Текст книги ""Фантастика 2026-197". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

Соавторы: Регина Грез,Клим Руднев,Татьяна Ван
сообщить о нарушении

Текущая страница: 114 (всего у книги 287 страниц)

Глава 29. Лечение по-Зарубински

Теплых соленых ключей вокруг Красногорского монастыря было несколько. Двумя заведовали монахи, а один притаился неподалеку от хутора Василисы Андреевны и считался собственностью Зарубина. В свои частные владения хозяин меня и повел.

Нависли над землей бархатистые сумерки. Провожая очередной июньский день, в кустах заливались птицы, как заводная стрекотала всякая насекомая мелкота. Приятно было спускаться в купальню по гладким деревянным доскам, за день нагретым на солнце. Я аккуратно развесила полотенце на перила и вдруг заметила, что Илья начал раздеваться.

– Вы же пропустите даму вперед?

– Одну вас оставить не могу. Со дна кипучие ключи бьют, от серного пара с непривычки голова может закружиться. А вы женщина нежная, чувствительная, должен я рядом быть для подмоги. На всякий случай.

Аргументы важные предъявляет, а глаза-то хитрющие. Ну, вместе, так вместе!

Я небрежно тронула еловую веточку над перилами мостка, измазала пальцы в желтой пыли и с досадой сказала:

– Тогда отвернитесь, мне надо переодеться.

– А лечиться лучше голышом, – доверительно сообщил Зарубин, успевший стащить второй сапог.

– Что же вы предлагаете? – замешкалась я с воротом блузки.

– То и говорю, одежку бросай и прыгай сюда.

Он уже стоял посреди заводи размером не больше четырех метров. Протягивал ко мне руки и лукаво щурил глаза.

– Сами-то… – не закончила фразу, хотела на нижние штаны намекнуть, которые Зарубин закатал до колена, прежде чем войти в воду. А ведь с полуслова понял.

– Смущать тебя не хочу.

– Вот спасибо! И все же отвернись на минутку. Скоро присоединюсь.

Я расправилась с блузкой и поспешно напялила через голову холщовую сорочку на бретелях, что дала Василиса для купания. Немного великовата в груди, рассчитана на женщину покрупнее, но некогда привередничать. Хорошо, что не слишком длинна, только до щиколоток достает.

В горячую воду вошла осторожно, под пристальным взглядом Зарубина. Что-то победное чудилось мне в его улыбке и позе. Захотелось резко взбрыкнуть.

– И много девушек сюда лечиться привозил?

– Допрежь тебя не было ни одной, – заверил Зарубин. – Ты ближе ступай, не бойся. Не трону, коли стыдлива.

– А я тебя не боюсь. И насчет тронуть тоже неизвестно…

– Что тебе неизвестно? – вскинулись на загорелый лоб его темные брови.

– Кто кого тронет еще! – угрожающе буркнула я, а у самой душа в пятки и сердце неимоверно колотится, приятная нега охватывает уставшее за день тело.

И хочется и колется, и маменьки нет рядом запретить. А мысли причудливые крутятся в голове, о разных способах оздоровления, например.

Тут нога у меня скользнула по вязкой глине на дне, я испуганно пискнула и полетела назад, но Зарубин успел сцапать за сорочку и рвануть на себя. Спустя мгновение уже томилась в его жарких объятиях.

– Пусти, медведище, ведь задушишь!

– Как же тебя пустить, если так сладка…

– Мы же лечиться и мыться пришли, – слабо протестовала.

– Одно другому не мешает, Аленушка!

Ну, я и сдалась, сама его за шею обхватила, тесно прижалась к широкой груди, где темнели мокрые завитки волос. Бретели моей сорочки скоро сползли на талию и, отяжелев от воды, облепили бедра, сковали свободу передвижения.

Русалкой представила себя, расшалилась, начала страстно отвечать на поцелуи и томно вздыхать.

– Тяжко здесь, душно, – наконец промычал Зарубин, увлекая меня обратно к деревянному настилу.

Я думала, собирается выбираться на бережок, а там уж мы устроимся поудобнее, но Зарубин, не выпуская из воды, задрал на мне тряпки и прижался сзади. Что оставалось в столь деликатном положении? Расслабиться и получать удовольствие, других вариантов нет.

Только протянула невнятно:

– Лекарь из тебя...

– А-а… чего? – не сбавляя напора и темпа, сдавленно вымолвил он.

– Лечишь, говорю, хорошо, – похвалила я, не разлепляя увлажнившихся ресниц.

– Так это… долго ли умеючи.

Тогда я совершенно доверилась мастеру. Пожалуй, для лучшего результата надо весь курс пройти, одной процедуры маловато будет.

Вздрагивая от вечерней прохлады, выходила из купели уже на ватных ногах, Наскоро обтерлась полотенцем, показавшимся непривычно жестким, натянула белье, поправила волосы.

Зарубин откровенно разглядывал мои формы со стороны, вслух любовался.

– Статуэточка литая… Спрятал бы в сафьяновый футлярчик, никому не показывал, берег для себя.

– Ну-ну…

Как назло растеряла все колкие отговорки, да и не хотелось больше брыкаться. Мне бы шнуровку на лифе докончить и юбку надеть, (пальцы не слушаются, немного дрожат). Не пойду же с голыми коленками в горницу.

Возвращались домой в потемках. Далеко на поле перекликались перепела. Филин ухнул в лесу, зашумели высокие ели у ограды. Кучум на цепи жалобно заскулил, опрокинул пустую миску.

– Обижается, что с собой на прогулку не взял, – пояснил Зарубин.

– Может, завтра погуляем втроем? – предложила я.

– И то дело.

Здешние зарубинские хоромы представляли собой три избы, соединенные теплыми переходами. В одной жила Василиса с двумя работницами (на второй этаж в пристройку вела лестница, там останавливалась деревенская родня), вторая изба предназначалась хозяину на время приезда, тут же хранились запасы мелкого и дорогого товара, третья, вроде бы, гостевая изба. Нынче я в ней ночую.

На стол нам накрыли в горнице под образами. Отпустив работниц, Василиса сама допекла в печке блины. Стол уже был заставлен деревянными блюдами с закуской: рыба красная, балык, прошлогодние увядшие рыжики и нынешние огурчики – малосол. Крупные ломти серого хлеба и сметана. Розовое сало с тонкой мясной прослойкой посыпано семенами укропа и украшено перьями зеленого лука.

Я не хотела наедаться на сон грядущий, но как устоять против домашней роскоши? Ухватила тонюсенький кусочек сальца с блюда, а он не до конца был отрезан, потянулся за ним весь шмат. Зарубин ножиком ловко – чик! Поглядывает на меня с прежней победной улыбкой, везде –то успеет, сокол. Во всем хорош.

Хотела слегка губы надуть, но передо мной с пылу с жару блин шлепнулся, – пухлый такой, румяный и ноздреватый, видимо, на закваске. Кошусь на Зарубина, – он свой блин трубочкой свернул и в желтое растопленное масло макает.

«Проголодался, бедняжка! Утрудился на вечерней зоре, аки усердный пчёл».

Стало мне отчего-то смешно и совсем свободно, а Василиса стопочки льняной тряпицей протерла и наполнила вишневой наливкой. Приятный рубиновый цвет и духовитый запах. Я уже без церемоний стащила с блюда второй ломтик сала и с интересом поглядывала на горку котлет, появившихся вдруг во главе стола.

Зарубин опять угадал мои тайные помыслы, самую пышную на вилку наткнул и бережно перенес мне в тарелку.

– Щучьи котлетки, Аленушка, очень их уважаю. Спробуй!

– Моя баба Шура такие любила и часто готовила зимой, а дед морщился – суховаты.

– У Василисы всегда хороши выходят, она знает секрет.

От такой рекламы во мне аппетит с новой силой проснулся, вонзила свою вилку в хрустящий бочок и отломила кусочек. А как раскушала, так зажмурилась, покачивая головой.

– Неземное блаженство! Спасибо, Василиса Андреевна.

Хозяйка засмущалась, кончиком передника начала витирать лицо.

– Так я побольше коровьего масла в щуку кладу и просеянную ржаную мучицу. Да яйца еще… чеснок толченый и мелко резаный лук. Любо вам? Ну и на здоровье. У меня еще пирог на шестке стынет, сейчас принесу.

Василиса скрылась за цветастой занавеской, отделявшей просторную горницу от кухни. Зарубин направился следом, наверно, еще о чем-то распорядиться хотел. И меня дернуло вскочить, дай, думаю, посмотрю, как настоящий пирог с противня снимают.

В дверном проеме задержалась, слышу, Зарубин командует Василисе:

– Ты у меня на двоих нынче постели.

А та у печи ухватом орудует и спрашивает с веселым смешком:

– Никак жениться надумал? Запрягли-таки мово бычка в сани?

– Было бы ярмо, а шея найдется, – прогудел Зарубин.

Задорно, но непонятно. Я передумала выходить, слушаю дальше. Василиса горшками будто нарочно гремит и вдруг заявляет:

– Иной и на корове жениться рад, лишь бы у нее рога были золотые.

– Это не про меня, – вальяжно сказал Зарубин.

И, кажется, обратно в горницу пошел. Едва успела отскочить к зеркалу у окна. Сделала вид, что нюхаю лимонные герани и рассматриваю богатую раму из красноватого дерева.

Мебель в горнице будто из дворянского дома привезена, небось, тоже по дешевке куплена у разорившегося помещика. Есть у Зарубина вкус и большие амбиции. Словно хочет покойному отцу доказать, что и без разбойного промысла можно богатство нажить, если уметь вертеться.

Вот сзади подкрался, руки на плечи положил.

– День долог был. Умаялась, ласточка? Пирога дождемся или сейчас почивать пойдем?

Мягко спросил, по-доброму, по-домашнему. Сразу захотелось к нему прижаться, и чтобы от всего света собой укрыл. От всех напастей защитил, уберег. Он-то может.

– Спасибо за ласку и заботу, Илья Гордеевич! Тетушке вашей передайте поклон. Стол был великолепен. А теперь я сыта и, правда, надо укладываться на покой.

Сделала движение освободиться, но Зарубин не отпускал. Повернул к себе, пытливо заглянул в глаза.

– Может, я тебя чем обидел, так прямо скажи. Я человек простой, тонкого этикету не знаю. И твердо помню, зачем тебя сюда привез. Завтра сходим на монастырский источник – известный, намоленный… После тебя Василиса в баньке попарит с еловыми вениками. Она тайное слово знает и править умеет.

– Какое слово? – я растрогалась, разволновалась, и голова сонная, не сразу поняла, к чему клонит Зарубин.

– Слово от женской хвори, – напомнил он.

– Ах, да… Все это хорошо и я готова лечиться здешними методами. Только, если ничего не получится – не страшно, переживу.

Я вздохнула и покосилась на икону в серебряном убранстве. Огонек в лампадке горел ровно, освещая лик Божьей матери и милого младенца. От букетика полевых цветов ложилась на стену фигурная тень.

– Если останусь бездетной – значит так суждено. Найду себе занятие по душе, людям принесу пользу. В одной лишь Москве сколько беспризорных сирот и стариков. А у меня теперь Данька есть, и Никифор Демьяныч с Архипом тоже нуждаются в помощи, хоть и храбрятся на вид. Может, повезет отыскать деда Егора, вместе придумаем, как жить дальше.

Мне казалось, я все правильно рассуждаю, но Зарубин вдруг строго спросил:

– Что же меня забыла? Меня в твоих планах нет?

Врасплох застали его слова. И Василиса уже за столом колдует, посматривает на нас через плечо с легкой усмешкой.

– Навязываться тебе не буду, – прошептала я. – Никому не буду. Любишь и уважаешь – отвечу тем же. Я нос не задираю, но цену себе знаю и за себя постою. Наскучим друг другу, можем приятелями остаться или как уж получится...

У Зарубина почему-то глаза недовольно вспыхнули, но я уже отвлеклась. Кратко поблагодарила Василису за теплый прием, пожелала всем доброй ночи и, взявши свечку в медном поставке, пошла в свою комнату. Все-таки не шестнадцать лет, иногда и отдыхать надо.

Глава 30. «Ах, зачем эта ночь так была хороша…»

Илья уж догадался, что за собой в спаленку Алена его не позовет. И то ладно! Выспаться на завтра не помешает. Дел-то полно. Из Красногорки завтра придет телега с деревянной посудой: ложки резные, миски, тарелки, солонки, кувшины, ковши, лопатки и ступки. Стоящий товар и по выгодной цене.

Надо отобрать лучшее, отправить в Московскую лавку, остальное приберечь для летней ярмарки в Нижнем. Илья прикрыл глаза, вызывая в памяти гладкую поверхность березовых досок для нарезки, теплы на ощупь, как женское плечо… Нет, не спится в эту ночь одному!

Круто повернулся на бок, обратился в мыслях к самому желанному приобретению в будущем – к Сыромятинскому заводу.

«Кто я был до сих пор? Купец, барыга, перекупщик, а тут стану промышленник. Другой статус, другой почет. Из липкой российской грязи сотворю белоснежное чудо, которое с восхищением поставят на стол в праздничный обед, а после благоговейно спрячут под стекло в дубовый сервант».

Как наяву поплыли перед сомкнутыми веками Ильи огромные кирпичные корпуса, загремела дробилка шпата и кварца, тонко запели станки, запахло подсыхающими на «хорах» чашками. Вот завертелся гончарный круг, сильнее сгорбилась спина мастера, полетела во все стороны фарфоровая пыль…

«Вентиляцию сразу наладить, чтобы народ от чахотки не передох! Но и спуску работягам не давать, чтобы трудились честно. Пьянства и воровства я не потерплю. Управляющий нужен годный, самому не уследить».

Не спится Зарубину, заботы одолевают. Привиделась изможденная болезнью мать, которая еще девчонкой работала в красильном цеху. До самой смерти хранила в избе чашку с отбитой ручкой – подарок мастера, все равно бракованное изделие. А рисунок хорош – щедрая позолота по краю и нежные лиловые лепестки. Всю зиму не вянут.

Уж каких после нарядных сервизов не дарил матери Зарубин, до конца берегла первую, щербатую, с сеточкой тонких трещин. Тайно любила мастера – красив был, шутил ласково, обещал сделать волшебное блюдечко, по которому яблочко наливное будет кататься само и показывать, что делается в далеких краях. Зарубин и сейчас бы от такого чуда не отказался.

Нет, не идет ему легкий сон… Мерещится впотьмах белая женская грудь, слышатся сладкие вздохи. А ведь не зря Аленка разобиделась на него! Небось, хотела на шелковых простынях да на мягкой постели любиться, а он как простую бабу ее на мокрые доски повалил. Не сдержался. Так разве она не простая баба?

Нет-нет, косточки у нее тонкие, ручки мягкие, никакой грубой работы не знали отродясь, и ступает, ровно танцует, а уж если запоет, так каждая жилка в нем готова играть и томиться. Опасная женщина. С такой и пропасть недолго. И как теперь без нее…

«Тоже не спит, поди. Те же думки гадает… И чего порознь маяться?»

Зарубин решительно поднялся с постели, схватил верхнюю перину в охапку и с трудом протиснулся в дверной проем. На ощупь, по памяти добрался до гостевых покоев, потянул на себя прохладное кольцо и сердечно возрадовался.

«Не заперлась. Ждет!»

Выставив перину вперед, Зарубин впотьмах едва не опрокинул стул, чертыхнулся неловко и тут же в раскаянии сотворил коротенькую молитву, жалея, что руки заняты для крестного знамения.

– Кто здесь? – испуганно прошептала Алена.

– Я! Кому еще быть? – досадливо отвечал Зарубин, бросая перину на пол у кровати.

– А мне страшный сон приснился, и еще кто-то скрипит в углу. Зажги свечку, пожалуйста! Тсс, тихо! Слышишь? Опять скрипит.

Замолкли оба, прислушались. Тишина, ажно уши нудит. Наконец, Зарубину показалась, что Алена нарочно придумывает.

«Уж не делает ли она из меня дурака? В своем-то дому…»

Молвил подчеркнуто сурово:

– Приснилось тебе! Чему тут скрипеть…

– А ты в домовых веришь? – вдруг спросила Алена.

Зарубин растерянно засопел и со вздохом повалился на брошенную перину.

«Сказки, что ли, сюда сказывать пришел!»

И тут, правда, тонко протяжно скрипнуло где-то под половицей в углу. Алена ахнула, села на кровати, закуталась в одеяло. Пришлось Зарубину шарить на столе спички и ладить свечу.

– Не бойся! Это сверчок поет. Зверушка безобидная.

– На таракана похож? А он не кусается? А если залезет на постель?

«Ну, чисто дите малое…»

Зарубин снисходительно усмехнулся.

– Старые люди говорят, сверчок в доме – примета добрая. Если в комнате незамужней запел невзначай, свадьба не за горами.

– Вот радость! – равнодушно проворчала Алена, скрывая зевок. – А ты почему не спишь?

– Тебя проведать пришел, – вкрадчиво пояснил Зарубин. – Мягка ли подушка, тепло ль одеяльце гостюшке…

– Слишком тепло и мягко. Жарко тут спать, – пожаловалась Алена, – и боязно окошко открыть, вдруг комары налетят.

– Так пойдем ко мне на пол, здесь прохладнее, – пригласил Зарубин с замирающим сердцем. – Я и перину принес.

– Запа-асливый! – похвалила Алена, потягиваясь одной рукой и придерживая на груди одеяло.

Только сейчас Зарубин сообразил, что спать она легла голышом, вот и сорочка брошена за ненадобностью на стуле.

– Может, мне подняться к тебе? – задумался вслух Илья, с удовольствием чувствуя, как играет кровь в отдохнувшем теле.

– Тесно будет вдвоем, – рассудила Алена, а сама вытянула ножку из-под одеяла и будто случайно задела колено Зарубина.

Тот не сплоховал, бережно ухватился за пяточку, а пальчиками повел по своей груди до горла и еще выше – прихватил зубами мизинец.

– Ай! – вскрикнула Алена и капризно поежилась. – Чур, не щекотать!

– Что просишь, ягодка? – ласково прогудел Зарубин. – Не слышу, ближе спустись… сахарная моя, медовая… так бы и съел!

– Ну, не все же враз, на завтра что-нибудь оставьте, Илья Гордеич! – игриво советовала Алена, пытаясь ножку освободить.

Зарубин не пускал, напротив, дальше крался под одеяло.

«И ведь нарочно пташечка распаляет! Так бы и разбросал тряпки, а саму с кровати на пол стащил и в свою волю взял! Так ведь угодить хочется, чтобы после сама нежилась и ласкалась».

Лишь успел представить сладостную картину, Аленка уже ладошками упирается в грудь, будто заставляет навзничь упасть.

«Ишь чего задумала пташечка! Только верховодить не дам».

Подхватил ее под мягкие места и перевернул на взбитую перину, закрыл поцелуем рот, чтобы не пискнула, дальше проще пошло – сама прижалась, выгнулась, обхватила, горячо приняла в себя и задрожала в истоме. Вместе стало жарко, тесно и хорошо. Будто в лодочке по волнам поплыли, согласно и весело.

Одно смущало Зарубина – чересчур смела и умела «пташечка». Знает, где щипнуть, где погладить, с полувздоха понимает-угадывает сокровенные мужские желания. Услада телу! Тревога душе. От кого научилась, переняла, кого еще собой одарить готова?

Отзывчива на короткую ласку, взамен готова стократ отдать. Разве можно без хитрости прожить? Блаженная или блудница… За такую в огонь и в воду, душу до дна вычерпать готов. А вдруг и правда потребует – жалко душу, не рядовая вещица все-таки, на базаре не купишь.

Да не о том сейчас, не о том…

– Спи, Илюша, чего ты возишься, неудобно? Я пойду опять на кровать.

– Нет, останься со мной!

– Угум… – мурлыкнула сонно и снова под бочок.

Мягкая. Теплая. Родная.

Зарубин устыдился своего порыва, не слишком ли громко вскричал, решил перевесть в шутку.

– А то сверчок ухватит за бочок!

– С тобой никого не боюсь.

Усмехнулась, поцеловала в шею, потерлась носом и ручку доверчиво положила на грудь.

«Нет, за такие ночи и душу не жалко… хотя бы до утра».

Глава 31. Сладкие забавы

Алена

Лежу в прохладной комнате на чистой постели, заботливо укрытая стеганым домашним одеялом. Сыта, здорова, облюблена до приятной усталости. Одна лежу, Зарубин на зорьке поднялся, сам ушел и перину свою утащил. Потом при Василисе неловко будет перемещаться с периной. Несолидно при его летах и хозяйском статусе.

Тихо на моей половине избы. Сверчка больше не слышно, только рукомойник в углу роняет в таз редкие капли да со двора доносится гулкий стук топора. Народ занят с утра. Пора подыматься и мне.

В кухне, похоже, давно кипела работа. Все окна раскрыты, от печи валит хлебный жар. Сейчас, при дневном свете я в деталях разглядела убранство избы, где городская мебель удобно вписалась в крестьянский быт. На стенах рядом с вычурным зеркалом и буфетом красного дерева висят связки лука, пучки сушеных трав и древесные веточки.

Перехватив мой любопытный взгляд, Василиса пояснила:

– Полынь от мух пригодится, бузина тараканов гонит, пижмой я давеча подполье окуривала, а старую рябину держу для красы. Как почивали на новом месте, Алена Дмитриевна?

– Спасибо, все хорошо, – сдержанно отвечала я. – Может, вам помочь по хозяйству?

– Да вроде делов-то не осталось, – напевно протянула Василиса. – Коровы подоены, свиньи накормлены, работники мои на покос по росе ушли. Хлеба на шестке отдыхают. Не угодно ли свеженькой сметаны?

– Угодно, – вздохнула я, чувствуя легкое раздражение от насмешливых интонаций хозяйки.

Неужели думает, я такая белоручка из города. Умею только цветочки нюхать да сметану ложками загребать.

– А хотите, Василиса Андреевна, я вам вкуснейший торт испеку?

– Это какой же торт? – удивилась она. – Как кулич монастырский, с глазурью?

– Гм… может, не совсем, но будет слегка похож. Это уж от фантазии кондитера зависит. Правда, и продуктов потребуется немало. Найдется у вас два стакана белой муки, два стакана сметаны, два стакана сахара и шесть яиц? Еще ложку соды, конечно, уксусом загасить. И на крем опять же сахара, сметаны и коровьего масла. Изюму немножко можно или мармелада для украшения.

– Многовато сахара-то пойдет… И мармелада у меня нет, – задумчиво проговорила Василиса, утирая со смуглой щеки мучной след.

– Может, тогда хоть щепотка мака найдется? – с надеждой спросила я. – Сделаем «Графские развалины». Не, в нашем случае, княжеские или боярские.

Василиса полезла на полку, начала крынки перебирать.

– Маку с того лета еще осталось полтуеска.

– Добро! Фартучек, пожалуйста, одолжите! И чем-нибудь голову прикрыть.

Я засучила рукава блузки, повязала ситцевый передник, спрятала волосы под платок и приготовилась заводить тесто. Для этой цели Василиса сняла с полатей «сельницу» – деревянное корыто в виде лодочки метром в длину и полметра в самом широком месте.

Но я объяснила, что тесто будет жидковато и нужна обычная кастрюля. Впрочем, таз тоже подошел. Изучив количество продуктов, я решила испечь три коржа и промазать их сметано-сливочным сладким кремом. Пока сеяла муку, услышала с ограды детские голоса – деревенские девчонки притащили из леса корзинку земляники на продажу.

Опять дилемма. Можно ли ягоды с маком сочетать? Хорошо, будем экспериментировать. Меня охватил знакомый третьяковский азарт. Уж если чего захочу, так по полной программе большими дозами.

– А какао-порошек имеется в доме? Я бы сделала один корж шоколадным.

– Разве у Ильи в лавке узнать… – сомневалась Василиса. – Я девчонок пошлю. Работники-то все мои в поле. Один добрый день страды целый год кормит.

– Не стоит хлопотать, Василиса Андреевна! Торт – «зебру» на завтра оставим. А Илья Гордеевич скоро ли вернется?

– Обещался к обеду быть, – в глазах Василисы заплясали лукавые искорки, но я приняла на себя самый деловой вид и вилкой начала сбивать яйца с сахаром.

О миксере, конечно, мечтать не приходилось, но простой венчик разве нельзя достать?

– Чем же вы блинное тесто размешиваете, Василиса Андреевна?

– Так лопаточкой деревянной или мутовкой.

– Это же неудобно и долго, – поразилась я и смущенно добавила:

– А что такое мутовка?

Настал черед хозяйке удивляться.

– Так вы ее только что из сельницы вынимали. У меня их прежде до десятка хранилось, от маменьки еще достались, но две уж в негодность пришли. Надо Фрола попросить, чтобы из сосенки новую вырезал.

Я с недоверием взяла в руки прямую палочку с пятью кривыми рогатульками на конце.

– И масло тоже такой штукой сбивать?

– Для масла-то бадейка особая есть, а в ней толкушка с крестовиной приделана, – терпеливо рассказывала Василиса.

Я только глазами хлопала и кивала.

«Тяжел ты, крестьянский быт… Непременно надо узнать у Зарубина про металлический венчик. Если здесь такого еще не придумали – срочно изобрести и купить патент!»

Пока я тесто размешивала – еще ничего, а с кремом возилась – взмокла и все равно нужной консистенции получить не смогла. Подозреваю, что городские кондитеры применяют более совершенные механизмы. А масло в производственных масштабах? Мигом представился огромный бак с пудовой толкушкой-пахталкой… Интересно бы съездить на фабрику Корчагина, посмотреть, как обставлен процесс.

Когда украшали готовый торт, Зарубин явился с гостинцами, давай свертки с телеги снимать, выгружать мешки. На работников шутливо покрикивает, Архипа моего угостил первосортным табачком.

– Удачливо в Красногорку съездил! Приказчика нового в лавку нанял, принял товара воз и вам рыбки копченой привез.

– Каков молодец! – немного фамильярно воскликнула я. – Садись за стол, будем обедать. Десерт у нас сегодня оригинальный.

– Сама стряпала? – искренне удивился Зарубин, лаская меня откровенными взглядами.

Уселся на стул и вдруг потянул меня к себе не колени, не стесняясь присутствия Василисы. Видать, правда, соскучился. Мы почти целомудренно расцеловались в губы, потом я прижалась щекой к его виску, крепко обняла, волосы потормошила.

– Лохматый, как Кучум.

– Не страшно такого лешего целовать?

– Ямочку на подбородке люблю.

– Ямочку? – недоверчиво переспросил Зарубин. – Да где же…

– Сейчас не видно, оброс…

Зарубин потянулся в зеркало смотреться, тут Василиса прыснула от смеха и молодайкой выпорхнула за двери, оставив нас в горнице наедине. Мы еще немного помиловались, потом пробовали взяться за кушанья, но скоро поняли, что другой голод сильнее донимает. Пришлось укрыться в моей спальне и от трудов праведных как следует отдохнуть.

Конечно, и разговоры всякие были, про посуду из разных материалов, какао-порошок, рыбные пироги и прочие вкусности. К вечеру собрались в красногорский монастырь, там пришлось выждать небольшую очередь для посещения святого источника. Я, правда, только лицо и руки смочила, зато помолилась от души за малочисленную родню и многих хороших знакомых.

Зарубин всю поездку серьезный был, в церкви поставил толстые желтые свечи, о чем-то долго с батюшкой разговаривал и после богатую милостыню скорбящим роздал. Домой мы вернулись уставшие, умиленные, еще на пыльной дороге встретили босоногих косарей и пару крестьянских телег. Люди на возах заунывно пели, отмахивались от мошкары, а над полями со свистом проносились стрижи.

К ночи сыпанул дождик, но скоро унялся. Зарубин отвязал Кучума, прошелся дозором вокруг двора, я осталась в избе, пила чай с Василисой, обсуждала завтрашние кушанья. Трех куриц уже замариновали в специях, намололи сухарей, после запанируем и обжарим на уличной печурке по моему рецепту. Торт Зарубин, кажется, искренне хвалил. Хочется и дальше радовать милого человека.

* * *

Должна заметить, что здешние деревенские куры изрядно отличаются от бройлеров из супермаркета в двадцать первом веке. У них нет белой нежной грудочки, которую можно за полчаса в кастрюльке сварить. Сплошные мышцы – жесткие упругие волокна, почему-то серого и коричневого цвета. Лучше ставить на ночь в печь для упревания в чугунке. И вот тогда наконец мясо мягчает, а бульон с желтыми блестками жира получается духовитым и очень вкусным. Особенно, если сварен с молодой морковкой и зеленью.

За неделю мы очень сдружились с Василисой Андреевной. Зарубин же дома не сидел, у него все разъезды, деловые встречи и торговые сделки. Дважды меня вывозил на монастырский источник и один раз в большое село на церковный праздник.

Мне там карусели и качели ужасно понравились, игрушки резные деревянные и тряпичные куколки, вроде тех, что Варька Конева мастерила, а еще мы на лодке катались с гармонью. Славно провели время. Ну, и ночи наши медовые запомнятся на всю жизнь...

А днем я больше с Василисой общалась. Вместе стряпали ужин в русской печи, разбирали старые сундуки с нарядами. Я забавы ради примеряла расшитые женские рубашки и сарафаны, надевала клетчатую поневу и лапти. Причем, лапти были двух видов – мягонькие обутки из конопляной пакли и более жесткие, колючие изнутри – ракитовые.

– Тятенька, помню, любил в пакляных-то пахать... ноги не преют и легко, – приложив к щеке ладонь, вспоминала хозяйка. – А вот тот сарафан я сама красила васильками и мхом лесным по подолу. Ишь, остались зеленя-то, не стерлись. И для очелья нитки в смородиновом соке топила.

– Это как же?

– А собрала в овраге ягод, сок отжала и жмых обдала кипятком, потом нитки льняные туда на сутки сунула и после в купоросовой воде полоскала, чтоб цвет закрепился. Ну, пятна сначала были, так несколько раз надо мочить...

Я наряжалась в русскую красавицу и жалела, что нельзя сделать фотографию, так Василиса подарила мне рубашку поменьше и сарафанчик, говорит, со старшей дочери осталось. Она живет в Красногорке, замужем за приказчиком в Зарубинской лавке. Семейный бизнес процветает.

Еще Василиса показывала корзиночку с детскими вещичками. Я не таясь прижимала к сердцу пестрые ситцевые пеленки и платьица, крохотные вязаные шапочки и носочки. Все такое милое, домашнее... мятой пахнет и лимонными корочками. Рассказала Василисе про свое неудавшееся замужество и медицинский приговор.

– Так от всякого недуга леченье имеется! – уверенно заявила Василиса. – Меня бабушка Соломея учила, попробую подсобить.

И повела меня в баню править по женской части. Честно сказать, процедура уморительная в натуральном смысле. Баня жарко натоплена, печь обрызгана ржаным квасом, от пара не продохнуть, голова кругом, в висках кровь стучит, а меня еще веником хлещут, спину и поясницу мнут, гладят по кругу живот.

Очнулась уже в предбаннике, прикрыта чистой льняной простынкой, на руках и груди березовые листья прилипли, волосы пахнут ромашковым настоем. Со двора слышен радостный лай Кучума. Знать, хозяин приехал. Сейчас тоже мыться пойдет... Не успела подумать, дверь скрипнула, качнулись доски под знакомым тяжелым шагом, раздался над ухом знакомый густой бас.

– Вот она где моя рыбонька отдыхает! А я свежего изюмцу привез и орешков каленых. Ну, сразу после баньки нельзя, ты лежи-лежи, Вася травок запарила, сейчас принесет.

– Не хочу травок – горькие, конфеток хочу, – капризно бормочу я, утирая мокрый лоб простыней.

– И более ничего душа не просит? – притворно удивился Илья.

Слышу, садится на лавку, стягивает сапоги.

– Тебя хочу...

– Дак я уже здесь, рыбонька! Весь при тебе.