Текст книги ""Фантастика 2026-197". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

Соавторы: Регина Грез,Клим Руднев,Татьяна Ван
сообщить о нарушении

Текущая страница: 195 (всего у книги 287 страниц)

Хвала небесам, в тот момент я читала, а не рисовала, поэтому не была «при всем параде». Если бы отец увидел меня в одежде ненавистного ему Гарольда, наверное, убил бы на месте.

– Готово, – прохрипела я, села на кровать и сложила руки на коленях. Дышать я перестала.

Дверь с грохотом распахнулась, и отец швырнул в комнату Калверта. Брат упал на пол, причитая, что во всем виноват он, а не я.

– Отец, это ведь не Дебра воровала картины, а я! Накажи меня, сестра ни в чем не виновата! – Калверт поднялся на ноги и встал между мной и Майклом.

Я зажмурилась. Мужчина, называвший себя нашим отцом, был противен. На этот раз с его подбородка ничего не стекало, но пылающие ненавистью глаза, изрезанное глубокими морщинами лицо (а ведь ему было не больше сорока лет), взъерошенные грязные волосы, кое-где тронутые сединой… от всего этого тошнило.

Собравшись с силами, я распахнула глаза. В этот момент Майкл дал Калверту пощечину – тот отлетел на метр, таким сильным был удар. Когда препятствий больше не осталось, отец направился ко мне. Я посмотрела на него с нескрываемым удивлением и отчего-то перестала бояться.

Отец замахнулся, но задержал руку в нескольких дюймах от моей щеки, закрытой черной тканью, – я заметила в его глазах сомнение. Оно было коротким, но выразительным.

Затем Майкл снова закричал, а я закрыла глаза. Что было потом, не хочу рассказывать. Лишь скажу: пока отец колотил меня ногами, а брат орал и просил прекратить, я представляла, как держу в руках фантастическую кисточку и как создаю мир, в котором нет боли.

Много позже, вспоминая этот день, я сравнивала отца с ожившим портретом руки Бэзила Холлуорда из романа Оскара Уайльда – он был таким же чудовищем, как Дориан Грей за несколько дней до своей кончины, не знал ничего о чести, морали и доброте.[37] 37
   Речь о романе Оскара Уайльда «Портрет Дориана Грея», впервые опубликованном в 1890 г. Главный герой сохраняет молодость и внешнюю красоту, тогда как все следы пороков и преступлений отпечатываются на его портрете, написанном художником Бэзилом Холлуордом.


[Закрыть]

Теперь, когда я точно знаю, что к рождению обоих моих родителей был причастен старинный артефакт, который дедушка Гарольд привез из Египта, некоторые события жизни кажутся мне еще более трагичными. Магия участвовала в их зачатии, неведомые силы позволили Майклу и Изабелле появиться на свет…

Однако, спустя столько лет, я все же не могу понять: что есть поведение и облик моего отца? Это влияние египетского проклятия, которое и помогло ему родиться, или собственный выбор? Человек ведь не всегда идет по пути, который предначертан ему судьбой. При желании он может свернуть. Или нет?

Хотя… проклятие и судьба – разные вещи. От первого не избавиться, как ни старайся. Древнее проклятие мертвецов – кожа. Снять ее невозможно.

* * *

На полу с того случая осталось темное пятно – отец разбил мне висок, и кровь впиталась в древесину. Как бы я ни пыталась ее отмыть, ничего не получалось. То же случилось и с моей душой – от обиды она начала чернеть.

Господь всемогущий, после смерти мамы у меня было лишь две радости: брат и искусство. Но отец, гонимый своей ненавистью, лишил меня и того и другого. Сперва он запретил Калверту появляться у меня, а затем отнял холсты. У меня еще оставалась краска, поэтому я принялась создавать сюжеты на стенах своего чердака. Жить с идеями в голове больше не представлялось возможным – я должна была выплескивать все, что рождалось внутри.

Но вскоре закончились и краски. Стало совсем худо.

Весь последующий месяц после ссоры с отцом я видела только Норму. Надо отдать ей должное – она выполняла всю свою работу. Видимо, считала, что я утратила рассудок и хватит надо мной потешаться.

Однажды она принесла еду, когда я лежала на кровати и смотрела в потолок. На звук я не обернулась.

– Святые угодники! В девку бесы вселились! – охнула она, разглядывая разрисованную стену, где я изобразила парящих в небе бабочек. Только вот бабочки были необычные: крылатые рыбы в виде вытянутых человеческих глазных яблок. – Тебе бы Библию почитать да помолиться как следует. Страх какой!

Плюнув в картину, она ушла. Я продолжила глядеть в потолок, словно ничего не произошло. Потолок тоже хотелось раскрасить.

* * *

В один из дней в дверь робко постучали. Я уже чувствовала – Калверт. И не ошиблась. Он подсунул под деревянное полотно письмо (почему не мог сделать этого раньше, я так и не поняла, – брат почти месяц не интересовался моим существованием). В послании он попросил скинуть ему веревку, мол, приготовил для меня подарок, а передать через дверь не может.

Найдя в груде вещей веревку, скинула ее на улицу, а кончик крепко сжала в руке. Вскоре веревка заколыхалась, а после брат ее мягко дернул. Я начала поднимать подарок. И каково было мое удивление, когда в моих руках оказалась коробочка с красками и привязанным к ней вторым письмом.

Оказывается, брат устроился на работу – подрабатывал уборщиком в пансионе. Все деньги откладывал мне на краски.

Рисуй, Дебра. У тебя талант. Рисуй!

Я смахнула со щек слезы, достала палитру, египетскую кисточку и продолжила раскрашивать стены. С того дня Калверт раз в месяц покупал мне новые краски. Жизнь вновь забила ключом. Когда на чердаке для новых рисунков не осталось ни одного свободного места, брат начал доставать чистые, никем не тронутые холсты.

Чудо.

Как у истинных мастеров искусства, думала я. Однако тревога сжимала сердце – откуда у брата деньги на такие подарки? В то время мне не пришло в голову, что он бросил учебу в школе и начал работать на одной из английских фабрик. Я наивно полагала, что он «всего лишь подрабатывает».

Все деньги Калверт тратил на меня – краски и холсты стоили колоссальных для нашей семьи сумм. Норму он тоже задобрил, поэтому она перестала рассказывать отцу, чем я занимаюсь. Видимо, считала, что «уродка» стала еще и «бесноватой», потому не хотела связываться.

* * *

Ну а сейчас я попытаюсь рассказать о самом страшном и тяжелом периоде своей жизни: мои картины вдруг попали в коллекции английской знати, я стала называть себя Скарабеем, а еще оказалась на своей выставке в качестве «гостя художника Калверта Телфорда». И эти события – плюс к тому, что отец пристрастился избивать меня, а любимого брата я начала считать предателем.

Только спустя несколько дней после кончины Калверта я осознала, что была для него Ван Гогом, а он для меня – Тео (брат рассказывал мне о них, когда я только начала рисовать). Он в любых обстоятельствах оставался на моей стороне, а я последние месяцы перед трагичным финалом акцентировала внимание исключительно на плохом. Ох, как же часто я ругала брата в юношестве; как люто ненавидела. И все из-за картин. Все-таки они и правда проклятие и дарование мое. Одно неотделимо от второго. Так было и так будет всегда.

* * *

Наша с братом жизнь круто изменилась в начале тысяча девятьсот двадцать седьмого года. В феврале в наш дом постучал молодой парижский коллекционер по имени Гаспар. Фамилию он предпочел не разглашать, и только спустя много лет из газет я узнала, что он был сыном влиятельного французского политика и промышленника. Гаспар Алби приехал в Англию после того, как Амбруаз Воллар[38] 38
   Амбруаз Воллар (1866–1939) – французский арт-дилер, коллекционер и издатель. Одна из центральных фигур в мире искусства Парижа на рубеже XIX–XX вв. В 1890 г. Воллар открыл галерею в Париже, где выставлял работы таких художников, как Поль Гоген, Анри Матисс, Поль Сезанн и Пьер-Огюст Ренуар. В 1901 г. он организовал первую выставку работ Пабло Пикассо.


[Закрыть] прожужжал ему все уши про моего дедушку: молодой и подающий надежды коллекционер решил наведаться в Лондон, чтобы посмотреть – что осталось от знаменитого Телфорда и нет ли у его родственников каких-нибудь картин, приобретенных «великой рукой».

– Он так и сказал – «великой рукой», – надрывался от смеха пятнадцатилетний Калверт, рассказывая мне о новом знакомом, который заходил утром. Он даже подумать не мог, что человек, рассмешивший его, – предвестник смерти.

Мы сидели с братом на моей кровати в полумраке и разговаривали о всякой ерунде. Часы давно перевалили за полночь. Норма разрешала Калверту заходить ко мне после того, как отец засыпал. Она позволяла брать ее ключи, с условием, чтобы к утру они были на месте. За это Калверт, как позже я от него узнала, платил мисс Норме неплохие деньги – чуть больше того, что она получала от Майкла. Платил за то, чтобы видеться со мной…

– У нас еще много картин? – спросила я. – Что мы можем предложить этому человеку?

Брат поджал губы. Он никогда не говорил, сколько полотен было и сколько осталось.

– По правде говоря, мы уже несколько лет не живем на картины. Отец подрабатывает в забегаловке мойщиком, и я приношу немного денег… Что до картин, то остались только те, на обороте которых ты рисовала. Отец уже пытался их продать, но все безуспешно. Коллекционеры считают их браком, – впервые признался брат. – Поэтому, когда этот французский толстосум зашел к нам в дом, у отца чуть сердце не остановилось. Я буквально видел, как в его глазах одновременно блеснули алчность и злость. Только представь: покупатель есть, а продавать нечего!

– Это все я виновата. – Я закрыла лицо руками, ощущая тупую боль в груди. – Прости меня.

– Нет, – твердо сказал брат. – Никогда не вини себя. Поняла? Я не знаю, что задумал наш отец, но он попросил месье Гаспара прийти завтра. У него точно есть какой-то план. Плохо, что со мной он ничем не делится, так я хоть примерно бы представлял, к чему готовиться.

– Если бы я только могла работать… От меня ведь совсем никакой пользы, кроме уборки по дому.

Гаспар пришел снова на следующий день. Отец показал ему те самые картины, на обороте которых я создавала свои чудачества, вдохновившись Египтом.

– Но как? – охнула я, когда Калверт мне обо всем рассказал.

– Очень просто. Он прорезал в подрамнике щели, накрыл задник бумагой и затолкал ее концы в эти дырочки. По правде сказать, получилось ужасно!

– И француз ничего не заметил?!

– О-о-о! Ты бы видела лицо отца, когда месье Гаспар поднял холст и начал его рассматривать. Отец явно напрягся, что покупатель заметит «брак» на обороте раньше времени.

– И что дальше? – Меня одолевали два совершенно противоречивых чувства. Мне невероятно хотелось, чтобы обман отца удался и у нас появились деньги, но в то же время я страстно желала, чтобы его поймали с поличным.

– Ну а дальше отец предложил перейти к сделке, – продолжил Калверт. – Попытался запугать француза, будто у него есть еще покупатель на картины. Но тот, видимо, уже бывалый. Так что не купился. Спокойно рассмотрел полотна, заплатил за них, загрузил в кэб, который ожидал его у нашего дома, и уехал.

– Калверт! Какое счастье! – Я вскочила от радости, но уже через секунду замерла. Лицо брата выражало полнейший ужас. – Что такое? Говори!

– Дебра, вечером француз вернулся. Ты, должно быть, слышала крики?

– Конечно. Но я решила, что это отец… опять перебрал бурбона.

– Дебра, милая моя сестра, все, что я сейчас расскажу, очень важно!

Я кивнула, и Калверт приступил к рассказу:

– Все произошло в бывшем дедушкином кабинете. Тебя не пускают в него, верно? Думаю, это к лучшему. Сейчас он напоминает фермерский сарай, а не помещение, куда раньше приходили состоятельные коллекционеры, желая приобрести картины. Вся мебель покрылась пылью. Коллекционных книг на полках почти не осталось – пару лет назад отец распродал и их. Теперь там постоянно пахнет перегаром, тухлятиной, бедностью и, что самое удивительное, глубокой старостью, хотя девяностолетних в нашей семье нет.

Я был в столовой, читал книгу, когда услышал шум и топот в коридоре, затем грохот и крик:

«Как вы посмели! Я отвез картины на экспертизу, чтобы точно удостовериться, что это оригиналы… но что я узнал! Меня ждал феерический сюрприз!»

Я выбежал в коридор, приоткрыл дверь в кабинет и заглянул в щель. Не терпелось посмотреть, что стряслось. За массивным дедушкиным столом сидел наш отец. Его губы дрожали, лоб покрылся испариной, а грудь вздымалась так часто, что казалось, еще немного – и его хватит удар.

И, я скажу, было отчего так переживать! Перед ним посреди кабинета стоял месье Гаспар. Он держал в руках одно из тех полотен, что купил утром. И, я клянусь, указывал на оборот, где ты написала свою картину.

«Месье… это…» – промямлил отец.

«Кто. Это. Нарисовал?! – Француз пальцем указал на твою работу – хищный цветок с циферблатом. – И кто нарисовал все остальные картины, что вы спрятали от меня бумагой?!»

«П-п-простите. – Отец встал из-за стола и направился к французу, слегка покачиваясь. – Это все мой нерадивый ребенок. Я его выпорю! Выпорю! Обещаю вам!»

«Что? – Гаспар охнул. – Что вы такое говорите?!»

На отца было жалко смотреть – взрослый мужчина благоговел перед мальчишкой, намереваясь едва ли не целовать ему ноги. Меня поразило, что домашний тиран на моих глазах стал жертвой. Мне даже на мгновение стало жалко его, хотя, признаю, эта жалость и была с привкусом стыда.

«Простите, простите, простите, – бубнил отец, склонив голову. – Хотите вернуть все деньги? Сейчас. Я отдам…»

Он бросился к ящикам стола. Распахнув один из них, сгреб все купюры и протянул их французу.

«Да успокойтесь же вы наконец! – не выдержал месье Гаспар и прикрикнул. – Не надо возвращать мне эти деньги. Мне нужно срочно познакомиться с автором! Он гений! Сейчас во Франции невероятно популярен сюрреализм, а ваш ребенок как раз творит в этом стиле. Коллекционеры готовы за такие картины заплатить немало денег. Но настоящих сюрреалистов можно по пальцам пересчитать! Еще никто толком не понимает, что это за стиль и как вообще нужно писать. У кого-то просто не хватает фантазии. А у вас живет такой талант… сын, да? – В этот момент у меня подкосились ноги, и я схватился за стену. Месье Гаспар молчал, развернув холст к себе, любуясь им. – Гений. Истинный гений! Я куплю все, что выйдет из-под его руки. Господин Телфорд, есть ли у вас еще его работы?»

Дорогая сестра, ты не поверишь, наш отец стоял не шевелясь.

«Но почему ни одна картина не подписана? – не замечая отцовской растерянности, спросил француз. – Пусть он срочно подпишет их все. Завтра я привезу холсты обратно. А после покажу в Париже… Уверен, все будут просто в восторге. Гениально… гениально. Как же зовут автора? Как зовут вашего сына?»

Месье Гаспар наконец оторвал взгляд от картины и посмотрел на отца. Клянусь, мне показалось, что тот перестал дышать.

«Ну?»

«Калверт», – прошептал отец.

Я почувствовал, как земля уходит из-под ног. Мне даже пришлось зажать рот рукой, чтобы никто не услышал всхлипа. Дебра, я до последнего надеялся, что отец скажет правду и назовет твое имя!

Удовлетворившись ответом отца, месье Гаспар произнес:

«Завтра мы с ним обязательно познакомимся. Прошу меня простить, но сейчас я тороплюсь. Обсудите с сыном наше дальнейшее сотрудничество – я намерен стать вашим постоянным покупателем».

С этими словами француз поклонился и направился к выходу из кабинета, а я поспешил скрыться в соседней комнате.

Теперь ты все знаешь. Что скажешь?

– Калверт, дорогой мой брат, это же чудесно! – Я коснулась его плеча, в глазах стояли слезы радости. – Ты только представь: я буду писать картины, а ты – рассказывать о них. Мои работы увидят люди! Подобное мне даже не снилось. Я рисовала для себя, а судьба решила преподнести такой подарок. Париж! Мои работы увидит французское общество – самое важное в мире искусства. Брат, ты даже представить не можешь, как я счастлива. Отбрось все сомнения, и приступим к работе!

В тот момент я на самом деле была счастлива от одной возможности делиться своим творчеством со зрителем. Но мой брат был иного мнения:

– Это неправильно. Я присваиваю себе чужую работу. Во всех картинах – твои эмоции, твои переживания, надежды, любовь, ненависть, обиды… в них – вся ты, твоя личность. Я похищаю ее у тебя. Дебра, я краду твою личность. Нет, я так не могу. Даже не уговаривай. Все. Точка. Вопрос решен.

– Пожалуйста, только не говори, что хочешь завтра рассказать правду этому месье Гаспару, – в отчаянии просипела я.

– Скажу. Я назову твое имя, как только взгляну ему в глаза. Художник – ты, а не я.

– Ни в коем случае! – Я развернула брата к себе лицом. Его глаза покраснели от непролитых слез. Он выглядел потерянным и опустошенным.

О-о-о, как же я разозлилась на него в тот момент. Мне казалось, это невероятно несправедливо.

– Взгляни на меня, брат. Что ты видишь? Разве тебе приятно это лицо? Представь, какое омерзение я вызову у француза-толстосума. То же будет с другими коллекционерами. Они испугаются меня, возненавидят. А мои картины – единственный вариант не умереть нашей семье с голоду. Сегодня у меня не было завтрака, завтра может не быть обеда, а после – и ужина. Неужели ты хочешь, чтобы нас настигла голодная смерть?

– Не хочу, – прошептал Калверт.

– Тогда слушай меня. Завтра ты знакомишься с Гаспаром и называешь себя художником. Подписываешь картины своим именем…

– Избавь, – замотал головой брат. – Я не хочу ставить свое имя под твоими работами. Давай я скажу, что мой псевдоним Дебра. Да, женский! И что с того?! Пусть хотя бы на картинах стоит реальное авторство. Будет написано – Дебра Телфорд.

– Нет, – ответила я, хотя очень хотела поставить на холстах свою подпись. – Это опасно. Но псевдоним – прекрасная идея. Гениальная, я бы сказала. Смотри, я придумаю себе псевдоним, ты будешь говорить, что он твой.

– Но я знаю, что в действительности это не мой псевдоним, поэтому не буду чувствовать себя вором. Буду знать, что показываю работы сестры… Точно! И как я сразу об этом не подумал.

– Осталось только придумать его… Отец, должно быть, ищет тебя. Возвращайся ночью, и тогда мы все обсудим.

Калверт уже стоял в дверях, когда обернулся и тихо произнес:

– И все же… мы поступаем неправильно. Я бы даже сказал – гадко, мерзко и подло. Обычно такое не сходит с рук.

– Для меня главное, чтобы мои работы увидели свет, – ответила я.

Так появился Скарабей – псевдоним, за которым я пряталась от общества. Что до отца, он даже не соизволил рассказать мне о коллекционере из Парижа и о том, что для всех и каждого «автором» моих работ будет Калверт. Майкл пришел ко мне чуть позже в тот же день.

– Подписывать работы не нужно, – между делом сказал он. – Тебе все ясно? Одна картина в неделю. Лучше, конечно, две или три…

Я ухмыльнулась, поправив плохо завязанную на затылке ткань.

– Согласна, но…

– Тебя никто и не спрашивал.

– …но с одним условием: я буду подписывать картины своим псевдонимом. Все будут думать, что он принадлежит Калверту.

Отец нахмурился и поднял на меня испепеляющий взгляд. О, сколько сил мне стоило не отвести глаза. Продолжать смотреть на своего мучителя, пытаясь показать, что теперь я тут устанавливаю правила. Да, я понимаю, как же нелепо тогда выглядела: больная избитая дворняга, возомнившая себя доберман-пинчером.

– Значит, ты в курсе про сделку? – ухмыльнулся отец. Я кивнула. – Ладно. Подписывай картины своим псевдонимом. Только учти – что-нибудь выкинешь, пеняй на себя. Поняла?

Он с угрожающим видом ткнул в меня пальцем, и в этот момент я поняла, что Майклу Телфорду, моему отцу, проще покончить со мной, чем рассказать людям, что автор всех сюрреалистических работ, подписанных именем «Скарабей», – его уродливая дочь Дебра.

* * *

Когда отец ушел и я снова осталась одна в сырой комнате, меня накрыла волна облегчения. Я сдернула ткань с лица и блаженно вздохнула.

Что может быть приятнее признания? Я была безгранично счастлива. И чувствовала себя так еще какое-то время. А потом… потом все начало стремительно меняться.

Оказалось, можно лишиться здравомыслия, когда видишь, что кто-то восторгается твоими работами, но хвалит за них другого человека. Пусть даже этот другой человек – твой близнец.

6

Когда Женя в очередной раз вернулась в реальность, ей уже не было плохо. Чувство удушья пропало, головокружение сошло на нет. Только сердце болело. Не сильно, так, слегка. Только вот это «слегка» ощущалось как тысячи иголок, впивающихся в открытую рану. Хотелось незамедлительно вытащить.

«Оказалось, можно лишиться здравомыслия, когда видишь, что кто-то восторгается твоими работами, но хвалит за них другого человека», – Женя прокрутила эту фразу в голове не менее десяти раз, пока не поняла, что опять плачет. Только теперь, в отличие от первого раза, не из-за Дебры Телфорд, что оставалась в тени своего брата, а из-за себя. Она думала о Кире и об Академии, о своих надеждах и иллюзиях.

Женя не слышала, как Киру хвалят за ее работу. В этом их истории со Скарабеем не были схожи, но представить такую ситуацию не составило труда.

– Как же ты все это пережила? – дрогнувшим голосом спросила Женя, глядя на недописанную картину. – Простила ли ты брата?

Она начала воспринимать чужую историю как источник опыта. В окружении Жени не было знакомых и друзей, которых предавали родственники, поэтому она не знала, как поступить с сестрой; не знала, стоит ли налаживать связь и прощать после всего, что произошло. Поэтому Дебра стала для Жени некой поддержкой. А иногда и вовсе казалась старшей сестрой. Это ведь одна из их негласных задач – помогать мелким, что-то им подсказывать и поучать.

Женя сжала в руке кисть, глубоко вздохнула и вернулась к работе.

«Как мне быть?»

7

Картины Скарабея стали популярными спустя год после того, как мы подписались на ложь. Благодаря месье Гаспару ими заинтересовались коллекционеры Англии и Франции. Мои полотна выставлялись везде, где только можно. О Скарабее заговорили. По словам Калверта, картинами восхищался некий Андре Бретон[39] 39
  Андре Бретон (1896–1966) – французский писатель и поэт, который придумал и объяснил сюрреализм. В 1924 г. он написал «Манифест сюрреализма». Этот документ стал основой для нового направления в искусстве.


[Закрыть]. Газеты в то время писали, что именно он основоположник сюрреализма. Хотя сейчас я бы поспорила – он придал течению форму и огласку, но первой работать в этом жанре начала именно я.

Постепенно сюрреализм распространился по Испании, Италии, Германии и США. Скарабей становился легендой в кругах, которые не противились новому. Безусловно, круг этот был весьма узким, но нам хватало – заказы сыпались со всех сторон, я работала без отдыха.

Творчество никогда не тяготило меня, и в тот период жизни я не боялась «исписаться», устать – идеи переполняли меня. Впервые в жизни я занималась тем, что приносило мне счастье.

* * *

Стояло лето тысяча девятьсот двадцать восьмого года, нам с братом исполнилось по семнадцать лет. Калверт уговорил меня поехать на выставку моих картин. Да! Именно! Меня – человека, который ни разу не выходил на улицу. Тогда брат и не думал, что первая вылазка из дома покажет мне, чего в действительности я лишалась. И сейчас я говорю не только о своем творческом успехе.

Признаться, я не чувствовала себя на чердаке как в тюрьме, пока не вдохнула свободы. Но стоило мне прикоснуться к ней, как затворничество мне опротивело.

Именно решение выйти из дома стало роковым. Все, что выстраивалось годами, пошло прахом.

– Ты не представляешь, какой сегодня был аншлаг на открытии новой выставки! – сказал брат, заходя в мою обитель в первом часу ночи. Он был одет в черный костюм. В руке держал шляпу.

В этот момент, сидя на табурете, я рисовала паука, только вместо глаз у него были лысые головы людей. Кто-то из них кричал, кто-то смеялся. Иные плакали. Я хотела назвать картину «Эмоции».

– Люди обращаются ко мне не иначе как к богу. Это даже смешно! – продолжал брат. Он подошел ко мне, слегка покачиваясь.

От Калверта несло выпивкой. Сейчас он как никогда походил на нашего отца.

– М-м, понятно, – протянула я, погружая кисть в черную краску. – Поздравляю тебя.

В тот вечер я была не в духе – не получалось нарисовать все так, как представляла в голове. Недочеты нервировали. Прорисовка мелких деталей давалась с трудом.

– Что-то случилось? – Калверт присел на кровать. Она противно скрипнула. Едва сдержав проклятья, я выдохнула через нос и вернулась к холсту. – Слушай, тебе нужна новая кровать. Эта того и гляди развалится. Завтра спрошу у отца денег. На выставке картины хорошо продаются: только при мне купили пять. И я очень горжусь стариной Майклом – он больше не пьет перед такими событиями и порой выглядит как настоящий аристократ. Купил себе золотые запонки, снова увлекся женщинами. Те от него в восторге: говорят, что тот «породил гения».

Калверт засмеялся так, будто только что рассказал шутку. Я ничего не ответила.

– Слушай, а пошли сейчас на эту выставку, – вдруг выпалил брат. – Она круглосуточная. А после – в паб.

– Извини, я тебя правильно расслышала? – Я повернулась к Калверту и испытующе посмотрела на него. Хотела было спросить: «Ты забыл, кто сидит перед тобой?» – но не смогла произнести и слова.

При свете лампы я заметила, как за последние месяцы изменился мой брат. Он исхудал, кожа стала слегка сероватой, под глазами образовались темные круги, а губы были изжеваны им самим или женщинами, с которыми он не так давно начал встречаться. Мисс Норма однажды обронила, что Калверт злоупотребляет вредными веществами, алкоголем и «поклонницами сюрреалистических картин». Я не думала, что все так серьезно! Смею предположить, что мой несчастный брат сам не замечал этого; не понимал, как его воротит от нашей лжи. Но он с таким остервенением заглушал в себе боль от несправедливости, что не заметил, когда начал падать в пропасть. Он заигрался.

Однако к таким выводам я пришла много позже, после его смерти.

Но в тот момент, сидя рядом с Калвертом на чердаке, я нахмурилась. По телу пробежали мурашки, а сердцебиение участилось: на долю секунды мне показалось, что на кровати сидит помолодевший отец.

– Ой, – высоким голосом воскликнул брат и, отложив шляпу, прижал руки к щекам. – Моя дорогая сестрица боится! Или считаешь, что гости галереи недостойны видеть такого гения, как ты?

– Что ты несешь?! – От его слов мне стало мерзко, и я развернулась к хосту. – Просто это безумие, Калверт!

– А что с твоим голосом? Ты заболела?

– Я здорова.

Это была ложь. Во мне клокотало раздражение. А еще опоясала растерянность: «Как так? Почему я вижу в любимом брате того, кого ненавижу всей душой?»

– Тогда почему хрипишь?

Я откашлялась.

– Давай, собирайся. – Калверт встал с кровати и с силой ткнул меня в спину. – Не будем медлить.

– Никуда я не пойду, мне надо работать, – твердо отчеканила я. Место, куда нажал брат, стянула тупая боль – предвестница синяка.

– Отказы не принимаю. Вставай, я сказал!

Он подошел ко мне сзади, вцепился в плечо ледяной рукой и начал тянуть на себя. Табурет подо мной зашатался. Как бы я ни сопротивлялась, Калверт был сильнее.

– Я же сейчас упаду! – крикнула я, а брат дернул меня сильнее. – Ты ведешь себя как ребенок! Отпусти!

– Дебра, ну пошли, – повторял он, не слыша меня.

Я уже было хотела встать и отойти от него, но табурет предательски наклонился, и я полетела с него на пол. Калверт ахнул и сел на кровать, будто не он был причиной происшествия.

Лежа на полу, я со злостью посмотрела на него.

– У меня даже нет нормальной одежды для походов на выставки, – процедила я сквозь зубы.

– А помнишь, пару месяцев назад я предлагал тебе купить платье? Так вот, надо было слушать старшего брата, – как ни в чем не бывало отозвался он.

– На чердаке мне не нужно платье.

– Но зато теперь не в чем идти. Хотя… у меня есть идея. – Калверт победоносно улыбнулся, обнажив белые зубы. – Одежда мамы! Кстати, сегодня отца нет дома, – будто обескровленными губами продолжил говорить брат. – Он куда-то уехал и сказал, что вернется только утром, так что можем гулять ни о чем не думая. Никто тебя не хватится.

* * *

Переодевшись в нежно-розовое платье, то самое, в котором была мама, когда мы устраивали маскарад, я показалась Калверту.

– Как я тебе? – спросила я смущенно. От падения болело левое бедро, но я старалась не обращать на это внимания.

– Ты прекрасна, но…

Я машинально дотронулась до лица – оно было без повязки.

– Дело не в этом, – вздохнул брат.

– Тогда в чем?

– Ты выглядишь старомодно. Сейчас никто не носит такие платья.

– Ну извините, другого нет, – раздраженно пробубнила я. – Раз так, то все, я никуда не иду.

– Постой!

Калверт подошел ко мне. Я уже хотела было вновь переодеваться в свои тряпки.

– Не снимай! Я ведь сказал, что ты прекрасна. А то, что старомодна… это не страшно.

– А что мне делать с лицом? – Я внимательно посмотрела на брата. – Как я выйду в люди? Повязка, она…

– Нет. Не подойдет, – прервал меня брат.

Калверт замотал головой, насупившись. Не прошло и минуты, как он взвизгнул и начал копаться в дедушкиных вещах. Вскоре Калверт достал маскарадную маску золотистого цвета.

– Сегодня ты будешь загадочной спутницей Скарабея.

Воцарилась тишина.

– Ну, то есть не Скарабея. Скарабей – это ведь ты. Ты будешь спутницей Калверта Телфорда.

Я подошла к брату, взяла в руки маску и поднесла ее к лицу. Мне стало грустно и гадко одновременно.

– Нет, я не могу.

– Дебра, но будет весело…

– Тебя только веселье интересует?!

Я отшвырнула маску. Она прокатилась по полу, неприятно скрипя, а после с глухим звуком ударилась о стену.

– Дебби, не будь ребенком. Я ведь хочу сделать как лучше. Я хочу показать тебе, как твои картины любит общество; как оно восхищается твоим талантом и твоей фантазией. Но раз ты не хочешь этого видеть, то хорошо – заставить я тебя все равно не смогу.

Он вдруг заговорил с грустью в голосе. Прежде я не слышала таких печальных ноток. Его эмоции превратились в нож – они полоснули мне сердце.

– Я пойду с тобой, но при одном условии, – сказала я спустя некоторое время, что мы провели в гробовой тишине.

– О чем ты?

– Не заставляй меня надевать маску. Пусть я буду смешна, но позволь скрыться за платком…

– Конечно. Как скажешь, – вымученно улыбнулся Калверт. – Наденешь мои ботинки? И сделай прическу, ты сейчас слишком лохматая.

* * *

Перед тем как выйти за порог, я посмотрелась в большое зеркало. Когда я увидела себя во весь рост в красивых вещах, в уголках глаз скопились слезы. Я была высокой и худой. С длинными пальцами, бледной кожей и черными волосами, собранными на затылке. Я казалась себе ожившей мумией.

– Ну ты чего? – с тревогой спросил брат, заметив, что я смотрю на себя слишком сурово.

Мне хотелось спросить у него: «Почему ты врешь!? Почему ты всегда говоришь, что я прекрасна?!» Но стоило мне только взглянуть на взволнованного Калверта, как язык прилип к нёбу – я не смогла произнести эти слова. Наверное, он боялся, что я передумаю и вернусь на чердак.

– Все в порядке.

Я кивнула и дала себе слово, что в эту ночь не посмею огорчить брата. Мне искренне захотелось порадовать его. Единственное, что я произнесла, когда мы вышли на улицу, было:

– Иногда мне кажется, что мы не близнецы. Ты совсем другой. И дело отнюдь не в том, что мы разного пола.

Брат, кажется, этого не услышал. Или промолчал, так как не знал, что ответить.

* * *

Мне с трудом хватает слов, чтобы описать все то, что я испытала, пока мы ехали в кэбе к месту проведения выставки. Мои эмоции были так же остры, как лезвие только что заточенного ножа. Я пожирала глазами все, что видела из окна машины. Пока меня сотрясало от новых, неизведанных эмоций, Калверт следил за тем, чтобы ничего не вышло из-под контроля. Мы еще не успели доехать до выставки, как он уже готов был вернуть меня домой.