Текст книги ""Фантастика 2026-197". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"
Автор книги: Алексей Евтушенко
Соавторы: Регина Грез,Клим Руднев,Татьяна Ван
Жанры:
Боевая фантастика
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 234 (всего у книги 287 страниц)
Глава седьмая
– Первый, Первый, я Седьмой. Меня подбили. Приём!
– Седьмой, я Первый, – прозвучал в наушниках голос полкового радиста. – Где именно? Приём.
– Над Морским Чулеком. Домой не дотяну. Приём.
– Седьмой! – Максим узнал командира полка майора Телегина. – Какая у тебя высота? Приём.
– Четыреста метров. Отставить, уже триста шестьдесят. Приём.
– До Чалтыря сможешь дотянуть? Там ровное поле за нашими позициями, сядешь на «брюхо». Приём.
– Постараюсь. Приём.
– Тяни, Коля! Тяни, слышишь? Изо всех сил тяни! Мы сейчас туда радируем, чтобы тебя приняли. Как понял? Приём.
– Понял вас хорошо. Тяну. До связи.
Шасси не выпускались.
Видимо, снаряды немецких зениток повредили не только мотор и плоскости.
Хорошо, был запас высоты. Не бог весть что, но всё-таки четыреста метров – это четыреста метров. Ладно, триста шестьдесят.
Сражаясь буквально за каждый метр высоты, он пролетел над Танаисом и Недвиговкой.
Двести метров.
Взял левее, уходя от линии железной дороги.
Под крылом промелькнули Хопры и линии немецких окопов.
Машинально отметил артиллерийские позиции и скопление танков на западной окраине Мокрого Чалтыря.
Самолёт неумолимо снижался.
Мотор, чихнув раз, другой и третий, умер.
– Ну, Федя, – сквозь зубы прошептал Максим, вцепившись в ручку управления. – Давай, выноси, родимый. Я ведь тоже немец, хоть и наполовину.
Немецкий истребитель даже вздрогнул, словно изумившись фамильярности обращения.
А может быть, кто-то выстрелил снизу и попал.
Всё равно, кто. Не одному ему самолёты из стрелкового оружия сбивать…
Плевать, должен сесть.
Должен.
Меньше ста метров высота.
Чалтырь!
Мелькнули внизу наши окопы. Максим даже разглядел, поднятые к нему лица солдат.
Пятьдесят метров… сорок… тридцать… двадцать… десять… пять…
Выпустив закрылки и чуть задрав нос, «фридрих» плюхнулся брюхом на кочковатое поле.
Пропахал сотню с лишним метров, трясясь и подпрыгивая, словно припадочный и, наконец, потеряв скорость, уткнулся носом в невысокий холм и замер.
Уф, получилось!
Фонарь заклинило. Пришлось дёрнуть изо всех сил, и только после этого он со скрежетом откинулся.
Максим расстегнул ремни, выбрался на крыло. К самолёту бежала группа советских солдат. Человек пятнадцать.
Он подумал и остался на крыле.
Опять вспомнился фильм «В бой идут одни „старики“». Первый, тысяча девятьсот семьдесят третьего года, а затем и второй – две тысячи семьдесят третьего.
В обоих главный герой получил по морде от своих же.
– Дежавю какое-то, – пробормотал Максим. – Но я-то точно не в кино…
Солдаты подбежали, окружили самолёт. На их лицах было написано всё, что угодно, кроме доброжелательности.
– Здорово, славяне! – сказал он дружелюбно. – Я – свой. Кто у вас старший?
– Сейчас узнаешь, – пообещал высокий широкоплечий сержант и попытался ухватить Максима за ногу.
Не удалось, Максим быстро убрал ногу и отступил на шаг назад.
– Отставить, сержант! – произнёс жёстким командным голосом, расстегнул комбинезон и приспустил его с плеч, демонстрируя петлицы и награды. – Я – младший лейтенант Красной Армии Николай Свят. Лётчик. Пятьсот девяностый истребительный полк. Выполнял разведывательный полёт на вражеском самолёте и был сбит…
Договорить он не успел.
На крыло запрыгнули сразу трое красноармейцев и стащили его на землю.
Вырываться Максим нестал.
– Да вы хоть на форму посмотрите! – примирительно сказал он, осознавая, что в точности повторяет реплику Маэстро из фильма.
– Он ещё и форму нацепил, – зло сказал сержант, тоже повторяя киношную реплику, которая ещё даже не была написана. Затем широко, по-русски, размахнулся и ударил.
А вот дальше всё пошло немного не по сценарию.
Максим пригнулся.
Кулак сержанта пролетел мимо и врезался в лоб солдату, который стоял рядом.
– Эй! – вскричал солдат, делая шаг назад. – Ты охренел⁈
– Ах ты, сука, – сказал сержант. – Увёртливый, гад. Ну-ка, ребята, держите его. Сейчас я…
Крепкие руки ухватили Максима со всех сторон.
Вот, чёрт, подумал он. Кажется, без мордобоя не обойдётся.
– Прекратить! – послышался сзади властный голос.
Его отпустили.
Максим обернулся. Широко шагая, к самолёту спешил какой-то капитан в запылённых сапогах и расстёгнутом ватнике поверх гимнастёрки. Из-под фуражки капитана залихватски выбивался русый чуб.
– Отставить, товарищи красноармейцы, – повторил капитан, подходя ближе. – Это наш. Только что звонили из штаба. Ты как, лейтенант, – обратился он к Максиму, – живой? Не сильно тебя мои орлы помяли?
– Обошлось, – сказал Максим. – К орлам претензий не имею. Хотя красноармейцу, если у него нет прямого приказа, неплохо сначала думать, а потом уже кулаками махать.
Красноармейцы, отступив от Максима, переминались с ноги на ногу, отводя глаза.
– Кто ж знал, – пробормотал сержант. – Вы это… извините, товарищ младший лейтенант. Погорячились. Тут над нами летала недавно одна сволочь. Вот мы и… – он умолк.
– Ничего, бывает, – сказал Максим.
Они капитаном Самохиным, который командовал ротой, держащей оборону на этом участке, прошли в его блиндаж, сели за грубо сколоченный дощатый стол.
– Машина от нас в медсанбат будет через час, – сообщил капитан. – Раненых повезёт. Потом в Ростов пойдёт, в госпиталь. Оттуда до своей Кулешовки уже сам доберёшься. Мы туда уже сообщили, что с тобой всё в порядке.
– Доберусь, – согласился Максим. – Спасибо.
Он с нарастающим интересом наблюдал, как Самохин ставит на стол две алюминиевые кружки, нарезает хлеб, и луковицу, открывает банку с тушенкой. Ставит соль и котелок с водой, кладёт флягу.
Всё повторялось почти в точности как в фильме.
– КИР, – позвал он.
– Здесь.
– У тебя есть какие-нибудь сведения о том, как создавался сценарий фильма «В бой идут одни 'старики»? Первого, тысяча девятьсот семьдесят третьего года.
– Хочешь узнать, на реальной ли основе он написан? – догадался КИР.
– Да.
– Какие-то эпизоды – на реальной, какие-то выдуманы. Как и почти всегда в художественном произведении такого рода. А что?
– Больно много совпадений с реальностью. Даже как-то не по себе.
– Это говорит только об одном, – сказал КИР.
– Только не говори, что мы в какой-то виртуальной реальности и всё вокруг – одна иллюзия, – пошутил Максим.
– Не скажу, – серьёзно ответил КИР. – Потому что это не так. Мы с тобой в самой настоящей реальности. Просто в другом времени. А совпадения говорят о том, что фильм Леонида Быкова вышел гениальным. А с гениальными художественными произведениями так часто и бывает. Автор думает, что придумал эпизод, а оказалось, что всё было на самом деле. Или наоборот. Автор придумал, написал или снял, а потом всё в точности повторилось.
– Ну что, авиация, – произнёс капитан, разливая по кружкам из фляги. – Давай, за победу. Это чистый, учти.
– Будем жить, пехота, – ответил Максим словами Маэстро.
Чокнулись, выпили.
В отличие от Маэстро в фильме Максим всё-таки запил спирт водой. Уж больно крепок был, зараза.
На свой аэродром в Кулешовку он добрался ближе к вечеру и тут же отправился докладывать командиру полка. Показал на карте то, что разглядел над немецкими позициями. Рассказал, как сбили, как сел на «брюхо», как его встретили.
– Не досталось там тебе сгоряча? – поинтересовался Телегин.
– Обошлось. Но был близок, – усмехнулся Максим. – Товарищи красноармейцы готовы были мневломить от души. Командир роты вовремя вмешался. Оказал гостеприимство.
– Да я уж чую, – улыбнулся Телегин. – Водочкой от тебя попахивает.
– Ну что вы, товарищ майор, – сказал Максим, – какая водка? Чистейший спирт.
Телегин рассмеялся.
– Спирт так спирт, – согласился командир полка. – Главное, чтобы на пользу. Выступать-то ты готов? Люди ждут.
– Готов, товарищ майор. Выступим – не побоимся.
Концерт был назначен на семь часов вечера в помещении сельского клуба Кулешовки.
Максим почему-то думал, что всё будет гораздо скромнее. Соберутся лётчики и механики полка, да и то не все, и он им споёт. Час – максимум.
Оказалось, что слух о концерте облетел всю Кулешовку, и теперь зал клуба был забит под завязку. Люди даже сидели в проходах на дополнительных стульях! И это были большей частью не военные, а местные, гражданские, жители Кулешовки: женщины всех возрастов, подростки, даже старики и старухи, которые захотели и смогли дойти до клуба.
Многие, включая женщин, курили. Вентиляция не справлялась, и табачный дым, подобно полосам тумана, висел в зале.
На сцену в идеально выглаженной форме и начищенных, без единого пятнышка сапогах, вышел старший лейтенант Игорь Никаноров, с которым Максим договорился, что тот возьмёт на себя нехитрые обязанности конферансье.
– Добрый вечер, товарищи! – провозгласил Игорь.
Никакого микрофона, конечно, не было. Зал притих.
Хорошо хоть акустика неплохая, подумал Максим. Или, точнее сказать, не самая плохая.
– Товарищи! – продолжил Игорь. – Сегодня мой друг и боевой товарищ Николай Свят споёт вам под гитару песни известных советских и русских композиторов, а также свои. Он прекрасно играет и поёт, можете мне поверить, я слышал. Попрошу вас об одном – не курите, пожалуйста, во время концерта. Тяжело петь в прокуренном воздухе, когда нет микрофона. Прямо сейчас загасите ваши папиросы и самокрутки. Вот так, молодцы… Товарищ, товарищ в шестом ряду! Да, вы, в кепке, загасите, пожалуйста, папиросу!
– А ты мне не указ! – раздался голос крепко выпившего человека из шестого ряда. – Где хочу, там и курю.
– Васька! – вмешался резкий женский голос. – А ну быстро загасил папиросу, пьянь такая! Или я тебя сейчас самого за яйца из зала выведу. Залил глаза и строит из себя. Перед людьми стыдно!
В зале засмеялись.
– Да ладно, ладно, Танюха, ты чего, – пробормотал Васька. – Это ж я так… Всё, всё, загасил.
– Итак, товарищи, – продолжил Никаноров. – Выступает младший лейтенант Николай Свят! Просим.
Он обернулся к кулисам и захлопал в ладоши.
Зал подхватил.
Максим вышел на авансцену с гитарой в руке.
Игорь Никаноров чуть поклонился и ушёл за кулисы.
– Первая песня называется «Туман, туман», – объявил Максим.
Взял аккорд и запел.
Максим рассчитывал на час выступления. Плюс-минус пять минут. Но прошёл уже час десять, а зал его не отпускал.
После каждой песни взрывался громом аплодисментов, криками «браво!» и требовал ещё и ещё.
– Ты слышишь, что творится? – мысленно обратился к КИРу Максим, отойдя к установленному на сцене столику, чтобы попить воды.
– Соскучились люди по культурной жизни, – ответил КИР. – Пой, деваться некуда.
– У меня песни скоро кончатся!
– Ничего, у меня не кончатся, подскажу.
– И голос сядет.
– А ты не надрывайся, пой спокойно. Но с душой. Кстати, хорошо звучите. И ты, и гитара.
– Охохо, – сказал Максим. Поставил стакан на стол и снова пошёл на авансцену.
Вышел, демонстративно посмотрел на часы.
– Товарищи! – обратился к залу. – Спасибо вам громадное за внимание, но прошу учесть, что я не профессиональный артист. Поэтому ещё две песни и на этом всё. Договорились?
– Нет! – крикнули из зала. – Ещё хотим!
– Пойте, товарищ лейтенант! Пойте ещё!
– Браво! Бис!
– Будем считать, что договорились, – улыбнулся Максим. – Итак, предпоследняя песня. На слова русского украинского поэта Евгения Гребёнки.
Мужчина, исполняющий «женскую» песню – это было весьма необычно. Но красивый, звучный и мелодичный голос у Максима завораживал. А в зале сидело много женщин, и тема песни была им близка, как никогда. Поход, армия, ожидание, тайная влюблённость в красавца-военного…
Успех был полный. Казалось, потолок сельского клуба сейчас рухнет от бури аплодисментов.
Максим поклонился.
Две курносые девушки, похожие как сёстры, выбежали на сцену с разных концов, вручили ему два букета золотистых хризантем, чмокнули в обе щёки и быстро убежали.
– Спасибо, – ещё раз поклонился Максим. – Спасибо, товарищи. Тронут.
Он положил цветы на столик, вернулся к залу.
– Ну и финальная песня. «Песня шута» из пьесы Уильяма Шекспира «Двенадцатая ночь или Что угодно». Перевод Самуэля Маршака. Музыка Геннадия Жукова.
Он не знал, перевёл ли уже Маршак эти стихи.
Он знал, что до рождения русского поэта и барда Геннадия Жукова оставалось ещё почти четырнадцать лет.
Но почему бы и не спеть?
Всё равно проверить некому и незачем. А песня хорошая.
Ударил по струнам и начал.
Когда еще был я зелен и мал, —
Лей, ливень, всю ночь напролет! —
Любую проделку я шуткой считал,
А дождь себе льёт да льёт.
Зал, притихнув, слушал.
Я вырос, ничуть не набравшись ума, —
Лей, ливень, всю ночь напролет! —
На ключ от бродяг запирают дома,
А дождь себе льёт да льёт.
Потом я, как все, обзавелся женой. —
Лей, ливень, всю ночь напролет! —
Ей было не сытно, не сухо со мной,
А дождь себе льёт да льёт.
Хоть годы меня уложили в постель, —
Лей, ливень, всю ночь напролет! —
Из старого дурня не выбьете хмель,
А дождик всё льёт да льёт.
Пусть мир существует бог весть как давно, —
Чтоб дождь его мог поливать, —
Не все ли равно? Представленье дано,
И завтра начнется опять!
Под шквал аплодисментов Максим постоял на авансцене, принял ещё три букета от восторженных женщин, затем поклонился и ушёл за кулисы.
– Браво! Браво! – услышал знакомый голос. – Браво, Коля! Всегда знал, что ты человек талантливый и разносторонний. Мои искренние аплодисменты и поздравления!
– Здравия желаю, товарищ комиссар госбезопасности третьего ранга! – широко улыбнулся Максим.
– Без чинов, Коля, – улыбнулся в ответ Михеев. – Ну, давай обнимемся, что ли.
Они крепко обнялись.
Максим подумал, что неожиданно соскучился по этому симпатичному мужественного человеку, с которым свела его военная судьба. Чувствовалась в товарище комиссаре настоящая убеждённость в правоте дела, которому он служил и твёрдая вера не только в грядущую победу, но и торжество коммунизма. Но кроме этого, он обладал живым умом и даже каким-то детским любопытством ко всему интересному и новому.
– Рад тебя видеть, – искренне сказал Максим, отстранившись. – Выглядишь неплохо. Как нога?
– Подлечили. Но не до конца. Пока, вон, с палочкой ходить приходится, словно какому-нибудь старику, – он кивнул на стоящую рядом у стенки трость. – Ну, ничего, эскулапы обещают, что через месяц-два буду в футбол играть. Хотя какой сейчас футбол… Ты как? Наслышан о твоих подвигах. Снова летаешь?
– Летаю. Бью фашиста из всех видов бортового оружия.
– Не сомневался в тебе. Молодец. К Герою тебя представили за все сбитые, знаешь?
– Обещать – не значит жениться, – сказал Максим. – Вот когда дадут, тогда и отметим.
– Ну, отметить нам в любом случае есть что, – сказал Михеев. – Я ведь не просто так приехал.
– Догадываюсь, – опять улыбнулся Максим. – Вербовать будешь?
– Вербуют вражеских агентов и граждан чужой страны, чтобы работали на нас. Нет, просто сделаю тебе одно предложение.
– Предложение, от которого невозможно отказаться? – не удержался Максим.
– Можно и так сказать, – усмехнулся Михеев. – Хотя отказаться ты, конечно, сможешь. Как говорится, вольному воля, спасённому – рай.
– Люблю эту поговорку, – кивнул Максим. – Подтверждает наше природное право на свободу выбора.
– Рад, что ты это понимаешь. Свобода выбора есть всегда.
– Другое дело, чем за эту свободу приходится платить. Да?
– Ага, – подтвердил Михеев. – Так, ты свободен сейчас? Знаю, что свободен. Пошли ко мне, есть разговор.
Гостиниц в привычном понимании этого слова в Кулешовке не было. Поэтому товарищ комиссар госбезопасности третьего ранга, чьё звание соответствовало армейскому генерал-лейтенанту, занял домик для высокопоставленных гостей, который на подобный случай имелся при сельсовете. Ничего особенно, но по местным меркам шикарно: две комнаты, кухня и довольно чистый деревенский туалет на улице.
К домику от Дома культуры они подъехали на новенькой хотя уже и запылённой «эмке» Михеева, которой управлял молчаливый сержант госбезопасности (соответствует армейскому лейтенанту, отметил про себя Максим) лет сорока.
– Не люблю поезда, – сказал Михеев, когда они вышли из машины. – Из Ростова полетим на самолёте.
– Ты, вижу, не сомневаешься, что я соглашусь.
– Почти не сомневаюсь. Давай, проходи. Ваня, – обратился он к шофёру. – Собери нам на стол на скорую руку. Да, и водки не надо. Коньяк будем пить.
– Ого, – сказал Максим. – Охмуряете, товарищ комиссар госбезопасности третьего ранга?
– Охмуряю, товарищ лейтенант государственной безопасности.
– Что – вот так сразу через два звания[224] 224
Звание лейтенанта государственной безопасности в указанное время соответствовало армейскому капитану.
[Закрыть]?
– И это только начало, – усмехнулся Михеев и шутливо подтолкнул Максима в спину. – Проходи, давай, жрать охота – сил нет.
Глава восьмая
Коньяк пили из гранёных стаканов, что по нынешним обстоятельствам уже было роскошью.
Выпили по первой за встречу, закусили чёрным хлебом с салом, пока шофёр Михеева возился на кухне с ужином.
В очередной раз Максим подумал, что не скоро ещё наступит время, когда он сможет пить коньяк из правильных бокалов и правильно его закусывать. Да и наступит ли вообще? Он на войне и убить его могут в любую минуту. Несмотря на все знания, умения и защиту.
Ну что ж, убьют, значит, такая его судьба. Погибнуть за Родину на этой страшной войне. А вовсе не полететь к звёздам, как он мечтал. Те сотни тысяч советских солдат и командиров, которые погибли в «киевском котле», а до этого в других котлах, при отступлении и в контратаках, те миллионы, которым погибнуть ещё предстоит – многие из них тоже мечтали о чём-то другом. Но пришлось встать на защиту социалистического Отечества и погибнуть.
Чем он лучше?
Но коньяк при этом всё равно лучше пить из правильных бокалов.
– Помнишь нашу первую встречу? – спросил комиссар государственной безопасности. – Там, на берегу речки Псёл, когда ты кабана завалил?
– Конечно, – ответил Максим. – Ты тогда мне проверку слуха, памяти и ночного зрения устроил.
– Да. И ты эту проверку прошёл на ять. Блестяще прошёл, можно сказать, выше всяких похвал. Ты мне нужен, Коля, – продолжил Михеев после того, как традиционно выпили по второй – за победу. – Как раз для того, чтобы нашу победу приблизить.
– Ого, – сказал Максим. – Вот прямо так?
– Прямо так. Меня переводят в Москву, в Управление Особых отделов при НКВД СССР. Слыхал о таком?
– Краем уха.
Михеев рассказал, что незадолго до войны возглавлял третье Управления НКО СССР:
– Это военная контрразведка, её передавали из состава НКВД в Наркомат обороны. Теперь вернули обратно. Пока из окружения выходил, а потом лечился, мою должность начальника Особого отдела НКВД Юго-Западного фронта уже заняли. Но предложили другую. Первым заместителем товарища Абакумова[225] 225
Абакумов Виктор Семёнович – Заместитель народного комиссара обороны, начальник Управления особых отделов НКВД.
[Закрыть]. Абакумова, надеюсь, знаешь?
– Кто ж не знает товарищи Абакумова, – сказал Максим. – Заместитель Лаврентия Павловича, как-никак. А кто такой Лаврентий Павлович Берия, знают все.
Максим не наводил специальных справок у КИРа. Он понимал, что сам факт, что Михеев выжил, многое изменил и ещё изменит в истории НКВД и даже всей Великой Отечественной войны. Уж больно значимую должность занимал товарищ комиссар госбезопасности третьего ранга.
Причём занимал, что называется, по делу и по праву.
Такими людьми руководство страны не разбрасывается. Да что там не разбрасывается, – оно их активно ищет и проверяет в деле, ставя на эти самые должности.
Да, конечно, присутствует и кумовство и масса других факторов, в том числе и случайных, но основной – это как человек справляется с порученным делом. Не с точки зрения его подчинённых, а с точки зрения высокого руководства. Не любого, а высокого руководства этого времени и этой страны. То бишь СССР.
В первую очередь, разумеется, товарища Сталина.
Как бы то ни было, Михеев со своим делом, судя по всему, справлялся. Максим помог ему выжить, и теперь товарищ комиссар государственной безопасности третьего ранга был готов это дело продолжить. Со свойственным ему умом и энергией.
Правда, один вопрос был Максиму интересен. Точнее, несколько, но этот в особенности. Потому что он непосредственно касался настоящих и будущих отношений Михеева и Абакумова.
– Правильно, – сказал Михеев и разлил по третьей. – А товарищ Берия, как ты понимаешь, шутить не любит. Да и товарищ Абакумов тоже. – Иван! – крикнул, обернувшись к кухне. – Ты там долго возиться будешь?
– Две минуты, Анатолий Николаевич! – послышался голос сержанта госбезопасности. – Уже почти всё.
– Толя, извини, я в туалет выскочу? – спросил Максим.
– Нашёл, за что извиняться. Во дворе.
– Я быстро.
– КИР, – позвал Максим, выйдя из дома.
– Здесь.
– Какое сейчас звание у Виктора Семёновича Абакумова?
– Комиссар государственной безопасности третьего ранга, – ответил КИР.
– То есть, по званию он равен Михееву? Генерал-лейтенант?
– Получается так.
– А кто был замом Абакумова по твоим данным в это время?
– Соломон Рафаилович Мильштейн. Тоже комиссар госбезопасности третьего ранга, если интересно. Арестован в июле пятьдесят третьего, расстрелян в январе пятьдесят пятого. Не реабилитирован.
– Спасибо.
– Не за что, обращайся.
Это была интересная информация. Даже очень интересная. Получается, Берия специально ставил первым замом Абакумова человека, равного тому по званию. В качестве не только серьёзной поддержки, но и некоторого противовеса. Только на этот раз вместо Мильштейна этим человеком стал Михеев. Что ж, посмотрим, что из этого получится.
Максим вернулся в дом.
На столе уже дымился котелок с гречневой кашей, в которую шофёр Михеева щедро добавил тушёнки.
– Ну, давай, – сказал Михеев, поднимая стакан. – За наше плодотворное сотрудничество.
Возразить было нечего.
Выпили и накинулись на еду. После того, как голод был утолён, шофёр принёс чай, и они продолжили разговор.
– Смотри, – говорил Михеев. – Моя задача не просто тебя уговорить сменить военную профессию на профессию чекиста, потому что так нужно мне. Нет, ты должен понять, что это нужно, в первую очередь, тебе.
– Ну-ка, ну-ка, попробуй, – усмехнулся Максим.
– Тут и пробовать нечего, – усмехнулся в ответ Михеев. – Первую проверку ты давно прошёл. Вот тебе вторая. Фильм «Чапаев» помнишь?
– Кто ж не помнит.
– Тогда ответь. Где должен быть чекист, особист, если он находится на войне, в боевой части, и эта часть наступает?
– Впереди на лихом коне у нас командир, – чуть подумав, начал рассуждать Максим. – В гуще боя, среди красноармейцев – комиссар, политрук. Его задача – вдохновлять и морально поддерживать людей. А чекист… Чекист, пожалуй, должен быть чуть позади. Лезть в самое пекло ему ни к чему, а вот пресекать действия трусов, паникёров и предателей он должен. То же самое, к слову, и в обороне, и в отступлении. Но, – Максим поднял палец. – Если подумать, хороший чекист, в нашем случае особист, должен успевать везде, если этого требует обстановка и к тому же быть универсальным солдатом.
– Как ты сказал? – в голосе Михеева послышался неподдельный интерес. Он даже наклонился вперёд, поставив локти на стол.
– Успевать везде и быть универсальным солдатом, – повторил Максим. – И таким же универсальным командиром и политруком. То есть, он должен знать и уметь всё, что знает и умеет хороший солдат, хороший пехотный командир и хороший политрук. И при случае смочь их заменить.
– Прямо мысли мои читаешь, – сказал Михеев. – Но почему именно пехотный командир?
– Потому что хороший пехотный командир – это уже потенциальный универсал. Истребитель в небо он, конечно, не поднимет и за штурвал боевого крейсера не встанет, здесь очень специальные навыки нужны. Но открыть, если надо, огонь из пушки, сесть за рычаги танка, поставить или, наоборот, обезвредить мину – должен уметь. При небольшой дополнительной подготовке.
– И всё-таки, – не отставал Михеев. – Почему именно пехота универсальна?
– Ну, это понятно. Потому что пехота в конечном результате решает исход войны. Она занимает и контролирует необходимую территорию. Не танки, не авиация, не артиллерия, не кавалерия и не флот. Пехота. Что не отменяет значимость всех перечисленных родов войск.
– Отлично, – сказал Михеев, откидываясь на спинку стула. – Повторим для закрепления. Значит, хороший чекист должен быть универсальным солдатом и командиром. Так?
– Так, – подтвердил Максим. – А идеальный чекист – вообще универсалом. То есть, он должен быть хорошим психологом и уметь руководить людьми. Быть широко и глубоко образован. Знать языки, разбираться в искусстве и литературе, быть в курсе передовых достижений науки и инженерного дела. Понимать все тонкости политики и международной обстановки. И при этом продолжать любить людей. В первую очередь, конечно же, советских людей.
– А в мировом масштабе? – с улыбкой осведомился Михеев.
– Только тех, кто готов любить нас, – твёрдо ответил Максим. – Мы не можем помочь всем униженным и оскорблённым.
– Так-так, это уже политика. А кому, по-твоему, мы должны помогать?
– Тем, кто хочет помочь себе сам, а затем готов отплатить добром за добро. Никакой перманентной революции, никакого троцкизма, партия уже осудила подобный подход и, считаю, правильно сделала. Мы должны работать сначала на победу, а после неё на благо нашей Родины и наших советских людей. Всё остальное – по возможности.
– Я рад, что не ошибся, – сказал Михеев. – Ты уже почти готовый чекист-универсал. Всё, как ты только что говорил, – он принялся загибать пальцы. – Образование и политическая грамотность – на уровне. Умён, начитан, образован не хуже какого-нибудь, прости господи, интеллигента, но при этом твёрд в своих коммунистических убеждениях. Лётчик-истребитель и очень хороший лётчик-истребитель. Из лучших. Фронтовой разведчик-диверсант. Тоже из лучших, я наводил справки. Немецким владеешь, как родным. В людях разбираешься. Даже, вон, отлично поёшь и на музыкальных инструментах играешь. Актёрские задатки в тебе тоже есть, как я вижу. Наконец, молод, силён, храбр и самоотвержен. Видишь в темноте и слышишь, как кошка. Отличная реакция и феноменальная память. Людей любишь и ценишь, в чём я лично убедился, когда мы выходили из окружения. Что ещё нужно? Соглашайся, Коля. Это лучшая работа для таких людей, как мы.
В Москву вылетели на следующий день.
Оказалось, что товарищ комиссар госбезопасности заранее позаботился обо всём, и с документами о переводе младшего лейтенанта Николая Ивановича Свята в структуру НКВД никаких проблем не возникло.
Максим собрал вещи, попрощался с боевыми товарищами сначала в Кулешовке, затем в Новочеркасске, куда они домчались на «эмке» Михеева, и они отправились на Ростовский аэродром, где уже ждал пассажирский Ли-2.
Летели вдвоём (шофёр Михеева погнал «эмку» в Москву, пообещав, что приедет уже завтра). Самолёт был полон военными и гражданскими, направлявшимися в Москву по своим неотложным делам.
Отнесли шинели и гитару в гардеробное отделение, вещи сунули под сиденья, пристегнулись. Заработали двигатели. Ли-2 вырулил на взлётную, остановился. За квадратным иллюминатором виднелась пожухлая осенняя трава, какие-то низкие аэродромные постройки; трепыхалась на высоком шесте красно-белая полосатая «колбаса», указывая направление ветра. По небу бежали низкие плотные облака, обещая скорую непогоду.
Ну, с Богом, подумал Максим.
Двигатели взревели. Самолёт тронулся с места и побежал, набирая скорость. Набрав, оторвался от земли и стал карабкаться в высоту. Вскоре он прошил облака и, весь залитый солнцем, поплыл над бесконечным облачным морем в сторону Москвы.
Полёт занял четыре часа.
Всё это время Максим благополучно проспал в кресле, компенсируя фронтовой недосып, и открыл глаза только тогда, когда Ли-2 коснулся колёсами бетона взлётно-посадочной полосы Центрального аэродрома имени М. В. Фрунзе на Ходынке в Москве.
Темнело. Начался мелкий дождь. В квадратном иллюминаторе ничего интересного видно не было.
Они дождались остановки самолёта и трапа, взяли вещи и вышли вместе с остальными пассажирами. Кто-то из них отправился к зданию аэропорта неподалёку пешком. Кого-то прямо здесь, на лётном поле, ждали машины.
Ждала машина и товарища комиссара госбезопасности – чёрный, блестящий под дождём четырёхдверный американский седан Dodge D8 тысяча девятьсот тридцать восьмого года выпуска.
Хорош агрегат, присвистнул про себя Максим. По-генеральски встречают. Впрочем, ничего удивительного – товарищ Михеев Анатолий Николаевич и есть целый генерал-лейтенант.
Сели, поехали.
– Забыл сообщить, – сказал Михеев. – Ты спал, будить не хотелось. Будешь жить в командирском общежитии при Военной академии имени товарища Сталина. Это в Лефортово, 1-й Краснокурсантский проезд. Там тебе целую комнату на одного выделили. Цени.
– Ценю. А почему там?
– Потому что наше общежитие переполнено, по пять-шесть человек в комнатах живёт. А мне нужно, чтобы о тебе знало как можно меньше народа.
– Даже чекистов?
– Даже чекистов.
– Так мне что же, и знакомств заводить нельзя, бирюком держаться?
– Можно. Но вот о своей работе распространяться не след. Чекист и чекист, служу на Лубянке, она же бывшая Никольская, а нынче площадь Дзержинского. Бывал в Москве раньше?
– Не приходилось, – пришлось соврать Максиму.
– Ничего, освоишься. Запомни главное: от твоего общежития до станции метро Бауманская пятнадцать минут быстрого хода. Двадцать, если не торопиться. Можно на трамвае три остановки проехать. От Бауманской едешь до площади Революции. Это семь минут. Десять, если с запасом. Оттуда до площади Дзержинского минут пять-семь пешком. Итого: полчаса. Для Москвы это не время.
– Полчаса – сорок минут, – въедливо заметил Максим.
– Это для разгильдяев сорок минут, – отрезал Михеев. – А для дисциплинированных людей – полчаса. Ладно, тридцать пять минут максимум. Деньги есть у тебя?
– Есть, – похлопал по карману Максим.
– А, чёрт, отставить, деньги тебе сейчас не помогут, Москва на осадном положении, продовольствие только по карточкам продают, а карточки раньше завтрашнего дня ты не получишь.
– А рынки? – спросил Максим, вспомнив Ростов.
– Негоже чекисту с рынка харчеваться, спекулянтам кровное отдавать, – жёстко сказал Михеев.
– Ну, иногда, думаю, можно, – миролюбиво заметил Максим. – В исключительном, так сказать, случае.
– Иногда можно и в окно вместо дверей попасть. В любом случае закрыто уже всё, на рынок с утра надо. Что же делать…
– Да не переживайте, товарищ комиссар, – сказал Максим. – Перекантуюсь как-нибудь, не впервой.
– Разрешите сказать, товарищ комиссар? – подал голос шофёр.
– Говори.
– В нашей столовой на Лубянке можно поужинать. Она до восьми вечера, а сейчас только девятнадцать часов. Поужинаем, а потом я всех отвезу, куда надо.
– Спасибо, – сказал Михеев. – Как это я сразу не догадался… Что значит фронт, отвык. Правильное решение.
В той, другой своей жизни, отстоящей на полтора века вперёд, Максим жил в Москве. Жил, когда учился в Бауманке, и потом часто бывал по разным делам. Теперь он смотрел в окно машины, стараясь разглядеть знакомые улицы и дома. Получалось примерно как в Ростове. Что-то узнавал, что-то – нет.
