Текст книги ""Фантастика 2026-197". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

Соавторы: Регина Грез,Клим Руднев,Татьяна Ван
сообщить о нарушении

Текущая страница: 188 (всего у книги 287 страниц)

Пока работала, Женя выключила основной свет и оставила гореть лишь тусклый ночник, направив его на холст. Так ей было удобнее – окружающая обстановка не отвлекала, проще было сфокусироваться. Картина в такие моменты выступала центром вселенной.

Женя рисовала кисточкой сестры – той самой, с египетскими символами и загадочными инициалами «D. T.». Тогда же она поняла, что без этого инструмента не сможет создать ни одной работы. Никогда прежде Женя не чувствовала такого родства с неодушевленным предметом – кисточку будто создали специально для нее… Женя была почти уверена, что в руках другого художника та непременно погибнет!

Закончив работу ближе к рассвету, Женя тяжело вздохнула и почувствовала, что у нее кружится голова. Она легла на диван и едва прикрыла глаза, как ощутила чье-то прикосновение к плечу.

– Ты все? – прохрипел Арсений.

Женя ахнула от испуга. Она и не заметила, как друг зашел в комнату.

– Я пришел примерно в час ночи – переживал за тебя. Тихо прокрался. Ты, когда пришла, ничего не объяснила, сразу бросилась к себе и захлопнула передо мной дверь. Я через время проверил: на замок не закрыла. Подумал, не будешь сильно ругаться.

– Я даже не заметила тебя.

– Неудивительно. Я не переставал наблюдать за тобой во время работы.

– И?

Они говорили шепотом в полутьме. Все окна были закрыты, в комнате стояли духота и резкий запах масляных красок.

– Казалось, что перед мольбертом стоит только твоя оболочка, а душа и сознание находятся где-то в другом месте. Жень, где ты была?

– В задымленной комнате. Пожар. Там случился пожар. Я не видела ни мертвых людей, ни живых. Но пахло горелым мясом. А еще – цементной пылью.

Арсений вздохнул, затем кивнул в сторону холста:

– Можно взглянуть?

Женя ничего не ответила – лишь моргнула. Друг поднялся с дивана и подошел к рисунку. Ни одна жилка не дрогнула на его лице, когда он рассматривал ее новую картину. Только спустя несколько безмолвных минут Арс нахмурился и приложил указательный палец к нижней губе.

– И что ты скажешь? – тихо спросила Женя.

Она подошла к Арсу, и они принялись, теперь уже вместе, смотреть на полотно. Там была изображена голова человека: бледно-серое лицо без глаз. Из глазниц валил густой дым, а из приоткрытого рта вырывался огонь. Лицо принадлежало молодому мужчине, ему не было и двадцати пяти.

– Ты рисовала кого-то конкретного?

– Нет. Просто. Это не портрет.

– Тогда хорошо, – задумчиво сказал Арс. – Или не очень.

– Почему?

– Да так, ничего, – махнул он рукой и отошел от мольберта. – Ложись спать. Я тоже пойду, очень устал.

Женя из-под ресниц наблюдала за действиями Арсения. Она чувствовала – тот что-то недоговаривает.

– И все-таки, что ты думаешь о картине?

Арсений вздохнул.

– Дурацкое и непонятное чувство внутри, – наконец выдавил он и, повернувшись лицом к ней, продолжил: – Будто эту картину рисовала не ты, а кто-то другой. Хотя с чего бы мне так думать, да? Я ведь не видел последних твоих работ, не могу сравнивать. И кто еще мог нарисовать это лицо, кроме тебя? Я же видел – перед мольбертом все это время стояла ты, и только ты. Пусть и душа твоя была не тут, но кисточку-то твои руки держали.

– Это же сюрреализм? – на всякий случай уточнила Женя, хотя и без того знала ответ.

Ей хотелось услышать «Нет, это не сюрреализм» и поверить. Безоговорочно и беспрепятственно. Но Арсений прошептал:

– Да, он. Почему ты говорила, что не пишешь в этом жанре?

– До этого момента не писала. Но стоило мне коснуться кисточкой холста, эта картина будто сама появилась. Без какого-либо моего участия. И вот именно такой, в таком жанре. Я не специально. Правда.

– Хорошо, давай спать. Добрых снов.

– И тебе.

Но Женя не сомкнула глаз. Она пыталась понять, кто нарисован на картине, потому что чувствовала – это не абстрактный человек, а кто-то конкретный. Возможно, даже знакомый.

«Мне нужно выяснить, кто изображен на картине, чтобы знать – кого спасать», – подумала Женя, погружаясь во тьму сновидений, когда первые лучи солнца коснулись занавесок.

Глава вторая

1

С той ночи прошло почти три недели, календарь показывал восемнадцатое августа. За это время, с одной стороны, не случилось ничего важного. С другой – поменялось абсолютно все. Но не внешне, а внутренне.

Женя отказалась приходить на открытие выставки, посчитав, что это лишнее. Она не посетила ее и потом. Ее больше интересовал результат испытаний, а не то, как ее работу воспримут зрители, преподаватели и студенты Академии художеств. В какой-то момент это удивило Женю, ведь, когда она узнала, что ее работу приняли, думала прийти к зданию учебного заведения за несколько часов до начала мероприятия. А тут – не шелохнулась. Правда, через некоторое время она перестала думать и об этом.

Были моменты, когда Женя все же хотела отправиться на выставку, но тогда она быстро себя одергивала и вновь представляла, как ей будет неприятно оказаться в шкуре художника-неудачника, которого не понимают и над работами которого смеются. Женя не хотела такой участи для себя и своего искусства. Она здраво оценивала свои силы и прекрасно понимала, что не такая выносливая и самодостаточная, как импрессионисты в начале их пути, – она не выдержит насмешек, не справится, сломается. В отличие от художников прошлого, Женя не могла обойтись без одобрения общества, хотя часто это отрицала.

Всю первую неделю после неспокойной ночи Женя присматривалась к окружающему миру. Она неосознанно искала в толпе человека, которого рисовала в бреду. Но никого мало-мальски похожего так и не встретила.

Когда тревога из-за возможного пророчества стала сдавливать горло, она рассказала обо всем Арсению, и тот признался, что тоже ищет незнакомца с холста.

– У меня плохое предчувствие, – сказал он тогда.

– Либо у нас обоих разыгралась фантазия. Ведь может быть так, что эта картина не предвестник печальных событий, а обычное произведение сюрреалистического искусства. Да?

Арсений покачал головой, а после пообещал показать вторую часть истории семьи Телфорд.

– Кисточка, которой ты рисовала, не просто художественный инструмент. Дай мне сутки, и я тебе все расскажу.

Разговор состоялся в начале августа. Один день вылился в те самые почти три недели. Женя все это время продолжала жить, прислушиваясь к внешнему и внутреннему мирам, но ничего необычного не замечала. Все было привычным. Она просыпалась утром, завтракала, шла гулять, ища в толпе непонятно кого, а после возвращалась ни с чем. В один из таких скучных дней ей позвонила Кристина и рассказала, что мать наконец-то сжалилась над ней и отменила домашний арест, взяв с дочери слово, что та больше никогда не будет пить и обманывать ее. Женя потом подсчитала, что кузина провела взаперти полтора месяца!

– Я пообещала, что такого больше не повторится, – пересказывая Жене уговор с матерью, сказала Кристина. Несмотря на боль и обиду, ей пришлось согласиться на унизительные условия, ведь только так она могла стать относительно свободным человеком. Говоря об этом Жене, Кристина добавила: – Тебе все-таки повезло больше меня. Как прекрасно, когда тебя не опекают.

Но Женя не была с этим согласна. Тогда она подумала, что они обе по-своему несчастны.

– Как только мне дали зеленый свет, я позвонила Марселю. Он сейчас как раз в небольшом творческом застое, и… Та-дам! Я снова буду позировать! Я сама это предложила. Надеюсь, смогу помочь разогнать его хандру. Да и вообще… я так соскучилась по нему.

Кристина говорила так звонко и радостно, будто была самой счастливой девушкой на свете. Но Женя не могла разделить с ней эти чувства. Внутри у нее обитала только снедающая душу апатия. Ее поглотила беспробудная тьма, которая не давала пробиться даже крохотному лучику света.

Вскоре Женя спрятала картину. Она не могла смотреть на произведение, вышедшее из-под ее руки, – сразу начинало тошнить от стыда и омерзения. Наверное, тогда Женя впервые почувствовала себя по-настоящему одинокой. Жизнь отобрала у нее единственный повод быть счастливой, ведь в последние годы она держалась только благодаря живописи. Несмотря ни на что, ее радовали собственные картины. Она наслаждалась ими в одиночестве, но – наслаждалась. А теперь ее покинули все положительные чувства, оставив вместо себя один сплошной негатив.

В какой-то момент Женя и вовсе закрылась от мира. Она перестала задавать Арсению вопросы, перестала интересоваться его находками, даже с Федей больше не препиралась – стала игнорировать разбросанные фантики и грязную посуду. Она погрузилась в тотальное безразличие. Единственное желание, которое по-прежнему билось у нее в груди, – желание смотреть на картину Скарабея. Женю больше ничего не заботило в жизни, кроме сюрреалистичных глаз.

Глядя в глаза двуполого существа, Женя часто думала о сестре и все больше убеждалась, что вот теперь-то их отношения никогда не станут прежними. Да и какими – прежними?

«Я обманывалась всю жизнь. Как вообще можно было испытывать такие теплые чувства к человеку, которому было на меня наплевать? Почему я не видела ее истинное лицо? Почему так сильно заблуждалась?»

Еще Женя размышляла об Арсении и его раздражающей скрытности.

Хотя порой Арсений бесил ее не только из-за своей несговорчивости. Он раздражал ее просто своим существованием. Он сидел на кухне, ел, пил, «болтался» в комнате, приходил с работы, мылся, разговаривал с Федей. Женю нервировало абсолютно все.

Но больше всего ее выводило из себя то, что Арсений ей нравился. По-настоящему. До дрожи в коленках. Другими словами – она незаметно для себя влюбилась в друга детства. Порой Женя не могла оторвать от него взгляда, а когда Арс говорил с ней, ее тело покрывалось мурашками.

Вскоре Женя поняла, что если не думает о картине Скарабея, то мечтает о друге. Одно из двух.

Уже в детстве Арсений был умным, интересным, душевным и очень добрым. С ним приключилось много плохого, отчего его взгляд всегда был пленительно-грустным. Кристина всегда про него говорила: «Заморский принц, он нам не по зубам». Женя была согласна с этим. И все же… в детстве она едва ли видела в нем парня. Возможно, из-за непримечательной внешности, или легкой полноты, или того, что Марсель, нервный, нетерпеливый, самовлюбленный и очень талантливый художник, был во много раз интереснее.

И все же в детстве Женя относилась к Арсению по-особенному. Делилась своими тревогами и мечтами. С ним она была искреннее, чем с Марселем, перед которым старалась быть «идеальной девочкой», и только Арсению показывала себя настоящую.

Лишь раз она подумала, что любит Арсения не как друга, а как парня. Это случилось в тот самый момент, когда он сказал, что уезжает в Париж. Но обида убила вдруг вспыхнувшие чувства.

Сейчас же Женя позволила влюбленности поселиться в сердце. Но она не умела признаваться в любви, не умела говорить о том, что трогает ее душу и сердце. Она стеснялась, поэтому-то и молчала о своих чувствах. А молчание порождало нервозность.

* * *

Пока Женя захлебывалась хандрой и занималась самоедством, Арсений не переставал работать над родословной Телфордов. Видя, в каком состоянии находится подруга – а в ее настроении он винил исключительно Скарабея, – он хотел помочь ей как можно скорее. И даже знал как.

У него было два пути. Первый – разгадать секрет сюрреалистичных глаз. Второй – отдать кому-то картину на время. Арсений не забыл разговор с Кирой. Изначально он надеялся, что сможет разобраться в происхождении холста, прежде чем Женя вконец возненавидит свое искусство, но с каждым днем все больше убеждался, что пора идти по второму пути. Правда, он не знал, как начать разговор о том, что пришло время избавиться от картины. Женя все воспринимала в штыки, а еще нуждалась в дьявольском полотне, как в кислороде.

– Когда я смотрю в эти глаза, мне не так грустно. Здорово, что хоть кто-то был талантлив и даже гениален, – однажды заметила Женя. В последнее время она почти не общалась с Арсением, но, когда наконец заговорила, он убедился, что подруга ни за что не отдаст картину на передержку незнакомому человеку. – Может, этот шедевр и правда живой? Иногда мне кажется, будто он разделяет всю мою боль. Будто он понимает меня лучше всех.

Арсений долго размышлял и пришел к выводу, что не может забрать картину у Жени, хотя его собственное сердце разрывалось от боли и страха. Он видел – Женя погибает. В такой сложной ситуации мог помочь только Марсель. Об этом же говорил и Федя.

– Странно, что на нее эта картина влияет сильнее, чем на нас, – как-то вечером произнес он.

– Это-то меня и беспокоит. Я не могу понять, что этим глазам нужно от семьи Кац.

– Ты сейчас вспомнил про их тетю?

– Да, про Алину. Картина появилась у нее не просто так. Звучит как бред, но это полотно явно преследует какую-то цель.

– В этом нет ничего удивительного.

– Поясни, – напрягся Арсений.

– У меня есть две теории, которые так или иначе дополняют друг друга. Речь о кармическом узле и проклятии.

– Кармический узел? Проклятие? Ты серьезно?

– Ну смотри, кармический узел – это связь между людьми, которая появляется из-за неразрешенных проблем в прошлых жизнях. Такие узлы завязываются, когда один человек совершил насилие по отношению к другому. Если один считает, что его неоправданно обидели, то узел будет очень сильным. Что касается проклятия, то тут все просто. Про́клятые вещи могут преследовать весь род, если они каким-то образом к нему привязаны. Они могут находить людей даже через поколения, понимаешь? И картина очень похожа на про́клятую вещь. Она следует по пятам за семьей Кац.

– Не думаю, что у Жени в роду были британцы. Ее семья никак не связана с Телфордами. Просто безумие считать иначе!

– Поэтому-то я и говорю, что в этой истории кармический узел и проклятие идут рука об руку. Может быть, кто-то из семьи Жени в прошлой жизни был Телфордом. И мне кажется, речь о Кире. Она сделала что-то плохое в прошлой жизни, завязала с кем-то настолько сильный кармический узел, что тот превратился в проклятие. И теперь это проклятие в виде картины преследует ее, чтобы отомстить.

Прошло еще какое-то время, и в один из дождливых августовских вечеров, когда Арсений вернулся с работы, он сильно удивился – Женя пила кофе и читала книгу. Это было хорошим предзнаменованием, ведь подруга уже давно не отдыхала. Что более странно – она сидела в их с Федей комнате.

– Что читаешь? – поинтересовался Арсений, вешая пиджак в шкаф.

– Луиза Мэй Олкотт, «Маленькие женщины».

– Ты же уже читала ее много раз.

– Мне не надоедает. Это мой любимый роман.

– А почему?

В этот момент Арсений поймал себя на мысли, что разговаривает с Женей, как с капризным ребенком. Он подбирал слова с такой осторожностью, будто ступал по минному полю. Но в тот вечер Женя была приветливой. Арс вздохнул с облегчением, когда она посмотрела на него не с раздражением, как не раз бывало в последние дни, а с интересом.

– Я всегда мечтала о такой же семье. Мне очень нравится Джо и ее сестры. В детстве, когда узнала о «Маленьких женщинах» и «Хороших женах», проглотила их за пару дней. Читала и плакала. Мне не верилось, что у близких родственников могут быть такие теплые отношения.

На глазах у Жени выступили слезы, и она шмыгнула носом, чем и выдала свое состояние. Если бы раньше Арсений подсел к ней и по-дружески обнял, то сейчас замер, не зная, что сказать.

– А я купил печенье, – выдал невпопад и тут же смутился, осознав, что не в силах развивать тему большой и дружной семьи – сам мечтал о ней в детстве. И о счастливых маме с папой. Но у него была только мама. И то не особо довольная жизнью.

– Прекрасно. – Женя улыбнулась, а Арсений от неожиданности вскинул брови. – Только я не Федя. Вот он обрадуется. Кстати, когда он сегодня придет?

* * *

Женя почувствовала, как щеки опалило смущение. Как только она поняла, что влюбилась, ей захотелось спрятать от Арсения все свои мысли и переживания.

– Говорил, что поздно будет, – вздохнул Арс. – Хочешь, я приготовлю ужин?

Он кивнул в сторону кухни.

– Хорошо, – согласилась Женя.

– Хорошо, – повторил за ней Арсений.

Он ушел, а Женя снова вернулась к чтению. В тот вечер ей действительно стало немного лучше. А все потому, что она посмотрела на свою недавнюю работу совершенно под другим углом. Она достала картину из-под кровати и подумала, что ее фантазия неплохо поработала. Женя назвала картину «Взрыв». В ней она увидела лаву, с которой боролась все последнее время.

Единственное, она вновь начала переживать за судьбу человека, которого изобразила. Ей постоянно чудилось, что вот-вот должна произойти очередная трагедия… или, чего доброго, уже произошла, а Женя и не знает о ней.

Стоило вновь подумать об этом, как из кухни донесся голос Арсения:

– У тебя сегодня нормально зажигалась плита? Что-то у меня не получается ее включить.

Женя принюхалась. Пахло газом.

– А-а-а! Твою мать!

Отбросив книгу, Женя бросилась на кухню. Арсений прислонился к стене и засунул палец в рот.

– Что случилось?! Ты цел?!

Женя подбежала к нему, посмотрела на зажженную конфорку, снова перевела взгляд на парня. Арсений, не вынимая палец, неразборчиво промямлил:

– Я обжегся. – И, уже вынув покрасневший палец, продолжил: – Огонь резко вспыхнул. Я думал, взрыв. Вот и закричал. Прости, если напугал.

Он говорил что-то еще, но Женя уже не могла разобрать его слов. В ушах стучало лишь одно, заглушая все прочие.

Взрыв.

«Все это время герой моей картины был рядом, – с ужасом думала Женя. – Парень с холста – либо Арс, либо Федя».

2

– Только не Марселю, – отрезала Женя, сидя на полу возле шкафа.

Арсений ходил взад и вперед, а Федя пил чай, устроившись на своей кровати. Он только пришел с работы и заявил, что без горячего не будет решать «сверхъестественные проблемы». Поэтому время от времени слышалось тихое прихлебывание. Он замирал, лишь когда Арсений говорил о газе, а Женя – о своих теориях.

– Почему ты не хочешь передать Марсу картину?! – негодовал тот. Из-за случившегося ему не составило труда убедить Женю вручить полотно на время кому-то другому, но появилась другая проблема – Женя наотрез отказывалась связываться с Марселем.

– Он нам ее не вернет.

– Ты же сама говорила, что Марс в итоге от нее отказался, – напомнил Федя и отхлебнул остывающий чай. – Мол, сначала разберитесь с ее мистическими приколдесами, а потом посмотрим.

– Да, это ты говорила, – остановившись, ткнул пальцем в Женю Арсений.

– Говорила, но когда это было? Все могло измениться сотню раз. Посмотрите хотя бы на нас… на меня…

Женя прикусила губу. Несколько минут назад, когда Арсений заговорил о пагубном влиянии картины на людей, Женя нехотя, но признала, что в последнее время вела себя неадекватно.

– Я ему доверяю. Он мой друг, – сказал Арсений и плюхнулся на кровать рядом с Федей. Тот вскрикнул и чуть не расплескал остатки чая.

– Может, есть еще кто-то, кто может помочь?

– Никого, – безнадежно вздохнул Арсений.

– Есть, – задумчиво заявила Женя. – И, думаю, это наилучший вариант.

– Ну?

– Кристина, – улыбнулась она. – Я совсем забыла, что ее выпустили из-под домашнего ареста. Мы можем спокойно принести картину к ней и спрятать под кроватью.

– А если ее найдет Лариса? – серьезно спросил Арсений. – Ты подумала, во что это выльется? Ваша тетя Алина из-за этой картины убила человека и умерла сама. Если бы я случайно нашел в своей квартире «предмет раздора», то искромсал бы его до неузнаваемости.

– Арсений прав, – устало заметил Федя.

Женя обняла колени и принялась нервно стучать по ним указательными пальцами. Арсений снова ее раздражал. Особенно бесило то, что он был прав.

– Женёк, отдадим Марселю, и все будет хорошо, – в очередной раз повторил он.

– Почему ты так уверен? Может, к нему зайдет Роберт, и тю-тю, картина – в вашей галерее! Тебя на месте не окажется, и он решит, что полотно прислал художник. А ведь «Глаза» быстро купят! Такой-то шедевр. Моргнуть не успеешь.

– Я этого не допущу.

– А то как же.

Женя фыркнула.

– Тогда последний вариант – картина остается тут, а мы верим в лучшее, – сказал Арсений.

– Знаешь, так себе «вариант», – зло усмехнулась Женя.

– Вы оба меня заколебали! – Федя слез с кровати. – Решите уже что-нибудь. Из-за всего этого мне уже наплевать – взлетим мы на воздух или нет.

– Я вызову газовщика, – бросил Арсений.

– Хорошая идея. – Федя скрылся в коридоре.

Женя видела в глазах Арсения немую борьбу и могла только догадываться, о чем он думал. Наверное, никак не рассчитывал на такое сопротивление, потому что Марсель был их давним знакомым.

– Уговорила, – сухо протянул он.

– Что? – Женя даже не сразу поняла, о чем он.

– Я говорю, что ты меня уговорила. – Арс поднялся с кровати и холодно посмотрел на нее. – Твое душевное равновесие важнее всяких грозных теток. Единственное, если мать Кристины сожжет «Глаза» ко всем чертям, пеняй на себя.

Несмотря на то что Арсений звучал грубо, по телу Жени разлилась нега. Она несказанно обрадовалось тому, что он услышал ее и поддержал.

Женя поднялась с пола и, подойдя к Арсению, заключила его в объятия.

– Спасибо, – сказала она, прикрыв глаза.

На это Арсений тяжело вздохнул и мягко похлопал ее по спине.

3

Женю вконец стал нервировать солнечный Питер. Глядя на город из окна такси, она с ненавистью думала о людях, которые распространяют всякие бредни про него. Да, он построен на болотах. Да, тут ветрено. Да, влажно. Да, временами идут затяжные дожди. Но Жене хотелось сказать: «Дожди здесь такие же, как и в любом другом регионе России!» Ей хотелось поставить в пример Пермь – говорят, там дождей больше, чем в городе на Неве.

Они с Арсением ехали по Невскому, где едва ли не через каждые десять метров красовались киоски с питерскими сувенирами. Ассортимент возглавляли, конечно же, зонты. А еще дождевики. На любой вкус и цвет. Только вот почему-то сейчас продавцы из таких киосков обмахивались веерами с принтами кошек и жадно пили воду из маленьких бутылочек, украшенных изображениями дома «Зингер», а не спасались от ненастья. Кажется, дождя не было больше двух недель!

– Тебе нравится жить здесь? – вдруг спросила Женя, поворачиваясь к Арсению. Тот сидел рядом, их разделяла лишь перевязанная черной тканью картина Скарабея.

Друг вздохнул и посмотрел в окно, будто бы пытаясь найти ответ на многолюдном проспекте.

– Когда как.

– Ясно.

– А что? Тебе не нравится Питер?

– Сложно сказать. – Женя пожала плечами и вновь отвернулась. – Но иногда мне кажется, что все эти красивые здания душат меня. Или прижимают к земле. И становится так тоскливо… На твоем месте я бы мечтала уехать во Францию.

Арсений ухмыльнулся и посмотрел на Женю:

– Думаешь, там лучше?

– Да.

– Классическое заблуждение – всегда лучше там, где нас нет.

– Однако в юности ты рвался в Европу. – Она впервые за несколько недель заговорила о Камске и о том болезненном прощании. Сначала Женя мысленно упрекнула себя за это, а после расправила плечи и добавила: – И снова уедешь. Ты же сам говорил, что в России лишь на время.

Арсений ничего не ответил. Он отвернулся к окну. Такси завернуло на Литейный.

* * *

Вернувшись домой и зайдя в квартиру, Женя остановилась и замерла. Стоило ей переступить порог, как она поняла, что помещение утратило что-то очень важное.

Картины не было, и это ощущалось кожей. К тому же сюрреалистичные глаза забрали с собой запахи сырости и благовоний. Квартира стала холодной и чужой. Жене остро не хватало шедевра, который со временем стал ее другом.

– Я снова одна, снова одинока.

Она непроизвольно вздрогнула и подумала о Кристине. Та тоже была одинока, жила в своем мире; ее мало заботила жизнь родителей или кузины. Вспоминать об Арсении было больно – вроде бы он всегда был рядом, но на самом деле дальше всех.

Женя подумала, что не ощущала себя покинутой лишь в те моменты, когда рядом с ней были «Глаза» Скарабея. Она воспринимала картину как живого человека, с которым комфортно помолчать. И даже в этом молчании она будто узнавала для себя что-то новое.

Пройдя в комнату ребят и оглядевшись, Женя наконец-то поняла, на что похожа ее тоска. Будто долго гостивший старый приятель вдруг уехал.

Взгляд Жени упал на ноутбук Арсения. Сегодня у друга было много личных встреч, поэтому он оставил его дома.

Неожиданно захотелось узнать продолжение истории Телфордов. Жене показалось, что так она сможет вернуть своей душе утраченное спокойствие; сможет залатать дыру от разлуки с работой Скарабея. Даже лишившись холста, она всеми силами пыталась мысленно воссоздать его внутри себя.

Женя включила ноутбук и про себя поблагодарила Арсения за его нежелание ставить пароль. Друг не раз говорил:

– А зачем мне пароль? Никто еще не посягал на мое имущество.

И вот настал тот момент, когда посягнули. Хотя раньше Женя никогда бы так не поступила – не стала бы копаться в чужих вещах и записях без разрешения. Но сейчас ей было наплевать на все правила приличия. Единственное, что было важно, – новая встреча с сюрреалистичными глазами Скарабея. Хотя бы таким способом. Хотя бы в тексте.

4

Гарольд Телфорд вернулся в Лондон из своей египетской поездки в 1885 г. За четыре года до этого в Дейр-эль-Бахри работал немецкий египтолог Эмиль Бругш [27] 27
  Эмиль Бругш (1842–1930) – немецкий египтолог. Известен тем, что рассказал миру о найденных мумиях в скалах Дейр-эль-Бахри к востоку от Долины царей. Однако он не записал план гробницы. Это породило слухи о том, что он был причастен к краже древностей.


[Закрыть] . По слухам, он не только перевозил найденные древности в Каир, но и расхитил погребальную камеру с десятками саркофагов, среди которых оказались мумии Сети I, Аменхотепа I, Тутмоса III и Рамзеса II (нужно проверить, мог ли Гарольд с приятелем оказаться в компании Бругша и его людей, ведь кисточку он мог найти во время этих раскопок).

Женя откинулась на спинку стула и перевела взгляд на «Взрыв», который был прислонен к стене напротив нее. Раньше она отгоняла любые мысли о том, что кисточка действительно связана с Древним Египтом, но сейчас… Или Арсений мог заблуждаться?

Также она заметила, что повествование Арсения изменилось. Прежде, когда он описывал жизнь Гарольда до сорока лет, друг выступал безликим рассказчиком, а сейчас сам проступал между строк. Видимо, собирать информацию становилось все сложнее. Сейчас Женя читала скорее заметки, а не структурированную биографию.

Стоило большого труда найти записи Гарольда, которые он делал во время поездки в Египет. Такое ощущение, что он вел дневник, но потом уничтожил бо́льшую его часть. Но есть и интересные моменты. Уже в лондонских записях он часто обвиняет Египет во всем, что с ним происходит.

Запись от 1886 г. (его жена тогда готовилась к родам):

«Сегодня ночью я видел страшный сон. Темная мгла поглотила мою жизнь, и чей-то голос произнес:

– За то, что ты увез мое сокровище, твой род будет проклят. И смерть жены – только начало всех бед.

Во сне меня пробрало до костей, потому что это был чуждый для меня язык, но я все равно прекрасно понимал слова. Жестокие, омерзительные.

Я проснулся в поту среди ночи и больше не смог уснуть. Лежал и смотрел на умиротворенную Рози, которая явно видела более приятные сны, чем я. В тот момент мое сердце сжалось, а воздух перестал поступать в легкие. Я перевернулся на спину и будто даже услышал, как внутри меня перекатываются гвозди – их острые концы впивались в органы, принося мучительную боль. Но лучше она, чем тот сон!

Когда стало легче дышать, я встал с кровати, спустился на кухню и выпил воды. Спать не хотелось, а мысли ураганом проносились в голове. Я понял – мне нужно увидеть ЕЕ.

В кабинете было тихо и светло. Луна в эту ночь светила особенно ярко.

Когда я достал из шкафчика рабочего стола шкатулку, в которой лежала кисточка, замотанная в льняную ткань, боль с новой силой пронзила тело. Это был первый раз, когда я усомнился в правильности своего поступка. Должен ли я был привозить кисточку в свой дом? К своей Рози?»

В августе 1886 г. родился Майкл. Роуз скончалась почти через час после родов от потери крови и бог знает чего еще. Как констатировал врач, ребенок за девять месяцев высосал из нее все силы и здоровье, которых у нее и так не было в избытке.

О сыне Гарольд писал, но довольно скупо. Публично о нем почти не рассказывал, поэтому о Майкле можно узнать только из прессы и официальных документов.

Пока мальчик рос, бизнес Гарольда стремительно разрастался. О нем начала говорить вся Англия, а спустя несколько лет – чуть ли не все Европа и Америка. Вскоре торговец выкупил здание, комнаты в котором раньше только снимал.

Кроме того, он начал часто и надолго уезжать в командировки. Судя по отрывкам в дневниках, порой его не было в Лондоне по полгода.

Его сына воспитывали няни. Причем до пяти лет они менялись очень часто. Кажется, у ребенка был несносный характер, о чем в письмах сообщала мать Гарольда, помогавшая ему с уходом за ребенком и домашними делами.

Но ситуация изменилась в 1891 г., когда новой няней мальчика стала некая Пегги – девятнадцатилетняя девушка, приехавшая из соседнего графства. Судя по всему, она задержалась надолго: Гарольд вел с ней активную переписку, в которой девушка рассказывала ему о Майкле, сетовала на его плохое здоровье (мальчик постоянно болел), но больше внимания уделяла его характеру. Если верить Пегги, Майкл рос своенравным, эгоистичным, требовательным и капризным ребенком.

Мэри и Пегги всячески обхаживали и баловали его – лишь бы не истерил. Майкл носил только лучшие наряды, занимался уроками с Пегги только тогда, когда хотел (а это случалось крайне редко).

Когда Майклу исполнилось шесть лет, Пегги начала вести дневник. Он хранится у британского искусствоведа, хотя никакой ценности не несет. Первая запись в нем появилась 1 декабря 1892 г. Пегги написала о том, что теперь ее жизнь «сильно изменится» (нужно узнать, что она имела в виду, вдруг это связано с Майклом или Гарольдом).

В своих дневниках уже двадцатилетняя Пегги описывала трудности воспитания Майкла и сетовала на Гарольда, которого «никогда не было рядом», при этом приписывая: ребенок тоскует по отцу, но «злится на него, не выносит даже его имени, а меня презирает». Вероятно, между ними что-то произошло, и на это ЧТО-ТО , возможно, влияет египетская кисточка. Однажды Гарольд написал о ней:

«Мне нужно избавиться от кисти. Я привез домой Зло».

В начале XX в. скончалась мать Гарольда. О Пегги ничего не известно, записей о ней больше нет. Майклу тем временем исполнилось шестнадцать лет, и он, по словам отца, стал «неуправляемым безумцем». Одну из ситуаций Гарольд описал особенно подробно:

«Моему терпению пришел конец. Сегодня Майкл не пришел домой ночевать, слуги искали его всю ночь и не нашли! Утром, когда я уже намеревался обращаться в полицию, пришел мистер Фридман обговорить детали будущей сделки. Мы как раз находились в моем кабинете, пили чай и разговаривали о живописи: я подробно рассказал, что сейчас популярно в Париже и на что падки французы. В этот самый момент… Я до сих пор вспоминаю это со стыдом…

В кабинет ворвался Майкл. Он ногой распахнул дверь и облокотился о косяк. Его губы расплылись в ехидной улыбке. За его спиной маячил бледный старик-дворецкий, мистер Б.

– Майкл? – удивился я.

– Доброе утро, – заплетающимся языком сказал он и с большим усилием оторвался от косяка.

После этого мистер Фридман встал и, извинившись, хотел было уйти, но я попросил остаться, заверив, что сейчас все улажу и мы продолжим разговор.

Однако ничего уладить не получилось. Когда я попросил Майкла удалиться и привести себя в надлежащий вид, он хохотнул:

– А если не уйду? Может, я жажду наконец поговорить с вами, отец. К тому же тут приятная компания.

– Майкл, вы меня слышали. Я не буду повторять два раза. – Как же мне хотелось встряхнуть его и выставить за порог.

– Слышал-слышал, – будто передразнив меня, ответил тот.

От него пахло по́том, спиртным и незнакомыми духами. Резкий и дешевый цветочный запах ударил мне в нос, когда я подошел к нему, чтобы все-таки попытаться вывести из кабинета.

– Иди к себе, мальчишка. Сейчас же! – прошипел я ему на ухо, с трудом владея собой.

– Как скажешь, папенька. Приятно было повидаться, мистер… как вас там?

Слегка пошатываясь, Майкл направился к выходу из кабинета. Я же повернулся к гостю, попытался сгладить безобразное впечатление, которое составил о себе мой непутевый сын.

– Простите, мистер Фридман, это небольшое недоразумение… Майкл, он… – Я замялся, к тому же никак не мог найти платок во внутреннем кармане пиджака, чтобы промокнуть вспотевший лоб.

В этот самый момент, как проклятый бурский партизан-фермер [28] 28
  Вторая англо-бурская война (1899–1902) – конфликт между Великобританией и двумя бурскими республиками в Южной Африке – Трансваалем и Оранжевым Свободным Государством. С 1900 по 1902 г. буры вели партизанскую войну. В британских газетах буров описывали как дикарей, злодеев и жестоких рабовладельцев.


[Закрыть] , он – родной мальчишка – ударил в спину. Поднял знамя бунта в моем собственном доме и громко, с гордостью произнес:

– С сегодняшней ночи я мужчина.

После этого он разразился пьяным смехом и захлопнул дверь, а я начал жалеть, что не могу провалиться сквозь землю. Встречу с клиентом пришлось отменить: ни мистер Фридман, ни я не горели желанием продолжить говорить о живописи».