Текст книги ""Фантастика 2026-197". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

Соавторы: Регина Грез,Клим Руднев,Татьяна Ван
сообщить о нарушении

Текущая страница: 173 (всего у книги 287 страниц)

13

Женя бежала по Благовещенскому мосту на другую сторону Невы. Ее волосы играючи подхватывал питерский ветер, а в голове настойчиво звенела мысль: «Мне нужно взглянуть на картину, спрятанную под черной тканью».

Она нигде не задерживалась, поэтому уже к четырем часам была у дома Киры. Как только переступила порог, продолжила думать, как ей попасть в комнату Полины. Все остальные проблемы ушли на второй план.

– Вот же балда! – Женя хлопнула себя по лбу, заметив стойку с ключами. Небольшое деревце стояло на тумбочке возле зеркала в прихожей. На одной из веток висел небольшой ключик.

Видимо, Полина никак не думала, что Женя будет искать ключи от ее комнаты, поэтому оставила их на привычном месте.

«Но какой тогда смысл запирать дверь?»

Схватив маленький ключик, Женя отворила дверь и без всякого смущения прошла внутрь. Полина оставила балкон приоткрытым, поэтому помещение наполняли бесконечный шум машин и крик чаек.

Мольберт из комнаты Киры стоял возле кровати Полины. Холст, как и накануне, был укрыт черной тканью. Женя резко сдернула ненавистный покров и с вызовом взглянула на картину.

Стоило холсту показать личину, Женя будто онемела и оглохла одновременно. Она не дыша пристально рассматривала то, что уже не единожды видела во сне. Сюрреалистичные глаза двуполого человека.

Женю затошнило, в ушах зазвенело, голова пошла кругом. Она хотела было сглотнуть слюну, но ничего не вышло. Горло будто залили горячим воском.

Женя быстро задышала, но и это не помогло. Становилось хуже.

Прижав правую руку ко рту и не обращая внимания на препятствия, она выбежала из комнаты Полины. Рвотные позывы стиснули горло, на глаза навернулись слезы, тело задрожало, как при лихорадке.

Женя забежала в туалет. Как только она нагнулась над унитазом, из нее вышли остатки непереваренной еды, а следом желудочный сок. Ее тошнило не меньше пяти минут.

Вскоре, вконец обессилев, она села на холодный кафель. Перед глазами все плыло, тело била крупная дрожь. Женя опустила голову на ободок унитаза, чувствуя, что не сможет встать без чьей-либо помощи.

Снова затошнило. Она пару раз выплюнула кровавую слюну, смешанную со слезами и желчью. Волосы неприятно липли к влажному лицу. Нестерпимо воняло.

Ей никогда не было так плохо, как сейчас.

Позже Женя вспоминала этот случай с содроганием. Она считала его началом цепочки страшных событий, которые изменили как ее жизнь, так и жизни ее близких.

А виноват во всех мыслимых и немыслимых несчастьях был человек, скрывающийся под псевдонимом Скарабей, – автор «Дьявольских глаз».

Часть II

Художник рисует не то, что видит, а то, что чувствует.

Пабло Пикассо

Глава первая1

– Господи! Что ты тут делаешь?! – воскликнула Полина.

Она стояла в коридоре и испуганно глядела на Женю, которая положила голову на ободок унитаза и спала. В руках Полина держала два полиэтиленовых пакета с продуктами. Недолго думая о сохранности содержимого, она уронила сумки на пол и склонилась над Женей.

– Женёк, ты чего? Да ты вся горишь!

– Мне стало плохо… – просипела Женя. – Вдруг… ни с того ни с сего…

– Давай, вставай. Так окоченеть можно.

Миниатюрная Полина помогла Жене подняться и повела ее в комнату Киры мимо своей с распахнутой настежь дверью, хотя такого быть не могло.

– И как давно ты сидела на полу в туалете?

– А сколько сейчас времени?

– Восьмой час.

Полина уложила Женю на разложенный диван.

– Пару часов.

– Что произошло? Ты отравилась? Надо срочно вызвать врача. – Полина встала с кровати и быстрым шагом направилась в коридор, где, по-видимому, оставила сумку с телефоном. Но вместо звонка в скорую Женя услышала напряженный голос. – Зачем ты заходила в мою комнату?! Ты что-то искала?

Женя подняла на нее уставший, напуганный и полный стыда взгляд.

– Они мне уже снились. Два раза. Когда я ждала тебя на лестничной клетке и этой ночью.

Они.

Голос дрожал. Руки сминали одеяло.

Вздохнув, Полина провела ладонью по лицу, а после медленно подошла к Жене. Стало ясно, что она все поняла без уточнений. Знала, кто такие они.

– Сейчас тебе нужно поспать. Завтра утром я попробую объяснить, что с тобой произошло.

– Я хочу разобраться сейчас, – заплетающимся от усталости языком ответила Женя.

– Завтра. А сейчас добрых снов. – Полина заботливо подоткнула одеяло.

Она знала, что Женю лихорадит. Как знала и то, что обычные лекарства вроде аспирина или парацетамола от этой лихорадки не спасут: дрожь и повышенную температуру вызвала не болезнь или отравление, а то, о чем человеку в здравом уме говорить не подобает.

Когда Полина вышла из комнаты и тихо закрыла за собой дверь, Женя уже спала, но ее лицо по-прежнему было мертвенно-бледным. Несмотря на внутренний жар, кровь оставалась холоднее льда.

Если бы Женя не спала, она бы обязательно отметила очередной необъяснимый дуализм.

Девушка спокойно дышала, словно прилегла отдохнуть после обычного трудового дня. А в это время в соседней комнате Полина уже прикрыла картину и, сидя на краю кровати, думала о том, как объяснить младшей сестре Киры необъяснимое.

2

Женя проснулась посреди ночи от истошных безостановочных воплей чаек. Птицы в безумии летали над домом и громко хлопали крыльями, хотя такое поведение было им совсем не свойственно. По крайней мере, днем она ничего подобного не замечала.

Поморщившись, перевернулась с одного бока на другой и попыталась закрыть руками уши. Казалось, еще чуть-чуть, и адские вопли в клочья разорвут и барабанные перепонки, и сам мозг. Даже тяжесть в теле после лихорадки не была так плоха, как творящееся за окном.

Руки, закрывавшие уши, ситуацию не спасли – птиц все равно было слышно. Тогда Женя встала с кровати и, шатаясь, побрела к окну, чтобы закрыть его.

«Уж лучше умереть от духоты, чем от воплей».

Сделав это, она вернулась в постель с единственным желанием: уснуть как можно скорее. Но неожиданно захотелось есть, желудок свело невыносимой болью. Сложившись пополам, Женя снова попыталась провалиться в сон, но ничего не вышло.

В очередной раз поднявшись, она тихо вышла из комнаты. Не включая свет, залезла в холодильник. Нашла жаркое, достала ложку и, не садясь за стол, начала есть картофель с мясом холодными прямо из кастрюли. Не разбирая вкуса и цвета. Она стояла при свете холодильника и заглатывала еду, толком не жуя ее.

«Я бы мамонта съела, если бы нашла его в холодильнике», – вдруг подумала Женя. Еда проваливалась, как в черную дыру. Женя не могла насытиться, как ни пыталась. Даже два стакана воды не помогли утолить волчий голод.

Доев порцию жаркого, она вымыла ложку под холодной струей воды и убрала ее на место. И только сейчас вспомнила об ужасе, который испытала прошедшим вечером. Ей захотелось сесть на пол и расплакаться. Но вместо этого она сильнее сомкнула губы и пошла обратно в комнату сестры, надеясь, что теперь-то, после еды, сможет забыться глубоким сном до самого утра.

Однако у ее уставшего и изнуренного организма были свои планы… Как бы Женя ни пыталась уснуть, у нее ничего не получалось. Тело ныло, прося об отдыхе, а мозг решил, что пришло время для активных дум.

Женя вспомнила о картине, которую увидела в комнате Полины. Стоило ее образу появиться в голове, как к горлу снова подступила тошнота. И пусть Полина обещала утром объяснить все странности, которые касаются холста, уже ночью Женя поняла, что должна выяснить, как эта работа оказалась у Киры. Сомнений в том, что это приобретение старшей сестры, у Жени не было. Полине такое не нужно.

В третий раз за ночь встав с кровати, Женя принялась рассматривать личные вещи Киры. Ее ничуть не смущало, что она роется в ее записях, документах.

«Что еще делать человеку, которому ничего не рассказывают, а он волнуется?»

Женя заглянула во всевозможные места, но ничего подозрительного не нашла. Обычная комната обычной девушки: кое-где валяются фантики от карамельных конфет (Кира любила их грызть, отчего часто ходила к стоматологу, чтобы залечивать образовавшиеся сколы); карандаши размером с ноготок, которые упали на пол и их так никто и не поднял; чеки и прочая мелочевка.

Начав ревизию в двадцать пять минут третьего, Женя закончила ее почти в четыре. Она обессиленно села на постель. Еще пару секунд назад думала, что утолит любопытство необычными находками, но вещи, которые ее окружали, ничем не выделялись.

Спать по-прежнему не хотелось, Женя уже начала думать о чтении, но тут вспомнила, что, когда в последний раз осматривала комнату, заметила: шкаф стоял от стены на приличном расстоянии. Был большой зазор.

Очередная волна любопытства накрыла Женю с головой. Она подошла к стене и не смогла сдержать восторженный вздох. Между стеной и задней дверцей шкафа был втиснут подозрительно большой сверток, габаритами похожий на картину. Его завернули в голубой прочный пакет, похожий на те, в которые упаковывали посылки на почте.

Когда Женя начала вытаскивать картину (а она уже не сомневалась, что это именно картина), с удивлением поняла, что перед ней и есть пакет для отправки посылок. Бледно-голубой, с наклеенными марками и слегка порванным по неосторожности уголком. Она сперва нахмурилась, а потом внутри все перевернулось, сердце заколотилось сильнее, спина покрылась мурашками.

Женя вытаскивала картину, глядя на нее сосредоточено, жутко паникуя при этом. Она чувствовала неладное, хотя предпосылок к этому не было. Только внутренний голос, подгоняемый интуицией, кричал: «Остановись, не смотри».

Если несколько минут назад она рылась в вещах сестры с маниакальной быстротой, то сейчас медленно и аккуратно доставала то, что нашла по чистой случайности. Женя до дрожи в руках боялась столкнуться лицом к лицу с правдой, о которой даже не подозревала, даже представить не могла – какова она, эта самая правда. Сердцебиение учащалось.

Когда Женя вытащила сверток полностью, тут же закрыла глаза и глухо выдохнула.

На посылке значилось:

От кого: Кац Е. А.

г. Камск, ул. Федосеевская, д. 35, кв. 7.

Кому: Кац К. А.

г. Санкт-Петербург, просп. Народного Ополчения, д. 21, кв. N.

Ее собственная посылка!..

Внутри – картина, которую Женя нарисовала в качестве портфолио для поступления в Академию художеств. Вроде ничего необычного – упаковка вскрыта. Значит, картину показывали комиссии. И все же тревожные мысли липким вьюном продолжали стискивать голову.

Женя трясущимися руками вытащила портрет сестры.

То, что она увидела на лицевой части, убило ее.

Резко перевернув холст, Женя и вовсе едва не лишилась чувств.

– Нет… нет… этого не может быть…

На обороте шариковой ручкой красивым почерком было выведено:

Зачислить.

Преподаватель: Родионов Ян Матвеевич

Женя вновь развернула холст передней частью. Опустила взгляд вниз. И во второй раз прочитала подпись к работе:

К. Кац

Год назад, когда Женя в диких воодушевлении и нетерпении закончила работу, она забыла поставить свою подпись. Кира ситуацию исправила. И исправила так, что поступила в Академию вместо младшей сестры.

Пазл начал складываться. Правда, в голове все еще витали вопросы: «Почему семь лет Кира говорила, что уже учится? Чего она хотела добиться своим враньем?» Зато отпадали другие. Теперь Женя понимала, почему сестра не приглашала ее и маму на вручение дипломов бакалавра, магистра; почему не присылала фотографии студенческой жизни. Все просто – до прошлого года никакой студенческой жизни и в помине не было.

– Нет, нет, нет…

Женя повторяла одно и то же слово несколько десятков раз, будто оно могло исправить ситуацию, отмотать время вспять, вернуть в прошлое.

Мышцы ослабли. Пошатнувшись и выпустив находку из рук, Женя попятилась к дивану. Когда она села и распахнула глаза, их защипало из-за непролитых слез. Ее снова затошнило, а руки задрожали. Время будто остановилось, мир замер. В нем существовали только Женя и написанная ею картина с подписью Киры в углу.

К горлу подступил комок горечи, а перед глазами Жени замелькали воспоминания: как она думала, что рисовать для поступления; как подбирала оттенки, кисточки; с каким воодушевлением принялась за работу; как разорвала первый эскиз и с каким наслаждением делала последний мазок.

Она рисовала портрет сестры днями и ночами, забывая о еде и воде.

Она мало гуляла, постоянно сидела в комнате и скрупулезно выводила каждую черточку на лице сестры. По памяти, не ища подсказок на многочисленных фотографиях, которые раньше распечатывала, чтобы постоянно держать на виду.

Женя помнила каждую мимическую морщинку на лице сестры, с легкостью могла воспроизвести ее задумчивый взгляд, хмурые брови, сияющую кожу и тонкие губы. Она помнила ее длинные волосы и как, размышляя, Кира всегда поправляла их.

И Женя слышала голос Киры, когда рисовала. Ее манеру речи, ее редкий смех и ее частый гнев.

Женина картина была полна самых разнообразных чувств и эмоций. Но больше всего – любовью. Безграничной и всеобъемлющей. Преданной и ничего не требующей взамен.

Смахнув две одинокие слезинки, Женя заглянула в пакет – на дне лежал запечатанный конверт из крафтовой бумаги. Она достала его, повертела в руках и открыла. Развернув сложенный пополам листочек, Женя начала читать то, что сама же и написала в прошлом году.

Кира, привет. Как у тебя дела? Все хорошо? Надеюсь, что да. Мы с тобой почти не общаемся, ты всегда занята на учебе и на работе… Если будет время, звони. Как тебе будет удобно – утром, днем, вечером. Я всегда на связи.

У меня все хорошо. Не знаю, почему пишу тебе это здесь, на листочке бумаги, хотя могу набрать сообщение в мессенджере. Там ты прочитаешь его намного быстрее. А еще там можно отправить смешную картинку или стикер, которые передадут эмоции. Моя одноклассница всегда обменивается смешными стикерами со своей старшей сестрой. Мы бы тоже так могли.

Прости. Пишу ерунду.

И пишу еще потому, что очень волнуюсь.

Как тебе моя картина? Я рисовала ее почти полгода. Могла закончить и раньше, но одиннадцатый класс… Сама понимаешь. Силы-то ладно. Силы можно восстановить энергетиком или чашкой крепкого кофе, но время… Время не восстанавливается. И это ужасно.

Поэтому я заканчивала твой портрет впопыхах. Когда увидела, что приемная комиссия Академии художеств перестанет принимать портфолио абитуриентов в середине июля, я так испугалась! Копии всех документов я уже отправила по электронной почте, аттестат приложила. Осталась вот картина. Она все решит. Потому что ЕГЭ я сдала на очень высокие баллы, в аттестате у меня одни пятерки. А еще золотая медаль, участие в олимпиадах, дискуссионных клубах… Кира, я сейчас сижу, пишу тебе это письмо, а у самой на глазах слезы. Я мечтала об Академии художеств всю свою жизнь. И сейчас моя мечта может исполниться! Представляешь, мы будем студентами одного учебного заведения! Это так волнительно…

Прости за кривой почерк. Пишу быстро, эмоции разрывают на части. Руки даже трясутся. Пару раз откладывала ручку и ходила по комнате, чтобы успокоиться. Но успокоиться не получается! Потому что я впервые, глядя на свою работу, довольна. И все потому, что на ней – ты. Спасибо за вдохновение. Я ни секунды не думала, что рисовать в качестве «приветствия» для Академии. Даже вопроса в голове не возникло. Ответ лежал на поверхности с самого начала.

И с одной стороны, я хочу узнать твое мнение о картине, а с другой – боюсь. Я никогда не говорила об этом откровенно, но сейчас, на бумаге, мне легче выразить чувства и эмоции, чем в сообщениях или при личном разговоре (все-таки, согласись, мессенджеры для этого не подходят, они съедают человеческую душу за теми же самыми стикерами… но сейчас не об этом). В общем, я до сих пор помню, что сказал твой преподаватель в школе живописи о моей самой первой работе. Он назвал ее пустой и мертвой. Я не стала акцентировать на этом внимание, переборола внутреннюю самокритику. Меня больше обидело и ранило то, что, рассказав об этом, ты разорвала эскиз и смыла его в унитаз. Тебе не кажется, что тогда ты поступила жестоко? Я молчала об этом много лет, с самого детства. Но почему-то именно сейчас решила рассказать. Понимаю, ты в тот день очень устала и, наверное, даже не отдавала отчета в своих действиях. Но я потом несколько ночей проплакала в подушку. Повторюсь, не из-за слов преподавателя, а из-за тебя.

Но я тебя простила и уже давно не обижаюсь. Не вижу в этом смысла. Знаю ведь, ты этого не хотела. Сейчас я написала об этом, чтобы немного облегчить душу. Ненавижу злиться. А время от времени я на тебя все-таки злюсь…

Прости.

Теперь все будет иначе. Будем жить в одном городе, гулять по выходным, ходить в музеи. Как только начинаю думать об Эрмитаже, так сразу дух захватывает. Я засыпаю и просыпаюсь с мыслью о том, что увижу работы любимых художников. А Русский музей! Я собираюсь ходить туда несколько раз в месяц. Говорят, у студентов питерских вузов есть скидки. И даже бесплатные дни! Ты, надеюсь, пользуешься ими?

Что-то я увлеклась. Прости. Мы с тобой не разговаривали так долго. Хочется рассказать все и даже больше. Когда встретимся, боюсь, что ты меня не сможешь остановить.

Кир, я очень хочу наладить с тобой отношения. Я очень хочу, чтобы мы с тобой стали сестрами не только на словах, но и на деле. Ты избегала меня все детство. Но я ведь тебе ничего не сделала. Я же ни в чем перед тобой не виновата.

Давай начнем все сначала.

Верю, с моим приездом в Питер все изменится. Все обязательно будет хорошо.

Ты только верь. Это не просто фраза. Если так подумать – это целая жизнь.

Твоя сестра Женя.

До встречи в городе на Неве!

P. S. Пожалуйста, напиши, как получишь картину. Я сразу позвоню в приемную комиссию и договорюсь о показе. Ее уже ждут. Думаю, надо нести сразу, как только она придет. На следующий день так точно. Очень рассчитываю на тебя. И спасибо заранее! В этом портрете – вся моя жизнь. И все мое будущее.

3

В комнате раздалась неприятная трель старого будильника. Полина поморщилась, нащупала аппарат на прикроватном столике и нажала на кнопку «выключить».

Она не любила встроенные сигналы в телефоне. Ей было привычнее просыпаться под невыносимое дребезжание маленького механического аппарата. Оно бодрило не хуже контрастного душа или чашки крепкого кофе. Тело сразу напрягалось, мозг начинал работать, а глаза распахивались, как по команде генерала.

– Скорее бы уже выходные, – просипела она, вылезая из мягкой постели.

За окном завывал ветер и моросил дождь. Часы показывали без десяти минут семь. В распоряжении Полины было два часа на окончательное пробуждение – из дома она выходила в девять.

Полина ненавидела торопиться. Утренняя неспешная рутина заменяла ей прием успокоительных и походы к психологу. Сидя на кухне с чашкой кофе, она восстанавливалась и обретала желание жить, которое порой ускользало из ее рук, превращаясь в жижу недовольства и постоянное сетование на собственное существование.

Вдоволь назевавшись, Полина отправилась умываться. Тихо мурлыча незамысловатую песенку, она почистила зубы, нанесла крем на лицо, сделала привычный массаж. Музыка помогала ей взбодриться и настроиться на день. На первый взгляд, сегодняшнее начало дня не отличалось ничем ото всех предыдущих.

Только закончив процедуры, Полина обратила внимание на раскрытые ножницы, которые лежали на раковине.

– Странно, я точно помню, что вечером их тут не было. И это даже не мои… Наверное, Киры. Или Жени.

Она закрыла ножницы, убрала в шкафчик под раковиной и вышла в коридор.

Почесывая затылок и продолжая напевать, Полина достала турку и пакет молотого кофе. Она стояла спиной ко входу и даже не предполагала, что уже находится на кухне не одна.

– Доброе утро, – негромко, но очень неожиданно поздоровалась Женя.

Полина от испуга ахнула и рассыпала кофе.

– Женёк…

Полина повернулась к гостье, уже думая, с каких слов начать отчитывать за то, что та напугала ее. Но слова застряли в горле, как только она взглянула на Женю. Полина прикрыла ладонью рот, а ее слегка узковатые глаза расширились.

– Что ты с собой сделала? – прошла вечность, прежде чем Полина поняла, что снова может говорить. Все это время она в ужасе рассматривала неровную стрижку Жени, ее опухшие, заплаканные глаза, бледно-серую кожу, кровоточащие от постоянных покусываний губы. – Жень… Зачем ты состригла волосы? Что произошло?

Женя ничего не ответила – только вздохнула. Она села за стол и подперла рукой подборок. Ее новая длина волос как раз доходила до него, но только по бокам – сзади было отрезано чуть больше.

– Ладно. Не хочешь говорить – не надо.

Полина повернулась к столешнице. Чтобы все-таки приготовить кофе, ей понадобилось больше минуты – все это время она смотрела на россыпь ароматного порошка и не знала, за что взяться. Тело по-прежнему отказывалось нормально работать.

Наконец Полина глубоко вдохнула, выдохнула, прибралась на столешнице и принялась за дело. Пока варила кофе, молчала. Женя – тоже.

Протянув Жене дымящуюся чашку черного напитка, Полина попыталась перевести разговор на другую, не менее важную тему.

– Как ты себя чувствуешь после вчерашнего? Больше не тошнит?

– О, с этим проблем нет, – скупо отхлебнув кофе, безжизненно произнесла Женя. После этого она шмыгнула носом и прикусила и так израненную губу. На Полину она не глядела.

– Как я понимаю, сегодня мы не будем говорить о твоей сестре. Думаю, сейчас тебе лучше отдохнуть.

– Это все ерунда, – ухмыльнулась Женя, поднимая глаза, полные слез.

«То, что произошло вчера вечером, – ничто в сравнении с тем, с чем мне пришлось столкнуться ночью».

– Тут все хорошо, я бы сказала – прекрасно, – продолжила Женя.

Она всем видом пыталась показать: «Ты была права, мне не потребовалась помощь врачей, все каким-то чудесным образом пришло в норму. Все так, будто ничего и не произошло. Странно ли это? Тревожусь ли я из-за этого? Не сильнее, чем из-за картины, которую нашла за шкафом».

Не выдержав, через мгновение спросила в лоб:

– Когда Кира поступила в Академию художеств? – Женя пристально смотрела на Полину, пытаясь прочитать на ее лице каждую новую эмоцию. Она хотела понять, о чем та думает. Будь ее воля, Женя бы залезла в голову к девушке, чтобы узнать всю правду целиком, а не частями. Ведь Полина будет прикрывать подругу, в этом Женя не сомневалась.

– Это не моя тайна, поэтому сейчас я не смогу быть с тобой полностью откровенной. Приедет Кира, и ты с ней все обсудишь. Жень, правда, я многого не знаю. А о том, что знаю, не имею права рассказывать. Я не из числа тех, кто ради чужого спокойствия будет предавать данные обещания. Прости.

– Вот как, – вздохнула Женя, обхватив руками чашку с кофе. Она наблюдала, как черный напиток идет волнами, стоит слегка толкнуть емкость. – Я с детства мечтала учиться в Академии художеств, но когда говорила об этом маме, та советовала «выкинуть из головы бесперспективную ерунду». Поэтому, как понимаешь, летом прошлого года я не могла поехать в Питер даже в качестве туриста. Мама что-то заподозрила бы… И я попросила Киру о помощи. Она согласилась.

Прошлым летом я отправила ей картину, и Кира заверила меня, что обязательно покажет ее приемной комиссии.

Мой план был прост: меня принимают в Академию, я дистанционно оформляю все документы и за день или за два до отъезда говорю маме, куда поступила. Все. После маме ничего не остается, кроме как смириться, и она отправляет меня в Питер.

Я очень рассчитывала на Киру. Думала, если она сама покажет мою работу, меньше подозрений будет у мамы. Но что в итоге? Я так переживала из-за всего, так торопилась отправить картину в Питер, так боялась, что она не доедет вовремя… В общем, я забыла поставить подпись. А этой ночью я нашла ту самую картину, но с подписью сестры. На обороте холста есть приписка, что автора работы приняли в Академию. А! Чуть не забыла. – Женя наигранно хлопнула себя по лбу. – Я не рассказывала, но в этом году я схватила удачу за хвост – благодаря конкурсу выставляюсь в Академии. И вот недавно ездила туда, чтобы отдать свою картину. И знаешь что, Полин? Там я случайно увидела картину Киры. Вот чудо – на ней было написано, что сестра поступила год назад. Вопрос – риторический, естественно, – почему год назад Кира сказала мне, что мою работу не оценили, будто, по мнению комиссии, я бесталанное существо?!

Женя повысила голос, но тут же резко замолчала. Ей стало стыдно. Кричать на невиновную и малознакомую девушку не хотелось. Только взглянув на Полину, Женя поняла – та не была в курсе всей этой истории. Да и как она могла быть в курсе, если сама недавно призналась, что не знала о существовании Жени?

– Господи, я… как вообще такое… – после недолгого молчания сказала Полина. Она ошарашенно смотрела прямо на Женю. – Я знаю лишь о событиях семилетней давности, но не о том, что было год назад. Я думала… я была уверена, что Кира поступила в Академию благодаря своим трудам.

– Так что было семь лет назад? Теперь ты расскажешь? – настаивала уставшая Женя.

– Я могу рассказать лишь о том, что было год назад.

– Так я и без тебя поняла, что было год назад, – Кира присвоила мою работу и этим убила меня, – раздраженно хмыкнула Женя и сложила руки на груди.

Полина ничего не ответила, лишь вздохнула.

Женя скривилась в ответ: «Ну да, обещание…»

– Прости, если обидела, – расцепив руки и положив ладони на колени, выдохнула она. – Я просто… вне себя от злости. От обиды. Понимаешь, меня будто убили год назад, а я узнала об этом только сейчас. Эта боль не поддается никакому сравнению. Ни один писатель не сможет рассказать то, что я чувствую. Это что-то запредельное. За гранью вообще всего.

Женя смотрела в одну точку и не могла прекратить говорить. Она перестала смущаться своих чувств. Хотелось заплакать, но… Внутри было сухо, как в пустыне, которая ей в последнее время так часто снилась.

– Семь лет назад твою сестру не приняли в Академию. Она туда не прошла, – сдалась Полина. – Но больше ни о чем меня не спрашивай. За подробностями иди к Кире.

– Так я и думала. Комиссии не понравились ее работы?

Женя говорила о сестре и о ее работах так холодно, будто те для нее больше ничего не значили. Хотя это было далеко не так – невозможно по щелчку пальцев разлюбить того, кем не мог надышаться все детство. Просто Женя отрезвела. Начала рассуждать критически. Ночь, проведенная наедине со своими мыслями, так или иначе изменила что-то в ней.

– Я же просила – не спрашивай.

– Прости. Спасибо, что подтвердила хотя бы это. – Женя вздохнула. – Допустим, семь лет назад ее не приняли. Моя работа помогла ей поступить. Все, класс, пьем шампанское и веселимся. Но! Как Кира справлялась потом? То есть… если комиссии не понравились ее работы в первый раз? Или… потом она начала рисовать эту дичь и все в учебном заведении пришли в восторг?

– Можно сказать и так, – уклончиво ответила Полина.

– С чего вдруг она изменила собственный стиль? – не заметив, что собеседница не горит желанием раскрывать все карты, спросила Женя. – То, что она рисует сейчас, это ведь вообще небо и земля с тем, что она создавала раньше. Бабочки и цветочки превратились в людей без губ, носа и глаз, но с тараканами на голове.

– Ты веришь в иррациональные вещи? – вдруг поинтересовалась Полина.

– В иррациональные?

– В мистику, одним словом.

– Даже не знаю, – опешила Женя.

Полина тяжело вздохнула:

– Пошли в мою комнату.

Мольберт с прикрытой тканью картиной стоял на том же месте. Его никто не трогал, не двигал и, казалось, даже не дышал на него.

Полина подошла ближе и стянула с холста черную вуаль. Женя даже не моргнула, но внутри все сжалось, будто сердца коснулись сосулькой.

– Можно? – спросила она, желая подойти к картине поближе.

– Да.

Женя сделала пару неуверенных шагов вперед и наклонилась к холсту, встречаясь взглядом с сюрреалистичными глазами.

«Scarab, 1930» – значилось в углу.

– Это псевдоним художника, – сказала Полина. – Настоящее имя – Калверт Телфорд. Англичанин. – Ее голос вдруг обрел стоическое спокойствие. Она говорила о работе, из-за которой Жене стало плохо, так, будто обсуждала ничем не примечательную картину, хотя все было в точности наоборот.

– Никогда о нем не слышала. – Женя продолжала рассматривать картину, отмечая про себя, что сейчас шедевр будто спит.

Энергия вокруг холста витала совсем другая, не такая, как ранее. В прошлый раз Женю начало тошнить сразу, как только она взглянула в сюрреалистичные глаза чудовища. Сейчас же она уже несколько минут едва ли не касалась носом масляных красок, но ничего плохого не чувствовала. Только если запах плесени.

– Он очень известный художник, но только в узких кругах: среди галеристов, торговцев картинами, других художников, которые рисуют в схожем стиле. У журналистов и критиков, кстати, тоже. Скарабей – знаковая и важная фигура в искусстве. Единственное – его звезда погасла, не успев толком засиять. Поэтому в более широких кругах о нем чаще всего никто не слышал. Он не успел настрадаться, как Ван Гог, но и не снискал такой же славы, как Дали. Серединка на половинку, я это так называю. Но жизнь у него была весьма любопытная. Мрачная, покрытая тайнами. Впрочем, как и его творчество, которое толком не дошло до потомков. У этого художника скелетов в шкафу больше, чем у некоторых глав государств.

Женя с удивлением посмотрела на Полину. Та взглянула на настенные часы и быстро проговорила:

– У меня есть часа полтора, чтобы кратко ввести тебя в курс дела. Обещай не перебивать и не задавать вопросов, пока я не разрешу.

Ее спокойный и мягкий тон превратился в командирский. Жене так и хотелось встать по стойке смирно, приложить руку к несуществующей фуражке и четко отчеканить: «Так точно, товарищ генерал!» Но этого она, конечно же, не сделала.

Женя коротко кивнула и устроилась в кресле, стоявшем рядом с мольбертом, Полина же расположилась на кровати, подобрав под себя ноги.

– Итак, – начала рассказывать она, – сперва обещай, что не будешь считать меня психом. Со мной все в порядке.

– Многообещающе, – хмыкнула Женя. – Даю слово.