Текст книги ""Фантастика 2026-197". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

Соавторы: Регина Грез,Клим Руднев,Татьяна Ван
сообщить о нарушении

Текущая страница: 178 (всего у книги 287 страниц)

Тоже важный факт – мать Калверта умерла, когда ему было примерно восемь. То есть понимаешь, что подвигло ребенка рисовать? Всеобъемлющее горе. Тогда же он начал интересоваться магией и египетской мифологией. И вот после кончины художника один из его недругов пустил небылицу, будто Калверт в каждую картину заключил часть своей души. И якобы теперь, когда его останки покоятся в могиле, злой дух блуждает из картины в картину и приносит несчастья владельцам холстов.

Все эти слухи поползли в тридцать шестом году после довольно трагичного случая. Один из предпринимателей Англии купил картину Скарабея. Какую именно, точно неизвестно, но, кажется, «Дьявольские глаза».

Женя открыла рот, чтобы что-то сказать, но Марсель движением руки оставил ее.

– Дай договорить, иначе собьюсь с мысли.

– Прости.

– У мужчины была юная дочь, которая буквально через неделю после того, как отец повесил картину в гостиной, полюбила искусство. Она начала рисовать, хотя до этого считала живопись бредом. По крайней мере, так писали журналисты. И рисовать она начала не что-нибудь, а сюрреализм. Папочка был слишком занят, чтобы интересоваться жизнью своего чада, поэтому не видел, что та вытворяет. А она начала писать ад. Жуткие вещи. Опять-таки по информации газет. Все, что рассказываю, я вычитал там, когда фанател по Скарабею. Так вот… На чем я остановился?

– Девушка начала рисовать жуткие вещи.

– Вскоре у нее случился нервный срыв. По словам отца, «без повода». Но его дочь… она…

– Она?

– Спрыгнула с моста.

– Господи. – Женя закрыла рот рукой.

– Причем она хотела это сделать вместе с картиной, но по какой-то причине оставила холст на суше. Будто передумала уничтожать шедевр в последнюю секунду.

– И после этого и поползли те слухи? – уточнила Женя.

– Да. Так вот, один из недругов и завистников Скарабея пустил слух, что девушка убила себя из-за «влияния картины». Якобы внутри заточен сам Сатана. Поэтому коллекционеры, у которых были полотна художника, сожгли их, дабы избежать страшного рока. Но многие об этом потом сильно пожалели.

– Пожалели? Но почему?

– Примерно в пятидесятых годах в Париже один из молодых искусствоведов-экзорцистов, прости господи, доказал, что в картинах Скарабея нет никаких тайных смыслов, способных навлекать беды. Как «эксперт» это сделал? Без понятия. Сомнительное исследование, знаешь ли. Как и «должность» человека, который всем этим занимался. И все же стоит отдать ему должное – через несколько лет картины Скарабея сильно возросли в цене, о проклятиях говорить перестали. Правда, самих картин не было. Их ведь все сожгли.

Только в начале этого века выяснилось, что в мире до сих пор существует последняя картина Скарабея. Автор оставил ее безымянной, но общество назвало шедевр «Дьявольскими глазами». Это та картина, о которой я упоминал ранее. По слухам, именно ее приобрел несчастный и не заинтересованный в дочери предприниматель. Обидно, правда, – картину нашли, но спустя семьдесят лет никому не было дела до Скарабея. Художника забыли. Только некоторые вздыхали, когда слышали этот псевдоним.

Что еще любопытно, мой знакомый по Академии говорил, что «Глаза» не единственная сохранившаяся работа Скарабея. По словам однокурсника, «у друга его отца есть коллега по работе, у которого у бабушки по маминой линии есть соседка, и вот она-то знает про другие сохранившиеся картины». В общем, непонятно – правда это или бред. Но все может быть. Думаю, есть коллекционеры, которые не уничтожили приобретенные шедевры, а спрятали, чтобы к ним не нагрянули священники для изгнания из холстов неупокоенной души.

– Как думаешь, сколько могут стоить эти картины? Хотя бы примерно.

– Они бесценны.

– И все же? Хотелось бы конкретики.

– Тогда не очень дорого. Это ведь не Дали. Мне кажется, его картины дешевые, что совсем неправильно. Скарабей заслуживает другой участи. Его работы должны висеть в музеях.

– А тебе никогда не хотелось увидеть «Глаза»?

– Хотелось, до дрожи хотелось. Ты же знаешь, я обожаю дадаизм и сюрреализм, а увидеть их истоки – это же наслаждение. Но я видел лишь ее изображение в интернете и…

Марсель разминал пальцы рук, пытаясь найти подходящие слова.

– Однажды в университете мы с однокурсниками обсуждали «Глаза» Скарабея и пришли к мнению, что работа наделена необъяснимой силой, – наконец продолжил парень. Он начал расхаживать по комнате. Все его тело напряглось, как гитарная струна. – «Глаза» сводят людей с ума. Возможно, Скарабей и правда наделял свои картины чем-то уникальным, и это «уникальное» действует на всех, как яд. Можешь считать меня психом, но я уверен: мы недооцениваем силу искусства. Мы не понимаем, на что способны наши работы! Они могут спасать и убивать людей! В наших руках оружие, Жень! Карандаши, кисти и краски – настоящее оружие! То же самое касается и книг. Писатели создают истории, заинтересовывают людей и в итоге завладевают их умами. Читатели готовы на ножах отстаивать свои любимые произведения. Разве это нормально?! Искусство – великая вещь. Поистине смертоносная.

Марсель говорил на повышенных тонах, его грудь походила на морские волны во время шторма – она вздымалась часто и резко. Он явно наслаждался собственной речью и тем, что его внимательно слушали.

Женя не смела пошевелиться. Она будто приросла ногами к полу и лишь наблюдала за другом детства, который с каждой минутой казался ей все более чужим.

Проходя мимо холста, где он изобразил обнаженную Кристину, Марсель остановился и глубоко вздохнул. Он глядел на картину не меньше трех минут. За это время его лицо приобрело умиротворенное выражение, грудь успокоилась, а тело расслабилось.

– Прости, Женёк. Что-то я увлекся.

Не дождавшись ответа, Марсель быстрым шагом покинул комнату, оставив дверь открытой. Вскоре в ванной, которая находилась рядом, зашумела вода.

– Бывает, – уже самой себе пробубнила под нос Женя и тяжело вздохнула.

Ее не удивило состояние друга, ведь где-то глубоко внутри она разделяла его точку зрения, понимала и принимала довольно экспрессивную реакцию тела на мысли. Женя верила, что искусство способно как спасти человека, так и погубить его.

– И все же странно, что про такого художника забыли, – сказала Женя, когда Марсель вернулся в комнату.

– Почему забыли? – нахмурился юноша. – О нем не забыли.

– Критики – да, а простые люди ничего не знают о таком художнике, часто слышат его имя впервые.

– На Западе не совсем так. Его помнят даже прохожие. Просто до России известность Скарабея не добралась, – вздохнул Марсель. – Знаешь писателя Ричарда Марша?

Женя покачала головой.

– Впервые слышу.

– А ты вообще как, читаешь?

– Да.

– Любишь английскую литературу?

– Ну да. Люблю. При чем тут это? Мы говорим о картинах.

– Ричард Марш – самый популярный английский писатель конца девятнадцатого – начала двадцатого века. Самый продаваемый и самый работоспособный – написал около 80 романов. Работал в одно время с Бремом Стокером и был намного известнее него. Стокер даже рядом не стоял с Маршем. Однако сейчас все наоборот – про Марша почти все забыли в отличие от Стокера. Даже в Англии. Я уже не говорю о России – тут опубликовали один его роман «Жук» и… нет даже страницы в Википедии. Представляешь? Самый популярный и многогранный писатель. Никто про него не знает! А я читал его роман – поистине великолепная вещь.

Марсель говорил очень быстро и эмоционально. Его обычно спокойное и бледное лицо покраснело, на шее пульсировала вздувшаяся вена.

– Так что вот – со Скарабеем такая же история. Забывают даже самых популярных! Забывают гениев. Забывают тех, кто ни в коем случае не должен быть забыт. И вина тут отнюдь не людей искусства, а тех, кто их окружает. Про Франца Кафку тоже бы никто не знал, не опубликуй друг его романы и не заговори о нем. Существует много разных нюансов. И в такие моменты я злюсь! Очень сильно злюсь! Зачем я вообще пишу? Для чего? Умру, а все про меня забудут, никому не будет дела до моих работ. И когда я думаю об этом, мне сразу кажется, что я недостойный и картины мои – полный хлам. – Абдулов присел на край кровати и сжал кулаки. – Порой я не могу контролировать эмоции. Они буквально сжирают меня изнутри. Все клокочет, звенит, грудь пылает. Однажды в приступе гнева я в клочья разорвал картину, которой до этого восхищался. Просто на долю секунды она показалась мне безобразной, и я ее уничтожил. А потом понял, что натворил, и месяц не выходил из комнаты, не мог найти в себе силы смотреть на этот бренный мир. Лежал и даже не поворачивался к холстам и кистям. Это было около двух лет назад. А когда более или менее пришел в себя, рассказал об этом Арсению. Он посоветовал обратиться к психотерапевту, я отказался. И отказываюсь до сих пор. Но… творчество убивает меня, Женя. Медленно, капля за каплей. И когда я думаю, что мои страдания напрасны, что меня забудут через день после того, как закопают в могилу… Это вызывает новые приступы гнева. Приступы бессилия. Если уж забыли Калверта Телфорда, забыли Ричарда Марша, а я… я всего лишь Марсель Абдулов… кусок говна, а не талант.

– Не говори так, ты талантливый! И с детства был чересчур требовательным к себе. Думаю, сейчас просто пора направить себя в нужное русло, начать искать внутренний баланс, – спокойно сказала Женя, не отводя взгляд от друга детства.

Она прекрасно помнила, с какой ненавистью он отшвыривал от себя неудачные работы и с каким болезненным восторгом смотрел на те, что получались даже лучше, чем он ожидал. Чрезмерная эмоциональность была ему присуща всегда, как и умение правильно держать кисти. Видимо, семя самолюбования поселилось в его сердце уже тогда – в начале его жизненного пути. А сейчас все только усугубилось. Приобрело разрушительные масштабы.

Марсель кивнул.

– В детстве приступы были редкостью. А сейчас они случаются примерно раз в неделю. Чем больше я рисую, тем хуже мне становится. Неидеальные картины возмущают меня до такой степени, что я готов спалить их к чертовой матери вместе с домом, в котором они находятся. Но есть и идеальные – те, что успокаивают меня; помогают найти душевное равновесие. К счастью, в комнате, где развешано сто моих работ, лишь одна может опротиветь. Думаю, это успех.

Марсель самодовольно улыбнулся и поднялся с кровати с такой легкостью, будто не он несколько секунд назад говорил о том, что собственные картины медленно отравляют его.

Он подошел к мольберту, снял с него холст с изображением Кристины и заменил его чистым полотном. Затем поставил стул посреди комнаты и указал на него Жене:

– Садись.

Атмосфера в комнате изменилась до неузнаваемости. Женя и Марсель вели себя так, будто и не обсуждали Скарабея, его картины и то искусство, о котором в культурных кругах не принято говорить вслух.

«Искусство способно убить человека подобно умелому киллеру».

Женя послушно села на стул, хотя внутри все клокотало от невысказанных слов. Ей хотелось продолжить говорить, хотелось превратить монолог Марселя в диалог, но она не находила правильных и корректных слов. Как и любой художник, она мечтала стать известной, хотела зарабатывать хорошие деньги на картинах. Но теперь на реальных примерах поняла – общественное признание так же недолговечно, как цветение сакуры.

Женя поморщилась. Мокрая и холодная ткань джинсов плотно прилегала к телу. Из-за эмоционального разговора она и вовсе забыла, в каком виде пришла в гости.

– Не хочешь снять брюки? – серьезно спросил Марсель.

Пока Женя утопала в мыслях, он, видимо, наблюдал за ней, думая, какую же сюжетную композицию применить.

– Нет, – спокойно ответила Женя. – Я же сказала, что не буду позировать голой.

– Я не об этом, – Марсель подошел к шкафу и начал копошиться в вещах. – Надень мои вещи. Я кое-что придумал: и тебе будет сухо, и мне красиво. Вот это отлично подойдет.

Он протянул черные брюки свободного кроя и белую рубашку, пахнущую стиральным порошком. Женя неуверенно поднялась со своего места, взяла одежду.

– Признаюсь, меня сводит с ума твоя новая прическа. Я как увидел ее, так больше не могу думать ни о чем другом. – Марсель с восхищением коснулся волос Жени. – Она идеально будет сочетаться с этими вещами. Ну-ка, давай, не медли, переодевайся. Настало время экспериментов.

В предвкушении работы Марсель отвернулся к окну, чтобы не стеснять Женю. Пока та переодевалась, Марсель разглядывал на улице прохожих затуманенным взглядом. Перед его глазами вдруг вспыхнула картина – она была такой яркой, будто он уже нарисовал ее: Женя в мужской одежде расслабленно сидит. Ее ноги раздвинуты, взгляд устремлен вдаль, правая рука согнута в локте, отведена назад и закинута на спинку стула. Левая – расслабленно свисает между ног.

– Ты готова? – дрожащим голосом спросил Марсель. Ему не терпелось начать писать. Вдохновение проникло под кожу, начало щекотать нервы.

– Да.

Стоило Жене произнести это слово, как Марсель резко повернулся, пожирая ее глазами. Впервые в жизни ему не хотелось раздевать натурщицу; впервые в жизни он не желал рисовать голый живот и бедра. Ему нужен был взгляд. Уверенный взгляд пацанки. Только художник не учел одного – Женя лишь наполовину могла воссоздать образ, который он придумал за долю секунды.

– Так, – вздохнул Марсель, подойдя к натурщице, – посмотри на меня с вызовом. Взгляни на меня так, будто знаешь, что у твоих ног весь мир.

Пока молодой человек говорил, он взял Женю за правый локоть и отвел руку назад, опустив на спинку стула.

– Левую свесь.

Следом Марсель аккуратно раздвинул Жене ноги и тут же отошел от нее на два шага, чтобы издалека оценить получившуюся позу.

– Женя, ты смотришь на меня так, будто я тебя сейчас съем. Что за страх в глазах?

– Я пытаюсь! – взбрыкнула она. Было видно, что она изо всех сил старается пробудить в себе самоуверенность. Получалось с трудом. А точнее – не получалось вовсе.

Марсель с грустью отметил, что актриса из Жени никакая. И уверенность в себе была ей настолько несвойственна, что у нее не выходило ее даже разыграть.

Когда Марсель понял это, его взгляд слегка потух, но сердце продолжало гулко биться в груди. Художник уже нашел свой сюжет и не мог от него отказаться. Всего за секунду фантомный образ овладел его разумом и приручил, как бездомного щенка.

– Тогда разозлись, – сказал Марсель и вплотную подошел к Жене. – Разозлись так сильно, как только можешь. Вспомни о чем-то ужасном. Ну же!

Женя то краснела, то бледнела, а потом едва слышно выдавила:

– Не могу.

– Заранее прости.

– Что?

– Ты просрала свой талант. Ты могла поступить в Академию художеств, но вместо этого решила загнивать в архитектурном. Ты не имеешь права называть себя человеком искусства! Художником! Ты, Евгения Кац, будущий третьесортный клерк, который будет создавать бездушные, отвратительные здания!

– Заткнись! – Женя вскочила со стула, оттолкнув Марселя. Ее глаза наполнились слезами. – Замолчи! Ты ничего не знаешь! Кто ты вообще такой, чтобы так со мной говорить?!

Вдруг ее слезы исчезли. Вместо них в глазах заплескалась ненависть.

– Да-а-а, – с благоговением выдохнул Марсель, вновь приблизился к Жене и, надавив на плечи, заставил вернуться на стул и принять нужную ему позу. – Да-а-а! Вот оно! Замри так, Евгения!

Марсель в три больших шага отошел от натурщицы и схватился за кисть.

– Что? Ты будешь рисовать меня без эскиза? – удивилась Женя.

– Молчи, – только и сказал тот, возвращая Жене вдруг позабытую злость. – Я работаю в тишине. Ни звука больше!

Сжав губы в тонкую линию, Женя вздохнула и с вызовом взглянула на художника, даже примерно не представляя, в каком стиле тот собирался ее рисовать. Теперь ее возмущало в нем все: самоуверенность, отсутствие карандаша в руке, привлекательная, но такая смазливая внешность. И точные взмахи руки.

«Сволочь, как он мог мне такое сказать? Самовлюбленный болван!»

Женя вдруг снова вспомнила детство. Уже тогда она считала, что в младенчестве Марсель научился держать кисть раньше, чем столовую ложку. Она даже завидовала ему. Жене тоже хотелось создавать из красок что-то стоящее, а не то, что получалось у нее, – неясные очертания лиц, смесь стилей на одном холсте, отсутствие цветовой гармонии, бликов и теней. Она не умела обращаться с красками. Она их совсем не чувствовала.

Но вместе с тем Женя помнила, как минутами ранее Марсель говорил об искусстве; она помнила багровое лицо, учащенное дыхание; она помнила его неконтролируемые приступы агрессии и почти маниакальное поклонение себе. Чтобы рисовать так, казалось бы, легко и умело, Марсель жертвовал собой и своим здоровьем.

«Чтобы что-то получить, нужно сначала что-то отдать», – думала она и не заметила, как постепенно успокоилась. Злость заменило глубокое сочувствие. Она начала жалеть Марселя и даже позабыла его обидные слова в свой адрес.

Марсель будто и не заметил смену эмоций на лице своей натурщицы. Он вообще глядел на Женю лишь изредка, время от времени приговаривая:

– Если не разозлишься, заставлю раздеться.

В такие моменты Женя начинала думать о сестре, и ей уже не приходилось изображать ненависть.

3

Женя вышла от Марселя с ощущением, что из нее выкачали всю энергию. Она не могла ни руки поднять, ни слова вымолвить. Хотелось только одного – доехать до кровати и упасть на нее ничком, притворившись мертвой, чтобы никто не трогал. Еще и Академия молчала. Не было ни сообщений, ни звонков от ее сотрудников. Все удручало.

Дождь закончился, на смену темным грозовым тучам пришли серые облака. Они уже не казались такими устрашающими и враждебными, как те, что привели за собой ненастье. Правда, вдалеке еще громыхало и сверкала молния.

Женя устало вздохнула. В такую погоду ей всегда становилось тоскливо, хотя она и любила дождь.

В детстве она часто проводила дождливые дни в одиночестве. Когда на улице лило как из ведра, Жене не позволялось выходить из дома. Она не могла даже до Арсения добежать, чтобы вместе с ним засесть за какую-нибудь компьютерную игру. Больше всего Женя обожала стрелялки из серии игр «Крутой Сэм» и «Квейк». Дома у нее не было личного компьютера, поэтому она часто бывала у друга.

Обычно Кира не интересовалась, чем там Женя занимается – пусть хоть по заброшкам лазит, – но в дождливые дни в ней просыпалась «злая няня». Она запрещала выходить на улицу даже в изморось, считая, что и она может быть предвестником сильного урагана.

– Вот попадет в тебя молния, что я скажу маме?! – кричала Кира.

– Маме будет все равно, – сквозь зубы отвечала Женя.

Поэтому сейчас, выйдя из парадной и вдохнув полной грудью приятный аромат сырого асфальта, Женя решила вдоволь нагуляться. Желание пройтись по лужам было сильнее усталости.

Взяв по пути кофе, она направилась по Литейному в сторону Кирочной. А когда добрела до дома Кристины, перед глазами тут же возник ее обнаженный портрет на холсте Марселя. Поджав губы, Женя достала телефон и написала кузине, не хочет ли та встретиться и поболтать. Ответ пришел спустя секунд десять:

Жень, привет! Пойти я сегодня никуда не могу. Сижу дома, жду строителей. Родителей нет, они на работе. Так что заходи, если гуляешь рядом.

Через некоторое время Женя уже снимала промокшие кроссовки в гостях у кузины.

– А я тут недалеко была, – заметила она. – Позировала Марселю.

– О-о-о, – только и сказала Кристина. Она стояла в прихожей в растянутых домашних брюках и в заношенной футболке.

– Сегодня еще такой ливень был, я вся промокла, – продолжала рассказывать Женя, оглядываясь в прихожей.

В квартире пахло краской для стен и потолка, клеем для обоев. От влаги тело сразу покрылось легкой испариной.

– Никуда не хочется выходить. Дома из-за ремонта влажно, на улице дурацкая погода. Но в четырех стенах все равно лучше, – улыбнулась кузина. – Проходи на кухню, поставлю чайник. И вот тапочки, а то у нас полы грязные. Мы их не моем – нет смысла. Хотя мама постоянно орет, что у нас свинарник и пора с этим что-то делать.

– Оу, – вздохнула Женя.

В ее квартире в Камске за все девятнадцать лет ее жизни ни разу не делали ремонт – маме было явно не до того. Женя даже примерно не могла представить, каково это – жить в помещении, где везде валяются отделочные материалы. Но Кристина авторитетно заявила, что это ад на земле. А еще что ремонт – большое испытание для семьи.

– Даже есть такая байка: кто пережил ремонт, тому другие семейные трудности покажутся пустяком.

Женя села на табурет и тяжело вздохнула – тело ныло от усталости. В этот момент Кристина уже ставила чайник на газовую плиту. Прозрачные чашки стояли рядом.

– Устала? – спросила она.

– Я позировала без отдыха больше четырех часов. Никогда не думала, что быть натурщицей так тяжело.

– Особенно у Марселя – из него ведь слова не вытащишь! Сидишь и смотришь, как в порыве вдохновения он водит кистью по холсту. Все-таки вы, художники, странные люди. Сами себе на уме. Никогда не знаешь, что творится в ваших головах. Даже когда спросишь, не скажете. Только образы, метафоры.

Кристина взмахнула рукой, как волшебной палочкой, видимо, пытаясь изобразить в воздухе «образы, метафоры».

– Да, кстати, я видела твой портрет, – сказала Женя, поставила локти на стол, подперла руками подбородок и многозначительно посмотрела на кузину.

– И как тебе? – без тени смущения спросила та. – Мне кажется, руку Марселя поцеловал сам ангел искусства. Он пишет божественно. Но уж больно тяжело ему позировать…

– Ты молодец, – заметила Женя. – Я бы так не смогла.

– Как? – Кристина вновь повернулась к ней. Ее щеки слегка порозовели.

– Я бы не смогла раздеться перед художником. Дико бы смущалась.

– Поначалу было неловко, – вздохнула Кристина. – Если честно, я даже переживала, что после этого он просто так меня не отпустит. Ну, ты понимаешь. Никак не могла забыть «Титаник».

– Оу.

– Но… – Кристина закрыла лицо руками и засмеялась.

– Что?

– Женёк, ему все равно на девушек, – перестав заливаться смехом, наконец ответила кузина. Ее лицо было красным, но не от смущения, а от переполнявших душу радостных чувств. – Он по уши влюблен в искусство.

Женя внимательно смотрела на кузину.

– Странно, конечно, что он ни разу на меня не взглянул… ну как мужчина смотрит на женщину. Голую женщину, прошу заметить! Когда я перестала переживать, что на меня набросятся, и поняла, что засыпаю от скуки, то начала пристально наблюдать за лицом Марселя, руками… Короче, он глядел на меня как на стену. При этом содрогался при одном только взгляде на холст.

Повисло неловкое молчание. Женя не знала, что ответить Кристине.

– Ты будешь пить черный или зеленый? – спустя минуту молчания вдруг оживилась кузина.

– Лучше кофе.

– Как скажешь.

Напряжение спало. Кузин будто бы сблизило творчество Марселя, а может, и нечто другое.

Женя не стала спрашивать в лоб, но заметила: Марсель сильно понравился Кристине. Ее смех, легкий румянец и приподнятое настроение так и кричали о том, что она влюбилась. Но ревности не было, пусть Женя и вспомнила свою навязчивую детскую идею. Тогда она думала, что ее «любовь на всю жизнь» – это друг по художественной школе. Раньше она так часто размышляла об этом, фантазировала, что всерьез поверила, перепутала реальность и миф. При этом сейчас она прекрасно осознавала, что Абдулов никогда не был «предназначен ей судьбой», он не ее вторая половинка.

«Да и вообще, – думала Женя, – нет такого понятия – вторая половинка. Есть человек, с которым приятно говорить сутками напролет, и с ним же приятно неделю молчать. Все люди целостные, поэтому не обязательно, чтобы рядом кто-то был: кто-то с маркировкой „любимый“. Жаль только, что многие иного мнения: большинство думает, что, пока ты не встретишь „вторую половинку“, ты ужасно живешь. Ужасно живут те, кто перекладывает ответственность за свое счастье на другого человека. А свобода – это более чем хорошо».

– За сколько сеансов он тебя нарисует? – спросила Кристина, накладывая растворимый кофе в Женину чашку.

– Всего за два, – выныривая из размышлений, ответила Женя.

– Довольно быстро. Я к нему почти три месяца хожу. И то, говорит, еще не конец.

– Он меня пишет в другой технике. Я вообще поражаюсь, насколько он многогранен. Далеко не все могут писать в настолько разных стилях.

– Да… наверное, – пожала плечами Кристина, явно не понимая, о чем говорит Женя.

Кузины молча пили кофе, пока Женя не решилась наконец задать вопрос, который не давал ей покоя уже несколько часов.

– А что Марсель будет делать с твоим портретом?

Кристина немного напряглась. И опустила чашку с напитком на стол.

– Подарит тебе? Но… твоя мама, – продолжала Женя.

– Не знаю, – вздохнула кузина. – Если мама узнает, что я сделала, она меня просто убьет.

– И я о том же. Тетя Лариса довольно консервативных взглядов. Не удивлюсь, если она посадит тебя на кол.

Кристина нервно улыбнулась.

– Наверное, этот портрет я оставлю у Марселя. Жаль, конечно, что я не смогу повесить его в своей комнате или даже просто принести домой. Жаль, потому что это второй портрет за всю мою жизнь. Первый, если помнишь, нарисовала ты, когда мы были маленькими.

– Да, помню. Я тогда только училась рисовать.

– Но у тебя неплохо получалось. Ты вообще как: хочешь зарабатывать живописью?

– Я хочу рисовать. Но если буду, например, работать архитектором, то разве смогу уделять время творчеству? Нет. Поэтому ответ на твой вопрос: «Скорее да, чем нет». Чтобы жить творчеством так, как того хочу я, мне нужно на нем зарабатывать.

– Странно такое слышать в наше время.

– Почему?

– Сейчас столько планшетов для рисования, а ты говоришь о красках. И картины… не знаю. На твоем месте я бы все перенесла в цифровой формат и зарабатывала деньги в интернете. Рисовала рекламу, например. Или что там еще делают? Логотипы, упаковки для товаров.

– Упаковки для товаров. – Женя презрительно ухмыльнулась. Она решила не указывать Кристине на то, что та совершенно не понимает, где начинается и где заканчивается искусство, но это читалось во взгляде.

Повисло неловкое молчание, после которого Женя продолжила:

– Планшет, в отличие от красок, не пахнет. Я пыталась рисовать на нем – однокурсник дал попользоваться на день. Но, понимаешь, когда беру кисточки… они будто переносят меня в другую эпоху, – сказала Женя. Она смутилась, ведь поняла, что поступила не совсем хорошо – нельзя было так ухмыляться. Со стороны это выглядело как дешевое бахвальство. – Да, я поражаюсь тому, что делают другие люди в интернете. У меня же просто другой путь. Вот и все.

Сказав это, Женя в очередной раз поняла, что совершенно не представляет, как ей связать свою профессиональную жизнь с картинами. Хотелось быть как известные художники – участвовать в выставках, продавать свои работы. В идеале – тем, кто сможет по достоинству оценить всю полноту и глубину произведения, его композицию, выбор палитры. Мечтой Жени было создавать музыку с помощью красок. И в идеале она хотела, чтобы эту музыку слышала не только она, но и окружающие.

«Как жаль, что мир полон людей, которые ничего не слышат; которые закрывают уши и зажмуривают глаза».

– Гроза на улице уже закончилась? – невпопад спросила Кристина.

– Да. Все хорошо.

Женя допила кофе и поднялась, чтобы убрать пустую чашку в раковину. Но внезапно почувствовала, как ее легкие налились свинцом, голову стянул невидимый жгут боли. Перед глазами поплыла белая пелена, и, потеряв равновесие, Женя выронила чашку. Та с грохотом разбилась о новенький кафель. Осколки разлетелись в разные стороны – один даже задел лодыжку Кристины. На коже сразу выступила кровь.

– Что такое? – охнула кузина, широко раскрыв глаза.

– Все хорошо… Сейчас я это соберу. Прости, пожалуйста. Я все возмещу, я не специально, – тараторя, Женя присела на корточки и начала руками собирать осколки, не замечая, как они оставляют мелкие порезы на ладонях. По щекам текли слезы. Она почти ничего не видела перед собой.

Лишь странное, мимолетное видение, которое появилось вместе с дикой головной болью. После белой дымки ее будто ослепили желтые фары, и в голове раздался женский крик: «Помогите!» А еще там был бесполый силуэт, окутанный черной вуалью, под которой, Женя не сомневалась, скрывались сюрреалистичные дьявольские глаза.

– Остановись!

Подбежав к Жене, Кристина схватила ее за плечи и заставила посмотреть на себя.

– Женёк! Успокойся! Это просто чашка! У нас таких полный шкаф. Евгения!

Но Женя не слышала ее. Она продолжала собирать осколки голыми руками, будто физическая боль, которую причиняла себе, могла заглушить ту, что разрасталась в душе. Женя боялась признаться себе, но женский голос, который она слышала, принадлежал Кире. А желтые фары могли означать только одно: на дороге произошло что-то ужасное.

«Завтра Кира должна приехать домой. Получается, она в пути уже сейчас?»

Говорят, у матери с детьми есть особая ментальная связь. Благодаря этой связи они чувствуют друг друга на расстоянии. Точно так же Женя чувствовала Киру. Случалось подобное редко. Как правило, во время сильных эмоциональных всплесков сестры. Но то, что произошло минутой ранее, выходило за рамки привычного. Женя не просто почувствовала, она услышала и увидела обстоятельства, в которых находилась Кира.

– Да оставь ты эти осколки в покое! – приказала Кристина и хлопнула Женю по рукам. Та вскрикнула.

Осколки снова рассыпались по кафелю. Женя безучастно смотрела на них несколько мгновений, а затем поднялась, подошла к раковине и принялась мыть руки. На ладонях осталось несколько небольших, но глубоких царапин. В них не переставая образовывались алые капли.

– Ты в порядке?

– Да.

Голос Жени дрожал.

– Прости за беспорядок.

– Ерунда. Что с тобой случилось?

– Голова закружилась, перед глазами все поплыло и побелело.

– Господи, да ты зеленая, – встревоженно заметила Кристина, когда Женя повернулась к ней.

– Я поеду домой, – тихо ответила Женя. – То есть к Полине.

– Может, лучше приляжешь? Видимо, давление упало. Такое бывает, когда резко встаешь.

– Нет. – Женя прикрыла глаза и замотала головой. Снова начали скапливаться слезы. В голове опять зазвучал женский крик. – Мне нужно к Полине.