Лучик ему приглянулся.

Он сунул руку в карман полушубка, вытащил, завёрнутый в вощёную бумагу кусок хлеба, который оставил со вчерашнего ужина. Развернул, протянул хлеб попутчику. – Будешь?

Лучик воровато огляделся, схватил хлеб и в два укуса съел его, как не было.

– Спасибо, – сказал искренне. – Век не забуду.

– Schweigen! – раздался грубый окрик конвоира. – Nicht reden![263] 263
  Молчать! Не разговаривать! (нем.)


[Закрыть]

– Потом поговорим, – шепнул Максим и приложил палец к губам.

На станции уже ждал старый пыхтящий паровозик, к которому было прицеплено три вагона-теплушки и столько же открытых платформ. На каждой из них под брезентом угадывались силуэты танков.

Их колонну выстроили у вагонов в три шеренги.

Унтер-офицер из охраны в сопровождении двух солдат и одной овчарки прошёлся вдоль строя, считая военнопленных по головам.

– Гут, – сказал удовлетворённо и продолжил громко, перейдя на ломаный русский. – Сейчас мы открыть цвай вагон! Вы садить туда. Там есть печь и вода. Печь – топить. Нары – спать. Вам дать хлеб. Быть тихо. Кто шуметь кричать – того стрелять.

Он оглядел строй ледяным взглядом. Строй молчал.

Унтер-офицер махнул рукой:

– Macht auf![264] 264
  Открывайте! (нем.)


[Закрыть]

Солдаты отвалили в стороны двери теплушек.

– Alles einsteigen![265] 265
  Садитесь все! (нем.)


[Закрыть]

Строй сломался, люди полезли по вагонам.

– Держись меня, – сказал Максим Лису и протиснулся вперёд, выставив локти.

Влез в теплушку одним из первых, быстро занял два места на нарах поближе к печке-буржуйке, установленной в центре вагона.

– Это твоё, – показал Олегу.

– Спасибо, – поблагодарил тот, усаживаясь. – Интересно, куда нас повезут?

– Приедем – узнаем, – пожал плечами Максим. – Но не думаю, что снова в лагерь.

– Почему?

– Вагоны утеплённые, с печкой. Даже дрова есть. Бак с водой. Хлеб обещали. Они хотят довезти всех в целости и сохранности, иначе запихали бы в обычные «телятники» и – мама не горюй.

Вагон заполнялся.

– Эй вы, фраера.

Максим поднял глаза.

Перед их нарами остановились трое. Один постарше, двое помоложе – справа и слева. Все трое худые, подвижные, словно на шарнирах, с хищными тёмными лицами уголовников. Пальцы – в синих перстнях-наколках. У того, что постарше, главаря, ножевой шрам на пол-лица.

– Это ты мне? – небрежно осведомился Максим.

– Тебе, тебе, – сказал главарь. – И корешу твоему. Собрали манатки и быстро канайте отсюда. Это наши шконки. Только клифт оставь – главарь кивнул на полушубок Максима. – Он мнекости согреет холодной ночью.

Максим почувствовал на себе тревожный взгляд Лиса.

Не ссы, Олежек, подумал. Всё нормально будет.

– Блатота недорезанная, – сказал Максим, чуть подобравшись. – По плодам их узнаете их[266] 266
  Евангелие от Матфея (глава 7, стих 16).


[Закрыть]. Что, тюремные порядки решили здесь навести? Хрен вам по всей морде, а не ваши порядки. Проходите мимо, пока я добрый. Увижу или услышу вас ещё раз, добрым быть перестану.

– Ах ты сука, – главарь, как ему показалось мгновенно, выхватил из рукава заточенный до остроты шила гвоздь и ткнул им Максима в лицо, целясь в глаз.

Не попал, конечно.

Максим перехватил руку и сделал ей очень больно, одновременно соскакивая с нар.

Уголовник взвыл.

Не дожидаясь, пока его дружки сообразят, в чём дело, Максим ударил ладонью в основание носа одному, после чего развернулся и заехал локтем в горло второму.

Затем, чтобы не осталось ни малейших сомнений в том, кто здесь главный, ухватил первого уголовника за голову и от души врезал ему коленом по лицу, ломая нос и в кровь разбивая губы.

После чего подобрал с пола гвоздь-шило, сунул его в карман и, как ни в чём не бывало, уселся на нары.

Как раз вовремя, – в вагон заскочили двое немецких солдат с автоматами наизготовку. За ними появился унтер-офицер с пистолетом в руках.

– Скорее, господин унтер-офицер! – воскликнул Максим, вскакивая с нар. – Вот эти трое, – он указал на валявшихся на полу, хрипевших и матерящихся от боли уголовников, – хотели затерроризировать весь вагон и навести здесь свои порядки. Я не дал. Вот их оружие, – он протянул унтер-офицеру гвоздь-шило. – Наверное, умудрились спрятать при обыске.

– Имя? – спросил унтер-офицер.

– Николай, – отрапортовал Максим, вытягиваясь по стойке «смирно». – Николай Колядин.

– Кто может подтверждать его слова? – обратился унтер-офицер к заключённым.

– Так и было, господин офицер!

– Это блатные, уголовники, они первые напали!

– Он правду говорит! – послышалось со всех сторон.

– Гут, – сказал немец. – Всё так, как я говорить.

Он забрал у Максима отточенный гвоздь и кивнул подчинённым.

– Этих троих вывести и расстрелять, – сказал по-немецки.

Уголовники догадались и заголосили:

– За что, начальник! Мы не при делах! Эта подстава!

– Молчать! – прикрикнул унтер-офицер и угрожающе повёл стволом «вальтера» – Schnell![267] 267
  Быстро! (нем.)


[Закрыть].

Уголовников безжалостно выволокли из вагона.

Вскоре две длинные автоматные очереди подтвердили, что унтер-офицер слов на ветер не бросает.

В вагоне притихли.

Кто-то начал разжигать печку.

Снаружи доносились обрывки приказов, голоса военнопленных, убиравших трупы с платформы.

– Ну ты силён, Коля, – с уважением сказал Лис.– Уважаю.

– Это не я силён, это они слабы, – сказал Максим. – Уголовники всегда слабы, хоть и бывают опасны. Шакалы. Да и чёрт с ними, забудь.

Он вдруг понял, что не испытывает ни малейших угрызений совести. Прежний Максим Седых остался в далёком двадцать первом веке. Здесь и сейчас, на нарах в теплушке, в немецком плену, в начале февраля тысяча девятьсот сорок второго года сидел совсем другой Максим. По прозвищу Святой. Святой, умеющий убивать.

Но я убивал и раньше, подумал он. Там, возле Кушки, в бою с «томми».

Там было иначе, ответил он сам себе. Немного, но иначе.

Ещё через несколько минут охрана зашла в вагоны и всем раздали по ломтю чёрного хлеба из большой корзины. После этого двери в теплушку закрылись, раздался паровозный гудок, вагон дёрнулся и тронулся.

– Поехали, – сказал Лис и перекрестился. – С Богом.

Глава шестая

– Ты верующий? – спросил Максим у Лиса.

– Я-то? – переспросил Олег. – Так-то не особо, но с тех пор, как на войну попал – уверовал. А ты разве нет? Казаки же все православные.

– Водку пью, в бога верую, – сказал Максим шутливо. – Хочешь, перекрещусь?

– Мы не в запорожском войске, – вздохнул Лис и с лукавой улыбкой добавил. – Но перекреститься ты, конечно, можешь. Это никогда не помешает.

Старый паровоз тащил их вагоны на юго-восток. Тащил медленно, часто останавливаясь и пропуская большие воинские эшелоны. Немецкие, конечно.

Миновали Гомель.

Рано утром, когда поезд долго стоял на какой-то станции, Максим выглянул в слуховое окошко под крышей и разглядел надпись на здании вокзала: «Житомир».

Ты смотри, знакомые места, подумал он. Куда же нас всё-таки везут… Неужели прямо в Варшаву? Судя по направлению, похоже.

Он знал, что в Варшаве расположена крупнейшая разведшкола немцев. Организовали её в октябре сорок первого, и сейчас, к началу февраля сорок второго, она уже вовсю работала. Что ж, увидим.

После Житомира паровоз побежал шибче, без остановок. За Ровно их железнодорожный путь лёг почти строго на юго-запад, и ещё не стемнело, как поезд замедлил ход и через какое-то время, пыхтя, остановился.

Двери теплушки откатились в сторону.

– Выходи, стройся!

Максим выпрыгнул из теплушки, огляделся. Это был крытый вокзал, какие бывают только в крупных городах.

– КИР, – позвал Максим. – Не знаешь, где мы?

– Думаю, это Львов, – ответил КИР. – Только здесь похожий вокзал.

– Никогда не был.

– Я тоже, – сказал КИР. – Сейчас нас выведут наружу, и узнаем точно.

Серый зимний свет ещё не успел превратиться в сумерки и, когда их вывели на привокзальную площадь, Максим увидел впереди и левее, за голыми ветвями деревьев и фасадами домов в нескольких сотнях метров два шатровых шпиля какого-то собора, тянущихся к низкому, затянутому облаками, небу.

– Это костёл святой Елизаветы, – подсказал КИР. – Или Эльжбеты, как здесь говорят. Католический, неоготика, ему едва тридцать лет исполнилось. Я был прав, мы во Львове.

Подкатили три старых дребезжащих автобуса.

Надо же, подумал Максим, автобусы подают. Культурно. Европа, мать её. Значит, точно не в лагерь.

Их отвезли куда-то за город, на северо-запад. Но недалеко, километров восемь. Там, на окраине небольшого городка автобусы въехали в ворота в кирпичном заборе, по верху которого вилась колючая проволока, и остановились.

Их снова построили в шеренгу по три перед двухэтажным зданием. Справа и слева от входа, во флагштоках, колыхались на ветру алые нацистские флаги с белым кругом и чёрной наклонной свастикой посредине.

Короткий зимний день уже уходил, но было ещё светло.

На крыльцо вышел немецкий майор.

Лет сорок, определил Максим. Лишний вес, тяга к крепким напиткам и плотским удовольствиям. Но дело своё, судя по всему, знает, – взгляд твёрдый, уверенный.

– Я – майор Людвиг Шафер, – провозгласил он на довольно неплохом русском языке. – Начальник разведшколы, куда вы прибыли. Подчиняться моим приказам следует быстро, точно и беспрекословно. Школа находится в местечке под названием Брю-хо-ви-чи, – тщательно вывел он по слогам. – Это рядом с городом Львовом. Здесь вы будете какое-то время жить и учиться. Не все. Те, кто выдержит проверку. Сейчас вы – никто. Просто стадо военнопленных, из которых ещё предстоит сделать тех, кто хоть как-то будет полезен великому рейху. Я не говорю – людей. До настоящих людей вам ещё очень и очень далеко. Но шанс ими стать есть у каждого. Запомните это. У каждого, – он помолчал, качаясь с пятки на носок, и продолжил. – Сейчас вас помоют, покормят и разведут по казармам. Завтра с утра проверка, потом всё остальное. Большего вам пока знать не следует.

Майор ещё раз окинул взглядом военнопленных, развернулся и скрылся в здании.

Утром, после завтрака (кусок хлеба с маргарином и жидкий чай без сахара) их разбили на четыре группы по двадцать человек в каждой, и началась проверка.

Первым шло собеседование. У каждой группы – свой кабинет и куратор. Заходили по одному, остальные ждали своей очереди, сидя на длинной лавке вдоль стены коридора.

Максим был одиннадцатым. Сидел спокойно, расслабленно и даже полусонно. Следом за ним в очереди шёл Олег Лучик, и он явно волновался – ёрзал на месте, вздыхал, оглядывался по сторонам.

– Чего ты? – спросил Максим. – Спокойно. Нервничать вредно.

– Эх, сейчас бы покурить, – вздохнул Лис. – Не дали нам покурить после завтрака. Да и нет у меня курева. Уши пухнут.

– Герр обершутце[268] 268
  Старший стрелок (нем.)


[Закрыть], – обратился по-немецки Максим к охраннику, который сидел напротив и лениво изучал потолок. – Разрешите обратиться?

Тот перевёл на Максима заинтересованный взгляд, сел ровнее. Он явно не ожидал, что кто-то из этих русских животных знает язык высшей расы.

– Чего тебе?

– Разрешите выйти покурить? Мы с товарищем, – он кивнул на Лучика, – очень волнуемся. Надо как-то унять нервы, – и он обаятельно улыбнулся.

– Надо же, какой наглый русский, – усмехнулся немец. – Люблю наглых, сам такой. Хорошо, идите покурите, бежать тут некуда. Да и не побежите вы, оно вам не надо. Пять минут даю. Шнель!

– Благодарю вас, герр обершутце! – вскочил Максим и толкнул в плечо Лучика. – Пошли.

Оставшиеся девятнадцать человек проводили их завистливыми взглядами.

Благо, собеседование их группы шло на первом этаже и никуда далеко идти не пришлось. Будь иначе, охранник вряд ли позволил себе быть настолько добрым.

Вышли на крыльцо, Максим угостил Лиса сигаретой (у него ещё оставалось три штуки в пачке, которую он получил от немцев вчера). Дал прикурить.

– А ты? – спросил Лис.

– Не хочу, я мало курю.

– Удивляюсь твоей невозмутимости.

– Боишься, не возьмут?

– Боюсь. Не хочу обратно в лагерь. Это верная смерть. А так есть шанс… – он быстро посмотрел на Максима, отвёл глаза.

– Перейти на нашу сторону и сдаться? – тихо спросил Максим.

– Я этого не говорил.

– Но подумал. Да не ссы, не сдам.

Лучик молчал, только быстро и нервно курил.

– Спокойно, спокойно, Олег, – повторил Максим. – Ты вот что. Когда будут спрашивать, сделай упор на своё умение рисовать и память. Скажи, мол, у тебя, как у художника, отличная зрительная память и нарисовать ты можешь всё, что угодно, не хуже любого фотоаппарата. В том числе по памяти.

– Считаешь, это поможет?

– Обязательно. Тут главное – железная уверенность. Даже если твоя память оставляет желать лучшего, её можно натренировать. Я помогу.

– Понял, спасибо тебе, – сказал Лучик искренне. – В долгу не останусь при случае.

– Сочтёмся, – сказал Максим. – Всё, докуривай и пошли, время.

Он обратил внимание, что у всех собеседование занимает разное время. Кто-то выходил из кабинета уже через несколько минут, кто-то задерживался дольше.

Дошла очередь Максима.

Вошёл.

– Николай Колядин прибыл для собеседования! – доложил чётко.

Быстро оглядел кабинет.

Стол с бумагами, два стула, окно с раздвинутыми шторами, два закрытых шкафа. На стене – фотографический портрет Гитлера.

За столом – куратор. Коротко стриженный, седоватый подтянутый мужчина лет пятидесяти. Внимательный взгляд серых глаз, высокий лоб, породистый нос. Гладко выбритый подбородок, аккуратные – строго до края губ – усы.

– Садитесь, Николай, – кивнул на другой стул мужчина.

Максим сел.

– Мы с вами тёзки, – продолжил куратор. – Меня зовут Николай Петрович Полянский. Бывший ротмистр. Не армии большевиков, разумеется, – он едва заметно усмехнулся. Ныне – инструктор и преподаватель в этой школе. Если пройдёте собеседование, будем с вами встречаться каждый день.

– Надеюсь на это, – сказал Максим.

– Я посмотрел ваше дело, – сообщил он. – Не совсем понял, почему вы решили перейти на нашу сторону. Расскажите подробнее.

– Причин несколько. Во-первых, я не верю в могущество советской власти. Советский Союз – это колосс на глиняных ногах. Он только кажется большим и сильным, а ткни, как следует, – развалится. Немцы и есть та сила, которая это сделает.

– Разве вас не воспитала советская власть, и вы не должны ей быть за это благодарны?

– Ну да, ну да, благодарен за то, что она убила моего отца, которого я даже никогда не видел. А затем мать и всю родню. Голод начала тридцатых, по-вашему, из-за чего возник? Большевики просто отбирали хлеб у тех, кто его выращивал. Весь, подчистую. Кто сопротивлялся – убивали. Это забыть невозможно. Я и не забыл.

– Значит, вторая причина – это месть?

– Пожалуй, и так, – согласился Максим. – Месть. Но мстить одному – глупо и непродуктивно. Что я мог? Смешно. А вот когда за твоей спиной вся мощь великого немецкого народа – другое дело.

– Значит, вы верите, что немецкий народ велик?

– Я сам немец наполовину. А душой так и на все сто процентов. Да, верю. Только немецкий народ с его великой культурой, дисциплиной, моралью, умением мыслить и работать способен преобразовать этот мир, который давно нуждается в преобразовании, – Максим шпарил, как по писанному, сам удивляясь про себя, откуда у него только берутся нужные слова.

– Мир, который нуждается в преобразовании, – повторил за Максимом бывший ротмистр. – Значит, уничтожение евреев, цыган и дажеславян вы считаете необходимым преобразованием мира?

– Что касается евреев и цыган – абсолютно. Первые распяли Христа, придумали ростовщичество и хотят тайно править миром, дёргать за все ниточки. Вторые же просто бесполезны и даже вредны, поскольку живут обманом, работать не желают и только рожают себе подобных ворюг и мошенников.

– Любопытно, – сказал куратор. – Значит, евреи распяли Христа?

– А кто? – спросил Максим. – Конечно, евреи. Они кричали Пилату: «Распни Его!» Об этом и в Евангелии написано.

– Вы читали Евангелие?

– Конечно. Я – православный. И в Бога верю, и Евангелие читал. И это, к слову, третья причина, по которой я перешёл к вам. Большевики преследуют верующих и убивают священников. Их бог – Ленин. Мне это противно. Есть только один бог, который одновременно и человек – это Иисус Христос. Всё остальное – богохульство. А всякое богохульство и отступление от Господа рано или поздно будет наказано.

– Что ж, следует признать, аргументы веские, – сказал бывший ротмистр. – Курите?

– Курю, но экономлю.

– Курите, – Полянский взял сигарету из пачки, лежащей на столе, протянул пачку Максиму.

Максим взял сигарету, поблагодарил.

Полянский прикурил от зажигалки, дал прикурить Максиму.

Некоторое время оба молча курили.

– Вопрос, – промолвил, наконец, Полянский. – По документам, у вас среднее школьное образование в… – он заглянул в папку, – трудовой коммуне имени Дзержинского, затем токарные рабочие курсы. Даже не училище. Потом работа на заводе, служба в армии. Так?