Текст книги ""Фантастика 2026-197". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

Соавторы: Регина Грез,Клим Руднев,Татьяна Ван
сообщить о нарушении

Текущая страница: 89 (всего у книги 287 страниц)

– Вы хотели, чтобы я вам сыграла? Извольте! Я спою вам о книгах, на которых выросли русские дети… Извольте! Кое-что из русской литературы, как вы и заказывали.

Я уселась на стул, одела на плечо ремень и задела струны… ничего, сейчас привыкну, освоюсь, надо же… почти не дрожат пальцы…

Средь оплывших свечей и вечерних молитв, Средь военных трофеев и мирных костров, Жили книжные дети, не знавшие битв, Изнывая от мелких своих катастроф. Детям вечно досаден их возраст и быт, И дрались мы до ссадин, до смертных обид, Но одежды латали нам матери в срок, Мы же книги глотали, пьянея от строк....И пытались постичь мы, не знавшие войн, За воинственный крик принимавшие вой, Тайну слова «приказ», назначенье границ, Смысл атаки и лязг боевых колесниц.

Я никого не видела, я вообще не собиралась ни на кого смотреть. – мне было все равно, слушает кто-то меня или нет. Пусть даже это будет моя лебединая песня. Я просто допою и уйду, если мне позволят потом уйти. Хотя... разве я сейчас пела? Это был какой-то вопль, выкрик, протест.

Я ничего больше не могла сейчас сделать, а мне так бы хотелось... нет, даже не бросить гранату, не выстрелить в кого-то из них, мне хотелось им что-то сказать такое, чтобы сразу же стало ясно – с русскими нельзя воевать... никогда... ни при каких обстоятельствах... сколько бы у вас не было навороченных "железных колесниц" и закованных в броню рыцарей... никогда... ни за что... потому что все, кто воюет с русскими уже обречены.

И когда рядом рухнет израненный друг, И над первой потерей ты взвоешь, скорбя, И когда ты без кожи останешься вдруг, Оттого, что убили его, не тебя. Ты поймешь, что узнал, отличил, отыскал, По оскалу забрал – это смерти оскал, Ложь и зло, погляди, как их лица грубы, И всегда позади воронье и гробы.

Я умела петь и особенно эту песню, я ее любила и очень умела петь, у меня даже менялся голос – он становился жестче, сильнее, я всегда знала, что именно так это нужно проговаривать. Как пел Высоцкий – я сейчас повторяла за ним его слова и знаю точно... ему бы понравилось.

Если мяса с ножа ты не ел ни куска, Если руки сложа, наблюдал свысока, А в борьбу не вступил с подлецом, с палачом, Значит, в жизни ты был ни при чем, ни при чем. Если путь прорубая отцовским мечом, Ты соленые слезы на ус намотал, Если в жарком бою испытал, что почем, Значит, нужные книги ты в детстве читал!

Я подняла глаза и вдруг увидела, как Божена соскочила с колен своего кавалера и бросилась вон из комнаты, дверь за ней хлопнула оглушительно громко, словно раздался выстрел. Я вздрогнула и увидела, что возле меня стоит Отто, с непроницаемым лицом он сдернул ремень с моего плеча и забрал гитару, а потом ухватил в горсть мое платье у ворота и стал поднимать со стула, я была вовсе даже не против – очень вовремя...

Не пора ли мирно побеседовать на чердаке, лишь бы скорее уйти отсюда. Отто я ведь не боюсь, он уже привычный, домашний Враг, с ним-то я уж как-нибудь разберусь. Только скорее бы выбраться из этой большой светлой комнаты – из этого волчьего логова.

И мы пошли к выходу, почти что плечо к плечу, только Грау был меня выше и ему было удобно держать меня за платье, собраное в горсть… наверно, удобно. Хотя мог бы и отпустить, я и сама спешила скрыться. А где-то позади и с боку раздавались приглушенные голоса, я различала их как в тумане, потому что смотрела только на дверь впереди.

– Темпераментная девочка…

– Она с генералом…

– А как же бнедняга Грау?

– Они, верно, установили меж собой очередность… может, сегодня именно Отто?

– Так ведь интереснее сразу вдвоем…

– Несомненно! Уверен, они это уже попробовали!

И смех… и еще какие-то шутки…

– А о чем она пела?

– Эти русские такие странные…

– Бросьте, господа, они просто дикари, им бы у костра танцевать… вы же видели ее глаза...

– Мне понравился только Чехов… Достоевский – это слишком сложно… но там много о вере в Бога… и там была описана женщина… Настази… очень страстная… она даже бросала деньги в огонь.

– О, русские девушки… если все они такие, как эта… Как ее зовут?

– Аса, кажется... Клаус, ты так понял ее имя?

– Глупое имя...

– Она же русская...

Грау отпустил мое плечо только в коридоре у лестницы, когда я уже опомнилась и сама дернулась от него прочь.

– Отстань уже!

Он захрипел от злости, вдруг ухватил меня за второе плечо, с силой поворачивая к себе:

– А я не думал, что ты такая идиотка! Что ты хотела? Чего ты добивалась? Ненормальная...

– Отстань… Отто... Отстань... "надо же как забавно это повторять – отто – отстань... чудное у него все же имечко..."

Я себя чувствовала почти больной, мне хотелось только лечь и укрыться потеплее. Так и надо сделать, в конце концов, могу же я здесь просто заболеть… И пить, почему-то очень хотелось пить. Я раздумала подниматься к себе и прошла на кухню. Грау не отставал, тогда решила спросить:

– А где сейчас Франц?

– Они куда-то уехали с Анной.

– Я не про Вальтера тебя спрашиваю, Франц-то где…

– Они взяли его с собой!

– Куда… Отто, куда они его увезли? Уже ночь!

– У Анны есть котенок, Франц захотел его посмотреть, кажется. Да откуда я знаю!

Мое сердце кольнула ревность. Франц обо мне забыл, я ему не нужна, у него теперь Анна и котенок. Зачем ему Ася, игры в индейцев и кают– кампания на чердаке. Я налила себе полный стакан воды и выпила залпом почти до донышка. В кухне было темно и пусто, интересно, куда убралась Берта… Она обычно дежурила до полуночи, забирая из гостиной посуду. Сегодня воистину странный день и безумный вечер.

– Ты вдоволь напилась? Пойдем-ка наверх!

Его приказной тон мне совсем не понравился, к тому же от Грау немного пахло спиртным, и я вовсе не такая дура, чтоб сейчас лезть с ним под крышу для конструктивного диалога о прошлом и будущем.

– Ты хотел у меня что-то спросить? Про события после мая сорок пятого года, я права?

Даже не дожидаясь его ответа, я коротенько и в общих словах успокоила «бессмертного» Отто о судьбе его дорогой Германии и собиралась уже выйти из кухни, тем более где-то рядом раздались веселые голоса и жалобный быстрый говорок Берты:

– Нет, нет, пан офицер, пустите, мне надо идти…

Я тут же обернулась к своему внезапно онемевшему собеседнику:

– Отто, ей надо помочь! Что ты стоишь, как столб?

– Это не мое дело! – заплетающимся языком выдавил из себя Грау.

– Я тебе рассказала важные новости, ты можешь хотя бы в благодарность заступиться за свою собственную, кстати, прислугу?

– А потом ты пойдешь со мной на чердак?

Оп-па! Я тотчас все поняла про него. Да он просто сопляк по сравнению со мной! У нас мальчишки-пятиклассники ведут себя более нагло и дерзко. Да если бы Отто захотел, он бы уже давно тысячи способов нашел, как мне тут жизнь отравить, я бы даже не стала жаловаться Вальтеру.

Похоже, авторитет генерала тут совсем не при чем, Отто по натуре деликатный и чувствительный. Мальчишка! Он врет, что ему скоро «тридцатник», я бы ему и двадцать пять лет сейчас не дала, он все врет.

Какую войну он знает, если толком пороха не нюхал – он же в штабе сидел, рыдал над докладами о потерях, молился на портрет своего фюрера, а потом, наверно, растерялся, когда ему дали в руки настоящее оружие и отправили защищать холмы под Берлином.

А я еще от него шарахалась, эх, надо было раньше мне его раскусить. Именно Отто моя последняя надежда здесь, если правильно с ним себя повести, если найти нужные слова… постепенно… осторожно… я же «училка», почему бы не заняться правильным воспитанием этого рафинированного немца.

Теперь я не сомневаюсь, что он раньше был совсем как Франц – любил книжки про приключения, слушал страшные сказки Гауфа, забираясь с головой под одеяло, целовал на ночь свою милую мамочку, с ней что-то плохое случилось, наверно, Отто сильно переживал… и почему я до сих пор ничего про него не знаю?

Может, если с ним спокойно поговорить, посочувствовать, он бы немного оттаял и мне в чем-нибудь помог, больше некому.

Мы ведь с Грау уже почти месяц ходим бок о бок и только бросаем друг на друга злобные взгляды, а что у него в душе? Вдруг он не совсем потерян для нормальной жизни, хотя, какая тут теперь может быть нормальная жизнь? Пора мне за него браться… шанс есть… а сейчас надо Берту спасать.

– Я пойду с тобой наверх, обещаю! Только сперва помоги.

Вдвоем мы выбежали из темной кухни и увидели, как рослый немец тискает у стены в коридоре нашу горничную. Берта уже ничего не говорила, только мычала, потому что парень ее целовал и одновременно шарил рукой под платьем, задрав подол.

– Вилли, не лезь к ней – она больная. Пойдем лучше курить! – громко воскликнул Грау, обращаясь к приятелю.

Тот немедленно отпустил растрепанную Берту и, поправляя на себе одежду, сердито зашипел в ответ:

– Вранье! Фон Гросс не взял бы себе в дом заразную…

– Он же с ней не спит, – меланхолично заметил Отто.

– Скажи, что соврал!

– Возможно… но эти дамы живут здесь и они наши. Не лезь к ним – генералу не понравится! У меня отличные сигареты, Вальтер сегодня добрый, ты таких даже не пробовал, пойдем, я с тобой поделюсь.

Потом Грау быстро наклонился ко мне, чуть не ткнулся губами в лоб.

– … жди на чердаке!

Потом подхватил под руку пьяненького Вилли и повел его дальше по коридору, а мы с Бертой укрылись на кухне. Судорожно вздыхая, растрепанная полька зажгла свет и принялась разбирать грязные бокалы. Я вызвалась было ей помочь, но она грустно покачала головой:

– Идите к себе, пани Ася, вы, наверно, очень устали, у вас был тяжелый день. Мне Божена рассказала, как вы пели, она очень плакала, ей было так стыдно, что приходится все это терпеть, но она их очень боится, а один офицер проходу ей не давал, угрожал… она теперь с ним, и он обещает помочь ее семье, чтобы их никто не трогал.

– Ничего… это не навсегда, можешь мне верить, я точно знаю, им придется уйти из Польши, я тебе обещаю, Берта, их обязательно прогонят.

– Ой, тише, тише… вы такая смелая, но так нельзя говорить, это же очень страшно, что вы говорите, пани… А еще все ждут войну с Советским Союзом, говорят уже скоро… Пани, идите к себе, вы очень бледная.

– А как ты тут будешь одна? Кто сейчас тут за главного, Вальтера же нет… Отто сбежал… а где остальные – вся эта волчья стая?

– Тише, пани… Генерал сказал Дориху за всем присмотреть, Дорих никогда не пьет и его все слушаются. Они скоро разойдутся, так обычно бывает. Я тоже немного приберусь и уйду, а остальное домоет Ганя, она еще принесет посуду.

– Тогда я к себе! Доброй ночи.

– И вам доброй ночи, пани!

Я осторожно выглянула в коридор, он был пуст, со стороны гостиной доносились звуки музыки, женский голос что-то томно напевал. Что поделать, придется тащится на чертов чердак, хотя мне уже не нравится задумка, глаза закрываются, просто нет сил.

Я без помех добралась до лестницы на втором этаже, забралась на ступеньки и кое-как нашарила в полумраке кольцо люка. Вот же не догадалась взять какой-то светильник, спросить ту же Берту про фонарик… Не подумала о том, что на верху нет электричества.

Придется мне дожидаться Грау в полной темноте – это нисколько не вдохновляет на воспитательные беседы, а что еще нам тут делать вдвоем? Я же не смогу по-настоящему снять с него скальп, а вот он бы справился – чисто теоретически, хотя не посмеет.

Думаю, единственное, на что он способен – это орать и трясти меня за плечи, я не боюсь, что он начнет ко мне приставать, а если даже и попытается, скажу, что я тоже больная и для его организма образца тридцатых годов прошлого столетия не подхожу ни по каким параметрам.

И вообще, найду, что ему сказать, я-то, по крайней мере уже была замужем. А ему перспектива женитьбы уже не светит, и даже немного жаль, если за него как следует взяться, может, стал бы человеком, а не матерым нацистом.

Нет, идея с ночными разговорами начинает серьезно меня нервировать, лучше бы Отто забыл про меня, уехал с Вилли в какую-нибудь забегаловку, нашел себе развлечения пока генерала нет, лишь бы сюда не пришел.

Я ощупью добрела до маленького окошечка и развела шторы, над городом висела почти идеально круглая луна в легкой облачной дымке, глаза мои немного привыкли ко мраку, и я вернулась в глубь нашей с Францем «каюты», чтобы присесть на тахту, которую сама же недавно мыла и застилала чистеньким полосатым пледом.

Прошло, наверное, уже около получаса, я совсем потерялась во времени, уже хотела спускаться вниз, а потом вспомнила, что в моей комнате нет ключа, и я не смогу больше закрываться. Уж лучше остаться здесь, никто не вздумает искать меня на чердаке.

Только Грау… но он уже, наверно, не придет.

Трубка мира и зарытый томагавк

Отто.

Мне казалось, что я ненормальный, на меня все смотрят и вспоминают историю с Эльзой, хотя здесь нет старых знакомых и вряд ли кто-то знает, что моя мать умерла в психушке. Зато теперь тут есть одна русская дурочка, которая вздумала подергать тигра за усы.

Я наблюдал за ней сегодня весь вечер. Она не очень растерялась, думал, Ася на шаг от нас не отойдет, а она уселась рядом с парнем в вылинявшей форме и принялась болтать, будто на свидании.

Вилли потом мне рассказал, что этого капитана сбили где-то в северной Африке, теперь он хочет уехать на Рюген подлечиться. Так пусть бы проваливал, нечего таскаться по гостям со своей вычурной резной тростью, нечего развлекать русских дурочек!

А потом к ней начал приставать Клаус. Мне это не понравилось. Мне вообще не нравилось, что на нее смотрят, даже захотелось выгнать ее, утащить наверх и пусть сидит в своей комнате, нечего тут делать, она – враг! Эта маленькая русская теперь мой личный, мой персональный Враг, хотя она одна знает мою тайну, а мне известен ее секрет.

Трудно поверить, но я еще вот о чем размышляю... Мне-то гораздо легче, я почти у себя дома, среди своих и все мои друзья еще живы. А каково Асе? Она в чужом времени, в чужой стране и совсем одна. Ей должно быть очень страшно. Да конечно, ей страшно, она ведь женщина, они по натуре трусливее, они не умеют толком воевать, это же просто смешно, как она грозилась меня убить.

Но еще она – русская, а они немного другие. Даже женщины у них могут быть другие, я слышал об одной молоденькой партизанке, которая ночью подожгла поселок, где разместился наш пехотный полк. Ее потом повесили, а как же иначе... И Ася начала себя дерзко вести, запела что-то варварски– вызывающее, нарочно привлекла к себе внимание. Бросила вызов.

Если бы я был ближе, забрал бы гитару, но я даже опешил сперва. Она очень хорошо пела, с таким чувством, словно душа из нее рвалась вон.

Если все русские так поют и сражаются, на разрыв души – это же страшно! Она пела о книгах, о детях, о войне. Сейчас все говорят о войне, и лишь мы с Асей знаем, как оно случится на самом деле. Или я все же могу что-то изменить?

Надо проститься с Вилли и идти к ней, только вот будет ли она меня ждать на чердаке? Если нет, я приду к ней в комнату, я должен ее сейчас увидеть, я не засну, пока снова не поговорю с ней. Мне кажется, сейчас она единственный человек на земле, с которым я хотел бы поговорить… странно... и она – мой враг.

Хотя, собственно, за что я лично ее должен ненавидеть? Только за то, что она русская, из той страны, что нас унизила, растоптала, смешала с кровавой грязью! Остановила... но ведь где-то мы должны были остановиться.

Поднимаюсь на чердак – там темно и тихо, конечно, она не пришла, трусиха, мало ли, что я с ней могу сделать. А мне бы хотелось снова прижаться к ней, к девушке из другого мира, она, наверно, теплая и живая в отличие от меня. Мне порой кажется, что у меня внутри все уже замерзло, даже Франц говорит, что у меня ледяные руки, и я согреваю их дыханием, прежде чем вынуть его из ванной.

Ася теплая. И она не придет. Я зажгу свечу и постою немного у окна, а потом пойду к себе. Вилли звал в город, но сегодня я не хочу ехать к девкам. Я хочу остаться с русской, просто быть с ней сейчас в одном доме.

Она, конечно, уже спит в своей норке, я мог бы ее разбудить, мог бы даже лечь рядом – она ведь не сможет закрыться. Я спрятал ключ перед тем, как собраться с ними в поездку, пока она нянчилась с Францем, а другого ей не сыскать.

Что за черт! У меня чуть сердце не остановилось, когда с диванчика поднялся темный силуэт.

– Проклятье! Почему ты сидишь в темноте?

– Тут же нет света. Я почти заснула.

У нее сонный, сердитый голос. Ничуть не испуганный, а скорее возмущенный. Мне даже пришлось оправдываться.

– Свечи в шкафчике, разве не знала? Думал, ты каждую тряпку здесь перетрясла, всюду нос сунула, пока строила свой вигвам.

– Не заметила я свечей… А ты все не можешь накуриться? Я должна тебя до утра ждать? Скоро светать начнет.

– Всего первый час ночи, Шнайдер только что уехал, мы проводили его машину. А твой новый друг еще здесь, надеется, что вернешься в гостиную.

"Сам не знаю, отчего я так злюсь при мысли о пилоте, вернее, о том, что ей было весело с ним болтать".

– Какой еще новый друг?

"Хорошая актриса. Она даже лоб трет, делая вид, что не знает, о ком речь".

– Твой сбитый летчик!

– С чего это он вдруг мой? Хотя, надо отдать должное – он держался прилично, быстренько рыжего отшил, ты же не догадался подойти и помочь.

– А с какой стати я должен к тебе подходить? Кто ты такая?

– Ну-у… я особенная, согласись. Не каждый день в вашем захолустье встречаются девушки из будущего.

– Мне ты вообще не нужна!

– Да, бросьте, герр Грау! – издевательски бормочет она. – С моим появление вам стало гораздо интереснее, вы даже научились краснеть, а то вечно ходили как бледная моль. Я вас успокоила, расписала вам перспективы вашей драгоценной «фатерляндии», теперь можете и помирать спокойно.

"Это неслыханно, что она тут несет!"

– Да ты… ты как со мной говоришь! Я же не выпущу тебя из этой комнаты, дурочка! И плевать я хотел на фон Гросса, скажу, что ты сама выпала из окна.

Как же она меня взбесила! Я не понимал, что мне мешает выбросить ее в окошко. Нет, оно слишком маленькое и находится высоко, мне пришлось бы ее поднимать на руки и просто засовывать в него, а это было бы просто смешно и глупо… Она бы, конечно, вцепилась в меня и была так близко, что мне снова захотелось ее поцеловать. Ну, вот, теперь и сама догадалась, что наплела лишнего. Сейчас плакать начнет.

– Отто, прости, я погорячилась! Я не знаю, что говорю, я почти заснула и даже не поняла, где нахожусь… Ты не представляешь, как мне бы хотелось проснуться дома, я очень хочу назад… здесь все просто ужасно.

Ну, вот, начались слезы! Это еще хуже. Я теперь совсем не знаю, что с ней делать. Клаус бы знал, Вилли тоже. Я же не могу сейчас толкнуть ее на лежанку и задрать платье… не могу вот так заставить ее… Наверно, я псих.

– Не реви. Ну, хватит... Скоро за тобой приедет твой капитан Гран и увезет в с собой на райские острова.

Чудно! Она даже засмеялась сквозь слезы:

– Его зовут Грей и он не приплывет, тут же нет моря и я – не Ассоль, зачем ему меня-то искать?

– Какая разница, как тебя зовут, и не важно, что здесь нет моря – раз ты ждешь, кто-нибудь обязательно за тобой явится.

– Эх, жалко, что ты всего лишь Грау, а не Грей, и при том ненавидишь алые паруса.

"Вот зачем она мне это сказала! Зачем? Что именно она хотела мне сказать… доказать".

Не успел опомниться, как из нее посыпались новые вопросы:

– Отто, а у тебя была девушка?

– Да… или нет… мы подрались из-за нее с Гансом, я его побил, а Эрна ушла с ним, – приложить лед к синяку. Она всех жалела.

– Историй нет печальнее на свете.

Не поймешь, то ли смеется, то ли сочувствует. Надо грубее себя вести, брать с нее пример.

– А у тебя там остался парень?

Отвечала спокойно, но голос едва заметно дрожал, как натянутая струна.

– У меня был муж, мы прожили вместе около года и разбежались, я даже не решилась на ребенка, все было так неопределенно.

– Я не удивлен, у тебя взбалмошный характер!

– Да кто бы говорил! На себя посмотри – Вальтер сказал, ты пьешь успокоительные лекарства.

– Иногда… но бывает проще выпить шнапса. Хочешь?

Я вытащил из коробки на шкафчике припрятанную неделю назад фляжку, она была почти полная, так русская опять начала упрекать.

– Ты еще и алкоголик к тому же. Полный букет!

– Нет, просто порой это очень нужно. Например, сейчас… ну вот, приложи к носу, чувствуешь аромат – мята и анис… ах, мне так нравится запах… попробуй хоть маленький глоточек… только не держи во рту, сразу глотай.

– Если ты будешь пить, я уйду.

"Еще и грозит, осмелела, дуреха..."

– Я тебя не отпущу!

– У меня тут тоже кое-что припрятано, чтоб ты знал. Парочка наточенных томагавков.

– Из раскрашенного картона? Очень смешно… и так страшно. Ой-ой, меня всего трясет!

– Отто, убери фляжку, тебе уже хватит.

– Что ты ко мне пристала – не пей, не кури… Хватит меня учить, русская!

Она вздохнула и опустила голову, стала такой маленькой и несчастной, что я ее даже чуть-чуть пожалел.

– Наверно, это у меня уже в крови – кого-нибудь да учить. Я же работала в школе, помнишь.

И почему я обязан что-то про нее помнить, особенно сейчас? Вот у меня в крови бушевал алкоголь и вдруг дико захотелось женщину. Кретин! Надо было сразу же ехать с Вилли, а не тащиться на чертов чердак, не сидеть с нудной учительницей из будущего. Я бы уже давно выбрал себе какую-нибудь светленькую и большеглазую, взял бы ее сзади и представлял эту самую… русскую…

Может, еще не поздно уйти, у ворот сегодня Курт, будет ворчать, но я дам ему сигарет, если еще осталось… нет... все забрал Вилли… жалко…

Уже невмоготу сидеть с ней просто так и даже ее не трогать, а если я к ней полезу, она опять назовет меня «бешеным псом», и потом будет так ненавидеть, что не станет разговаривать. Не хочу делать ей больно по-настоящему.

Странно, сначала же я собирался ее убить, как-нибудь быстро лишить жизни, чтобы она не дышала, не смотрела на меня своими русскими глазами, отчего я снова не усну и буду думать о том, о чем мне совершенно не надо думать.

А теперь мы сидим рядом и мне хочется, чтобы эта ночь не заканчивалась. Конечно, я никуда не поеду, я буду сидеть рядом и даже к ней не прикоснусь.

– Отто, у тебя есть брат или сестра?

– Катрин умерла, когда ей было всего пять лет… мне было восемь, кажется. Тогда с мамой стало совсем плохо, она все время старалась остаться одна, говорила, что с нами ей скучно и она нашла способ возвращаться назад, в то время, когда еще жива ее дочь. Отец пытался Эльзу лечить, но ничего не помогало, тогда он отвез ее в клинику к Вайсу, и там она умерла. Я не хочу больше про это говорить.

– Отто, мне нужна твоя помощь!

– Какая помощь? – опешил я, пытаясь соообразить, что она еще может придумать.

– Мне нужно вернуться, понимаешь? Ты-то должен меня понять, как понял бы свою маму, она ведь тоже хотела вернуться туда, где все было еще хорошо. А мне сейчас надо найти того человека, с которым я ехала в Познань, это он меня сюда перетащил, в ваше страшное время… долгая история… Вальтер записал его адрес, а мне теперь не отдает тот листочек. Я беспокоюсь, вдруг Стефан куда-то денется, а как же потом я окажусь дома?

Она вдруг схватила меня за рукав и робко потянула к себе.

– Отто, пожалуйста, помоги найти Барановского, он работает в комендатуре рядом с гестапо. Мне очень надо с ним встретится! Ты же понимаешь, правда?

Я молчал, крутил в руках фляжку, потом сделал еще один жадный глоток. Все с ней ясно, она хочет сбежать от меня… от Вальтера… от Франца… Ага!

– А как же Франц? Ты его бросишь?

Она даже будто бы вздрогнула, прижала руки к груди, уставилась на меня в полумраке и невнятно залепетала:

– Я бы хотела взять Франца с собой! И-и-и... тебя тоже, если ты не против, если признаешь, что… что… эту войну нельзя допустить, что Гитлер – адское чудовище, если решился на преступление против человечества.

– Может, еще прикажешь, чтобы я лично пошел и застрелил фюрера!

Неужели я это сказал... Как такое могло быть, что я – Отто Грау – сейчас так сказал?

Мы замолчали надолго. Она забралась с ногами на тахту и забилась в уголок, наверно, опять будет плакать. А я не хочу ей помогать, не хочу, чтобы она возвращалась туда… в свое время… хотя, может, там бы Франц встал на ноги. А что до меня… Ясно давно – мое место здесь, я это знаю точно. Я должен остаться и умереть во второй раз, теперь уже честно и навсегда. Я же не трус.

– Отто, я долго думала, и я все поняла. У вас ничего не выйдет и тебе надо с этим смириться, принять как данность. С твоими «оперативными данными» или без них – война уже вами проиграна. Вы все уже давно мертвы, вы и шли-то к нам уже мертвыми, потому, что вы несли с собой смерть, и она захватила ваши души, а там недалеко и до тела.

"Развела пустую философию. Мертвые или живые... Победителей не судят, понятно? Победители смогут даже историю переписать. Получается, надо всего лишь выжить... Черт! Она верещит, как испорченная пластинка, как тупыми ножницами по нервам..."

– Вы шли убивать, рвать в клочья алые паруса мечты и надежды, шли уничтожать нашу культуру, нашу нацию, все самое лучшее и святое для нас. И вы непременно должны были проиграть, Отто. Но у тебя сейчас есть шанс все изменить… хотя бы для самого себя. Я не знаю, как мы с тобой можем остановить людское безумие, но хотя бы сам ты должен остановиться – сделать, наконец, свой выбор… Отто, ты меня хоть немножечко слышишь?

Она театрально воздела руки, и мне захотелось чем-нибудь ее посильнее уязвить.

– А зачем вы напали на финнов, святоши? – злорадно воскликнул я. – Зимняя кампания убедила фюрера в слабости советских военных сил и неумелом командовании.

– Почему в слабости... – неуверенно рассудила она. – Плохо знаю эту часть советской истории. На уроках даже не вспоминали или я прослушала. Линию Маннергейма наши прорвали, кажется... и отодвинули границы от Ленинграда.

– А какой ценой? – небрежно заметил я.

Наконец она притихла, задумалась. Начинаю от нее уставать, заладила одно и то же, как попугай, какая-то «красная» пропаганда. А что ей еще говорить, она же русская! Нашла дурака, так я и поддался. Ей просто деваться некуда, вот и несет всякую чушь.

Сделав еще глоточек обжигающего нектара, примирительно говорю:

– Что ты от меня хочешь?

– Давай заключим перемирие, закопаем томагавки, выкурим трубку мира…

– Хочешь курить? Должен сказать, к сожалению, у меня кончились сигареты.

Она косо глянула на меня в полутьме и замолчала, а я понял, что сказал глупость, она же имела в виду совсем другое. Она, наверно, предлагала что-то вроде дружбы, сейчас ей без меня не обойтись. Ха! Этой русской без меня не обойтись! Так это же здорово. Чего я теряюсь…

– Расскажи еще что-нибудь про свое время, про будущее… Там проводятся спортивные Олимпиады? А футбол? Я раньше очень хорошо играл в футбол. Я был нападающим.

Ася.

Ну и ночка! Мы болтали с Грау почти до утра, точнее, это он болтал, как заведенный, а я слушала и поддакивала где надо и где не обязательно. Сказать по правде, у него просто рот не закрывался. Он выложил про себя все до капельки. Думаю, тут еще дело в той фляжке, к которой он периодически прикладывался.

В итоге я выслушала его воспоминания о любимом Дуйсбурге – вот же чудное название для города. О том, как нужно правильно делать удочки, чтобы ловить рыбу в Рейне, о детстве на ферме бабушки, о его друге Гансе, о том, как они однажды хотели построить плот и убежать из дома.

Как отец Отто потом выдрал его вожжами так, что ему два дня было больно сидеть. Еще что-то про капризную девочку, которая за конфеты разрешала себя поцеловать, потом про щенка и раненую птицу.

И, конечно, про любимый футбол... Отто сказал, что был ценным игроком в своей команде и на их счету много побед. А я вспомнила фильм "Матч", снятый у нас в 2012 году, там еще играл Сергей Безруков и Лиза Боярская. Фильм, основанный на реальных событиях, когда немцы растреляли всю советскую сборную команду, обыгравшую немецкий "Флакельф". Я ничего не стала рассказывать Отто про этот фильм, хотя мне и хотелось... Очень тяжело.

Я не сразу сообразила, что Грау просто– напросто пьян, он даже собрался сходить вниз за гитарой и спеть мне какую-то песню про рыцаря, который узнал, что во время его похода возлюбленная ушла в монастырь.

Рыцарь тоже постригся в монахи и потом до конца своих дней наблюдал из своего окна, как открываются ставни в женском монастыре по соседству. И еще про одного рыцаря, искавшего в пустыне Священный Грааль, бедняга умер от жажды на ступенях заветного храма.

Самое-то странное, что я сидела и внимательно слушала весь этот пьяный бред. И даже не думала о том, что мне надо спуститься к себе и хоть немного поспать.

Завтра вернется Франц, завтра начнется обычный день моей необычной жизни, а я вдруг расслабилась и даже захотела потихоньку отхлебнуть из бутылька Отто, хотя бы капельку, чтобы узнать, что там еще за анисовая бурда, от которой становится легко на душе и тянет на откровенности.

По счастью, Отто вдруг заявил, что нам пора отдыхать, и мы неплохо можем здесь вместе устроиться. Отличная идея! Я только погашу огарок свечи и сбегаю за подушкой. Грау растянулся на тахте, а я ловко вывернулась из его рук, подскочила к столу и, лизнув пальцы, стиснула ими пылающий фитилек, почти не чувствуя короткой боли. А потом прошмыгнула мимо лежанки и чуть ли не кубарем скатилась с чердачной лестницы.

Ну-ну! Сейчас… Разбежалась я к нему под бочок, зачем мне нужно искушать судьбу? Но и в комнату свою я тоже возвращаться не хотела, а вместо этого зашла к Францу, улеглась прямо в одежде на его аккуратно заправленную постель и, похоже, мгновенно уснула.

* * *

Проснулась я от громкого возгласа почти у самого уха:

– Почему вы спите в этой комнате, Ася? Что произошло?

Я с трудом разлепила глаза и, увидев перед собой немецкую форму, быстренько подскочила на кровати. Хмурый Вальтер смотрел на меня в упор. В это же время незнакомый солдат занес в комнату Франца и бережно опустил его в кресло у окна. Мальчик сразу протянул ко мне руки:

– Ася! Я так по тебе соскучился! Я хотел скорее вернуться к тебе! Ты меня ждала?

И вот тогда-то, с трудом отведя глаза от испытующего взгляда генерала, я с улыбкой обратилась к своему подопечному, заодно придумав объяснение и для его бдительного папаши:

– Ах, мой дорогой Франц! Я даже уснуть не смогла у себя, все думала – где ты и как, ты же вчера так неожиданно уехал… А потом я пришла в твою комнату и задремала, так и пробыла здесь до самого утра, представляешь?

Мальчик снова потянулся ко мне, личико его светилось неподдельной радостью. Я встала перед Вальтером, поправила смятое платье и слегка кивнула головой, это должно было означать что-то вроде приветствия, а, вообще, мне было очень неловко, что он застал меня настолько врасплох: