Текст книги ""Фантастика 2026-197". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

Соавторы: Регина Грез,Клим Руднев,Татьяна Ван
сообщить о нарушении

Текущая страница: 200 (всего у книги 287 страниц)

Часть III

Мое искусство придавало моей жизни смысл: с его помощью я искал свет и надеялся принести свет другим.

Эдвард Мунк

Дорогой мой читатель, хочу предупредить тебя, что для Жени Кац книга закончена. Все, что ты прочитаешь далее, наша с тобой тайна. Пообещай, что сохранишь ее. Я же, в свою очередь, раскрою перед тобой все карты.

С безграничной благодарностью и уважением,

Арсений Сафонов

Автор «Расколотой души»

P. S. Я обещал рассказать о Дебре?

Я это сделал. Пусть и не так, как планировал изначально.

Прошло шесть лет

Я стоял на четвертом этаже в центре зала в музее современного искусства «Эрарта» среди картин, написанных Женей. В углу каждой виднелась подпись: «Скарабей». Ни на одном холсте я не заметил ее настоящего имени. После того, что произошло на Университетской набережной, Женя ни разу не подписала картину как-то иначе. Не могла. Пыталась, но ничего не выходило.

– Я хочу поставить свои инициалы, но у меня не получается. Рука сама выводит «Скарабей», – сказала мне Женя, когда мы прощались в аэропорту Камска – я улетал в Питер, а оттуда – в Париж. Навсегда.

Был конец декабря. Женю трясло то ли от холода, то ли от страха. И все же она не просила меня остаться. В ней многое изменилось. С появлением Дебры она перестала цепляться за людей, перестала искать в них поддержку и училась (или уже умела?) легче переносить тяжелые расставания. Женя стала целостной и больше не бродила по миру в поисках человека, который заполнил бы ее внутреннюю пустоту.

Но эти изменения произошли не сразу. После смерти Киры у Жени начала развиваться депрессия, она тревожилась за свое будущее. Ей казалось, что она вот-вот умрет из-за «инородной души», насильственно оказавшейся внутри нее.

– Я умру, как моя сестра, – стонала Женя.

Спала она только со снотворным: без него ей снились кошмары, в которых она убивала Киру. А утром мне подолгу приходилось ее успокаивать и отпаивать успокоительным.

Мы многое пережили с ней после ритуала на набережной. Это был ад на земле.

И вот теперь я стою на выставке в ожидании выступления одной из самых популярных художниц современности – сюрреалиста Скарабея, в жизни известной как Женя Кац. Ее по-прежнему раздражает полное имя, зато она наконец нашла себя. Свою длину волос – носит прическу по плечи. Изменился и стиль ее одежды – теперь он сдержанный и временами деловой. На лице у Жени больше нет «вангоговских картин», только, наверное, в душе.

Сейчас Женя Кац – это…

Господи, как сложно ее описать. Когда я думаю о ней, внутри все дрожит.

Она самая обворожительная двадцатипятилетняя девушка на всем белом свете. По крайней мере, для меня именно такая.

Август 2021 г

Утром я проснулся с дикой головной болью и ломотой во всем теле на кровати в незнакомой квартире. Когда огляделся, первое, что увидел, – трясущийся комок в углу комнаты. Комком оказалась Женя – она с головой укуталась в одеяло и беззвучно плакала. Стоило мне подойти ближе, она затряслась еще сильнее.

– Уходи. Не смотри на меня. Я проклята, – донеслось из ее укрытия.

– Что случилось?! Почему ты плачешь? Что с Кирой? Где картина и душа Дебры?

Возможно, я вел себя бесцеремонно, но вопросы все сыпались и сыпались…

– Оно внутри меня, – просипела Женя. – Навсегда внутри меня. Как раковая опухоль, которая в конце концов уничтожит. Ян Матвеевич нам солгал.

Не церемонясь, я поднял Женю на ноги и сказал, что нам пора валить. Откуда, даже не думал. Первое, что пришло в голову, – мы в квартире чокнутого профессора.

Тело Жени напоминало вату. Она оперлась о мою руку и поковыляла туда, куда я ее вел. Ничего не говорила, только тихо плакала, время от времени сжимая мое плечо трясущимися ледяными руками. Казалось, из нее выходила жизнь. Но тогда я был так потрясен всем происходящим, что не придал ее состоянию должного значения.

Мы покинули квартиру профессора без проблем – в ней никого не оказалось, и дорогу нам никто не перекрывал. Дверь я захлопнул.

Когда мы оказались дома, Женя взяла себя в руки и подробно рассказала обо всем, что случилось ночью. Я ни разу ее не перебил, лишь сидел и смотрел в одну точку (на что именно, не вспомню). Я замер, думая: если пошевелюсь, из-за этого весь мир погрязнет во тьме.

«Это ведь моя вина, это мои ноги отказались идти, это я не успел спасти Киру», – тарабанило в голове. Жене в этих мыслях я не признался, но вот Феде – да. Я напал на него, как только он вернулся с работы.

– Ты ни в чем не виноват, это египетская магия, – сказал он, выслушав все. А после крепко меня обнял. Федю тоже трясло от осознания всего произошедшего, но он нашел в себе силы поддержать сначала меня, а потом Женю.

В этот же день Жене позвонила Полина и сказала, что их ждут в морге – прохожие нашли на Университетской набережной тело у сфинксов, сообщили полиции, а уже те связались с ней как с экстренным контактом.

– Жень, нам нужно приехать на опознание.

Когда Полина произнесла это, Женя потеряла сознание. Она до последнего надеялась, что смерть Киры – ее больная фантазия, обострившаяся на фоне всех мистических событий, произошедших у Невы. Но нет. Кира действительно погибла. Позже врачи установили причину смерти – инсульт.

Возник вопрос, кто и как будет организовывать похороны. Женя была не в себе: она то билась в истерике, то смотрела в одну точку. Вскоре с ней связалась тетя Дина. Она сказала, что договорилась с петербургской похоронной службой и завтра тело Киры вернут в родной Камск. Разговор Женя поставила на громкую связь, чтобы я записывал детали. Себе она важных вопросов не доверяла. Наверное, боялась обо всем забыть.

– Это не тело, а твоя дочь.

– Да, дорогая. Прости.

– А ты? Ты прилетишь за ней сюда?

– Конечно. Как ты вообще можешь задавать мне такие вопросы? – Дина плакала. – Мой ребенок умер. Как я могу не прилететь?

– Тебе всегда было на нас плевать, – зло отчеканила Женя.

– Это не так, – вздохнула ее мама. – Я просто хотела заработать как можно больше денег, чтобы вы ни в чем не нуждались. Я хотела обеспечить вам безбедное существование. Только и всего… – Женя ничего на это не ответила, лишь с силой прикусила губу. – И еще: с администрацией твоего универа я договорилась. Тебя пока не ждут. Как приедешь, так приедешь. Не переживай по поводу учебы, я все решила.

– Спасибо. Прости. – Женя сбросила вызов.

Когда тетя Дина приехала, Женя отказалась с ней видеться, и мне пришлось все взять на себя.

В ту ночь, после разговора с матерью, Роберт отвез Женю в частную клинику, чтобы показать врачам. Мы с Федей уже отчаялись в попытках ее успокоить. Благо медики выписали лекарства, и Женя начала спать.

Она глотала таблетки три ночи подряд, но на четвертую я забыл ей их дать. О, как я потом корил себя – если днем Женя плакала беззвучно, то во сне у нее началась ужасная истерика с судорогами и сонным параличом.

– Жуки! Везде жуки! Они жрут меня! Жуки! – металась Женя по кровати.

Самое страшное было то, что мы с Федей не могли разбудить Женю. Никак. Она сама проснулась около двух часов и после этого больше не спала: сидела на стуле и смотрела в окно. Я тоже не спал.

– Мне уйти? – осторожно подал я голос со своего кресла, которое притащил специально для ночных дежурств.

– Все равно…

– Если тебе хочется поговорить…

– Не хочется.

Так заканчивался каждый наш разговор.

На похороны сестры Женя не поехала, на звонки тети Дины не отвечала. Не выдержав, я сам созвонился с ее мамой и все разузнал: Киру благополучно похоронили.

– Скажи Жене, чтобы возвращалась домой, – обреченным и уставшим голосом сказала тетя Дина.

– Не думаю, что это хорошее решение.

– Хорошее или не хорошее, но жить дальше как-то нужно. Давай, Арсений, я надеюсь на тебя. Привези ее в Камск. Конечно, в универе ей разрешили отдохнуть, но не весь же семестр. Иначе ее отчислят.

– Хорошо, но ничего не обещаю.

Днем Женя не вставала с постели, ночью спала только под действием таблеток. И это притом что она почти ничего не ела. Максимум – пила чай, который я едва ли не силой вливал в нее.

Моя лучшая подруга превращалась в овощ, и я ничего не мог с этим поделать. Голова пухла от вопросов, а сердце замирало от тревоги.

Именно в этот период Роберт рассказал, что меня ждут в Париже через пару недель. Нужно было уладить бюрократию по поводу открытия галереи.

Я едва не сорвался. Мечта всей жизни столкнулась с обязанностью быть рядом с Женей. Совета спросить было не у кого: Федя был в шоке от происходящего, сам не понимал, что делать, даже начал ходить к психологу. Нам тоже предлагал. Я отказался, а Женя… Женя его просто проигнорировала. Она, кажется, и от частной клиники была не в восторге.

Чтобы не сойти с ума, я поехал к Яну Матвеевичу в Академию художеств. Присматривать за Женей остался Федя. В последнее время она понемногу говорила, но постоянно предрекала себе скорую смерть. От этого все внутри стыло. Я не мог оставить ее одну. Что, если Дебра подтолкнет ее к пропасти?

* * *

Пока я ехал в Академию, в сотый раз прокручивал в голове события всех прошедших месяцев. И в сотый раз пришел к выводу, что во всем виноват Ян Матвеевич.

Стоило ему быть честным, сразу рассказать, в чем дело…

– Добрый день, Арсений, – сказал профессор, сидя за рабочим столом и как ни в чем не бывало перебирая бумажки, когда я ворвался к нему в кабинет. Внутри все клокотало.

– Не добрый, – процедил я и, подойдя вплотную, со всей силы впечатал кулак в его лицо.

Ян откинулся на спинку кресла и приложил руку к носу – на его белоснежную рубашку тут же начала капать кровь.

– Идиот. – Нащупав в кармане брюк платок, он приложил ткань к носу и зашипел от боли. – Не пробовал сперва поговорить?! Я бы все объяснил…

Я не проронил ни слова. Просто стоял и смотрел на мужчину и его шрам. Тогда я впервые подумал: «А что значит эта отметина? Почему его миловидное лицо так жестоко изуродовано?» Без вмятины на половину щеки он мог бы стать если и не писаным красавцем, то очень привлекательным человеком.

– Сядь и выслушай меня, – велел Ян, когда остановил кровь. – Вот же поросенок мелкий. После того как все расскажу, буду ждать извинений. Запомнил?

– Запомнил, – выдавил я, ничего не обещая. В тот момент я не собирался приносить извинения, считая, что поступил правильно.

Ян вернулся к столу и принялся рассказывать то, что еще долго не укладывалось у меня в голове. Начал он с того, что Киру убивать никто не собирался: ситуация с моими ногами, большая осечка из-за этого – непредвиденные обстоятельства, влияние картины. Ян планировал, что будет так: Дебра вселяется в меня, Женя читает заклинание, душа переходит к ней навсегда. В его фантазии все должны были быть счастливы.

– Кроме Жени, – уточнил я.

– Не перебивай и слушай дальше. За терпение ты получишь награду. – Профессор хитро прищурился. – Я знаю, что ты интересуешься древом Телфордов, поэтому расскажу тебе все, что пожелаешь, и в мельчайших подробностях. Договорились?

– Это… д-да… хорошо, – неуверенно сказал я, не веря услышанному. Злость все еще кипела во мне, но я постарался пробудить разум и не рубить сгоряча. Ян выглядел уверенно, это меня подкупило.

– Арсений, мне правда жаль, что все так случилось на набережной. Однако есть причины, почему душа из картины должна была слиться с Женей.

Профессор сделал паузу, после чего произнес:

– Женя – это реинкарнация Дебры Телфорд. Моя сестра по незнанию расколола свою душу: одна часть души осталась в картине, а другая начала перерождаться. И как раз Женя – это новая жизнь Дебры, то бишь Скарабея.

Ян замолчал, а я изо всех сил сдерживал себя, чтобы не рассмеяться.

Рассказ Яна казался историей шизофреника, даже несмотря на все прошлые мистические открытия. Когда я согласился стать «временным сосудом для Дебры», моя психика сказала: «Все. Это последнее, во что мы поверим». Я достиг предела своих возможностей. У великих историй Яна Матвеевича не получилось расширить границы моего сознания.

– Вы хоть слышите, что несете? – возмутился я, глядя в уверенные глаза мужчины.

– Я себя прекрасно слышу, не переживай. И не только внешний голос, но и внутренний. Вот у тебя, Арсений, есть проблема.

– Нет у меня никакой проблемы.

– А я говорю, есть. И сейчас она проступает очень отчетливо. Твоя проблема заключается в том, что ты не слышишь свой внутренний голос. Ты его намеренно приглушаешь или игнорируешь, будто ничего не происходит. Прислушайся к себе; к своему сердцу; к своей интуиции. То, что я тебе рассказываю, на самом деле не удивляет тебя, ведь подсознательно ты уже давно знаешь ответы на все свои вопросы. На один даже не подсознательно. Вспомни, о чем ты подумал, когда Женя сообщила тебе о «голосе Дебры» в своей голове?

– Я… я… не помню.

– Помнишь.

– Это показалось мне странным.

– И все?

– Я не хочу отвечать. Это личное.

– Ты знал, что Женя и Дебра связаны. Просто не до конца понимал, как именно. Более того, ты начал подозревать об их связи еще тогда, когда узнал об Алине – тете сестер Кац и Кристины. Я продал Алине картину Скарабея в надежде, что холст окажется в нужных руках – в руках человека, который родился с осколком души. Но случилась осечка.

– Осечка… Умер человек!

– Да, к сожалению. Во-первых, я никак не думал, что она захочет завладеть Деброй. Во-вторых, тогда я еще не знал, что обряд нужно совершать лишь рядом со вторым осколком и лишь тому, кто поистине талантлив. Поэтому я выбрал тебя. Ты и Женя – все должно было быть идеально!

– Второй осколок?! – воскликнул я.

– Погоди, до этого еще дойдем.

Я приложил руку ко рту, откинулся на спинку стула и сипло вздохнул. Меня все больше поражал этот человек. Спустя минуту я сказал:

– Хорошо. Я готов вам поверить, но сперва докажите, что говорите правду о Жене и Дебре.

– Легко. Вспомни день, когда ты встретил ее впервые…

– При чем тут это?

– Я говорю – вспомни.

– Ну вспомнил.

– Что ты почувствовал, когда увидел ее? Твои первые эмоции?

– Интерес. Она показалась мне очень милой.

– А если копнуть еще глубже?

– Такое ощущение, что я сейчас на сеансе у психолога.

– Не ерничай, пожалуйста. Доверься себе. Не бойся себя и своих чувств. Не бойся ошибиться.

Никогда не забуду, как сильно его слова кольнули меня – будто игла воткнулась в грудь, прямо в больное место. Я сипло вздохнул, а после начал говорить, как на исповеди:

– Ну, она тянулась ко всем так, как цветок – к солнцу. Только без разбора. Она нуждалась в том, чтобы ее хвалили, чтобы подсказывали, направляли. В детстве ничего не делала без советов. Женя нуждалась в поддержке двадцать четыре часа в сутки и семь дней в неделю. Еще и поэтому она прилипала к сестре, как пиявка. Совсем не умела жить без нее, – ответил я, глядя на свои руки. – Наверное, поэтому я ею заинтересовался. Мне захотелось помочь ей. И она часто говорила…

Я резко замолчал, когда понял, что вот это я точно не хочу произносить вслух.

– Говори, не бойся, – настаивал профессор.

– Не могу.

– Потому что это покажет, что пару минут назад ты был не прав? Арсений, пожалуйста, дай мыслям голос.

– Женя говорила, что чувствует себя неполноценной; что ей чего-то или кого-то не хватает. А еще признавалась – не понимает, чего и кого именно. Я всегда считал, что ей одиноко без мамы и папы. Как бы там ни было, все же сестра не может заменить родителей. Тем более когда она тебя избегает.

– Вот.

– Все равно бред. Многие дети и подростки чувствуют себя неполноценными и одинокими. Такой период.

– Что еще она тебе говорила в детстве?

– Что ей невыносимо от одной только мысли, что ее бросят, когда она будет умирать. Тогда я посоветовал ей перестать говорить об этом, ведь…

– Дети редко думают о смерти в десять лет.

– А еще она не выносила закрытые помещения. Однажды хулиганы заперли нас в классе. Стоило Жене услышать щелчок ключа, как она вся затряслась, а после начала открывать окно, чтобы выпрыгнуть из него. И она выпрыгнула. Благо был первый этаж, и она отделалась растяжением лодыжки. Когда я спросил у нее, почему она так сильно боится закрытых помещений, Женя ответила: «Сама не понимаю. Но замурованные комнаты меня сильно напрягают, порой я даже начинаю задыхаться». Эта фобия была у нее до тринадцати лет точно. Сейчас, судя по тому, что я вижу, она поборола ее.

– Достаточно, – остановил мой рассказ Ян. – Теперь ты мне веришь?

– Все это может быть простым совпадением.

– Нет. То, о чем ты сейчас рассказал, – остаточная память прошлой жизни. Особенно остро ее ощущают дети, потому что еще не поняли, кто они в новом обличии. Когда люди взрослеют, они меняются. Не все, конечно, но многие справляются со своими фобиями; больше не поступают так, как поступали в других жизнях. Если говорить о Жене, она лишь частично избавилась от Дебры – она больше не боится закрытых помещений, но ее до сих пор ужасает мысль о том, что ее бросят, оставят одну, обманут или… закончишь за меня?

Я поджал губы, прекрасно зная, что нужно ответить. Несмотря на то что мне вовсе не хотелось признавать свои ошибки, я с трудом выдавил:

– Ее до сих пор ужасает мысль о том, что кто-то присвоит себе ее творчество. – В ушах зазвенело. Я вспомнил, как сотрясалось тело Жени, когда она говорила о предательстве сестры.

Повисла гнетущая тишина. Я пытался переварить услышанное и усмирить головную боль. Ни то ни другое сделать не получалось, поэтому я снова начал задавать вопросы. Только уже без скепсиса.

– А что за заклинание вы дали Жене? Тогда, на кладбище перед могилой Марселя. Как в ее голове зазвучал голос Дебры?

– Слышал про такое модное сейчас словосочетание «регрессия в прошлые жизни»? Или что-то подобное.

– Нет, ни разу.

– Это можно назвать медитацией, трансом. Ты включаешь определенную композицию, и она, по предположениям, помогает тебе заглянуть в твою прошлую жизнь. Некоторые говорят, у них получается узнать, в каком году они жили, какого пола были и прочее. Как бы точнее выразиться… В общем, у таких людей в моменты транса в руках оказывается из тысячи пазлов лишь штук пять. И по этим пяти пазлам они пытаются прочитать свое прошлое. У Жени было нечто подобное, только сильнее и эффективнее во сто крат. У нее была вся тысяча. С помощью древнеегипетского заклинания она пробудила свою прошлую жизнь. С ней говорила ее же душа, а не какой-то там непонятный человек. Она рассказывала историю, которую Женя и так знала, но забыла в силу естественных причин. Правда, ей я сказал другое. Но так было нужно.

Профессор тяжело вздохнул и спросил:

– А сейчас признайся, ты успокоился? Легче стало, когда узнал обо всем?

– Когда понял, что Дебра не причинит Жене зла? Не уничтожит ее? Да.

– А теперь запомни: никогда и ни при каких обстоятельствах не говори Жене, кем она была в прошлой жизни.

– Но почему? Это тоже ее успокоит! Сейчас она в депрессии от мысли, что в нее вселилась чужая душа! Какое счастье будет, когда она узнает всю правду!

– Вскоре она оправится; поймет, что почти ничего не поменялось. Даже станет чувствовать себя более полноценной – целая душа лучше, чем половина. Но, если ты расскажешь ей о прошлой жизни, она сойдет с ума. Людям нельзя знать, кем они были раньше. Таков закон. И его нельзя нарушать. Я исключение из правил. Но я помню свою жизнь не из-за собственного желания, а из-за проклятия и миссии. Мне необходимо было соединить расколотые половинки души сестры, чтобы стать свободным и… спокойно умереть.

– А если человек узнает, кем он был в прошлой жизни, он действительно может лишиться рассудка?

– С этим знанием придет вся боль, которую человек испытал в том воплощении. И эта боль станет невыносимой. Она может довести до суицида, но перед этим человек сойдет с ума, да.

– Жене сейчас плохо… я не знаю, чем ей помочь… Как вообще можно помочь человеку, который считает, что в него вселился дьявол? А она думает о душе Дебры именно так.

– Все, что ты сейчас можешь сделать, – не покидать ее.

– Всего лишь…

– Всего лишь, – хмыкнул мужчина. – Люди недооценивают поддержку от присутствия. И зря. Иногда просто быть рядом – уже большое дело. Согласись, многие не способны сделать даже этого.

– Я не смогу быть с ней всю жизнь. У меня работа и еще…

– Всю жизнь и не нужно. Пары недель будет достаточно. За это время верни ее к творчеству, побуди взять в руки кисточки. Искусство ее вылечит. Я гарантирую это. Душу художника может спасти только творчество. Когда она оправится, то поймет, что в ней ничего плохого нет. Наоборот – она наконец почувствует себя целостной. Повторюсь: целая душа лучше, чем половина.

– Почему вы рассказали мне о ее реинкарнации?

– Почему бы и нет. – Профессор пожал плечами. – Ты же, как я знаю, хочешь написать историю Телфордов. Но есть проблема – о Дебре никто не знает и не узнает, потому что начнешь доказывать людям то, во что сложно поверить, – упекут в психушку. Подумай о том, чтобы написать мистический роман. И там все расскажи как на духу. И о Жене расскажи. Только постарайся сделать так, чтобы ключевые моменты она не знала. Например, не описывай наш разговор. Вот и получится: и ей вреда не причинишь, и сделаешь то, о чем грезил ночами, – расскажешь людям о секрете семьи влиятельного британского торговца картинами. Будут вопросы – всегда можешь ко мне обратиться. Многое смогу рассказать по старой памяти.

– Но откуда вы обо всем этом узнали? То есть… почему были так уверены, что Женя – это Дебра, когда вручали ей заклинание на кладбище?

– Сам я ничего не узнавал, меня привела к твоей подруге заключенная в картине сестра. Это с ее помощью я искал потерянную часть души. Очень долго искал, не один десяток лет. Осколок души направлял меня. Иногда, правда, ошибочно – я о тете Жени. Дебра чувствовала, что переродилась в этой семье, и, как я считаю, не хотела терять ее из виду. Я не думал, что все так трагично закончится… Ошибся. Надо было просто следить за семьей и ждать встречи с Женей. Отсюда ответ на вопрос, который ты, возможно, хочешь задать: «Почему я всегда продавал картину на блошиных рынках?» Тут все проще простого – Дебра, заточенная в картине, знала, что не переродится в семье миллионера. Я не мог предлагать картину за космические суммы, хотя, по правде, она и вовсе бесценна.

– Все равно не понимаю. Как вы слышали свою сестру? Как узнали о своей прошлой жизни?

– Я родился в тысяча девятьсот тридцать восьмом году в Ленинграде. И с тех пор больше не умирал.

– Что, простите?

– Мое лицо. – Ян прикоснулся пальцами к щекам. – Разве тебе не кажется, что я выгляжу слишком молодо для человека, который должен был родиться в тысяча девятьсот восемьдесят втором? А в моих документах стоит именно эта дата.

Все дело в Дебре и ее картине. Изначально в рисунке было не только ее Ка, но и мое. Вспомни, «Дьявольские глаза» – это мужчина и женщина, то есть я и Дебра. Когда сестра рисовала, она так сильно желала меня воскресить, что неосознанно призвала неупокоенную душу и, видимо, вложила какую-то ее часть в мужской облик.

– И где теперь ваш осколок? – обомлел я.

– Его нет, – пожал плечами профессор. – Думаю, злая часть Дебры поглотила его чуть ли не сразу.

– Когда вы переродились?

– Увы, этого не знаю. Может, это совпало, а может, и нет. Дебра из картины не уточняла, просто сообщила, – хохотнул Ян, а после серьезно продолжил: – Что до моей новой жизни и воспоминаний, то о Калверте я узнал, еще будучи мальчишкой. Сначала мне снились странные сны, потом они превратились в галлюцинации. Я мог идти по улице и видеть не блокадный Ленинград, а вспышки фотокамер или еще что-то не свойственное ребенку. Кстати, именно разговоры с сестрой помогли мне пережить войну. Тут тоже надо сказать спасибо Дебре. Также она каким-то образом постаралась, чтобы я до секунды вспомнил свою прошлую жизнь. Это стало одним из моих проклятий за ложь и былую праздность.

Да, все всплывающее в сознании шокировало меня, я даже несколько месяцев не выходил из дома, пытаясь справиться с потоком мыслей и картинок. В подробности вдаваться не буду, но, поверь, Арсений, это было ужасно.

А примерно в тридцать лет я понял, что не старею. Менялся лишь мой взгляд – он становился более глубоким. Поэтому вскоре при знакомстве мне стали давать «от двадцати пяти до тридцати пяти». К тому времени я уже не обращал внимания на странные вещи, принимал все как должное. И, как и в прошлом воплощении, начал вести праздную жизнь. Тем более работа позволяла – я выбился в арт-дилеры. Кутил я долго, несколько десятков лет. В это время менял страны и континенты, обзаводился полезными знакомствами, которые помогали с документами. Но…

– Но в какой-то момент вам стало скучно? – не выдержав, перебил я.

– Не совсем. Просто я понял, что устал. Развлечения, женщины, путешествия. И так по кругу. По кругу. По кругу. Вроде что-то меняется, но по факту – ничего. Для меня был открыт весь мир, а я чувствовал себя заключенным. Будто маленький мальчик, запертый в комнате. И тогда я вспомнил о Дебре и о картине, в которой находилась часть ее души, начал копаться в египетской мифологии, своей памяти и думать, как быть. Потому что умереть не получалось, хоть ты тресни. Так я понял, что освободиться смогу только после того, как освобожу Дебру, то есть соединю две половины души. Благодаря работе я быстро отыскал «Дьявольские глаза». Это случилось в нулевые. А потом мы с Деброй начали искать человека со вторым осколком.

Я никому не хотел причинять зла. Ни Алине, ни Кире. Повторюсь, сестра Жени не должна была умирать. Это ошибка. Как и то, что погиб тот мальчик… Марсель. Он вообще никак не должен был фигурировать в этой истории. Но, видимо, тоже захотел завладеть гением Дебры.

Ян замолчал, а мне все казалось, что он говорит. Я воспринимал его голос как нарастающий шум, который проник в меня и завладел разумом. Неверие смешивалось с полной убежденностью в том, что так и было, профессор не врет.

Пустота, я ощущал внутри пустоту. Я будто оказался в космосе без скафандра и кислорода.

Мне потребовалось несколько минут, прежде чем я смог снова говорить.

– Получается, Женя может быть не первой реинкарнацией Дебры? – тихо спросил я. – Просто столько лет прошло. Вы-то родились так давно…

– Да, к сожалению. У Жени третья жизнь, но о второй я ничего не знаю.

– А Кира… она как-то фигурировала в вашей с Женей прошлой жизни? В той, в которой вы были близнецами?

Мужчина пожал плечами.

– Этого мне тоже никогда не узнать. Дебра могла чувствовать только свою часть, а мое проклятие… оно никак не помогает определять, кто кем был в своих прошлых жизнях. Не исключено, что и ты знал Дебру. Есть теория, что с самыми важными людьми мы никогда не расстаемся.

– М-да, не хотелось бы быть каким-нибудь Майклом, – хмыкнул я.

– Не думаю, что ты был Майклом, – серьезно сказал Ян.

– А кто тогда? Сам… Гарольд Телфорд?

– Не зазнавайся, держи себя в руках, – улыбнулся мужчина, я ответил ему тем же. Этот разговор нас заметно сблизил, да и я начал отходить от шока. – Но ты его очень любил. Это точно.

– Изабелла? Мама Дебры и Калверта?

– Все, хватит, давай не будем об этом. Нам нельзя перегибать палку. Помни главное правило – оставаться в неведении о своей прошлой жизни до самой смерти.

– Так я все равно не узнаю правду. Это лишь предположения, догадки. Ничего страшного со мной не случится, – заверил я.

Ян поджал губы. Он сильно задумался – его лоб покрылся волнами.

– Если хочешь узнать мое мнение…

– Хочу!

– Ты тот, кто открыл для мира Скарабея. Ты тот, кто грезит Францией как родным домом, хотя наполовину итальянец и тебя должно тянуть в Рим, но никак не в Париж. Ты тот, кто и в этой жизни поможет Скарабею найти своего зрителя и покупателя. Это все, что я могу сказать. Имен называть не буду, но отмечу – ты мне очень напоминаешь того человека. А теперь самое главное – я ничего не знаю наверняка. Возможно, ты все-таки был Изабеллой. А может, Нормой. Кстати! – Глаза Яна загорелись. – Ну конечно, ты был Нормой.

– Да, тоже думаю, что я был Нормой. Ее роль мне подходит больше всего, – подыграл я, прекрасно понимая, что Ян пытался донести до меня. Француз по имени Гаспар? – Узнав, что я Норма, я ведь не сойду с ума? Так. Уточняю на всякий случай.

– Ты сойдешь с ума только в том случае, если отчетливо услышишь ее голос в своей голове. Сейчас же это всего лишь предположения, поэтому не переживай, Норма, все будет хорошо.

– Спасибо, обнадеживает. И если позволите, у меня есть еще один вопрос. Точнее два.

– Задавай.

– Где картина и кисточка?

Профессор встал, подошел к рабочему шкафу и отворил дверцу.

– Когда-нибудь Женя сама придет за сюрреалистичными глазами, и я отдам их ей. Что до кисточки… Скоро я лечу в Египет и верну ее законным владельцам.

– Оу!

– Какой второй вопрос?

– Откуда ваш шрам?

– Я с ним родился. Думаю, это плата за Дебру. За то, что, пока она страдала из-за болезни, я кичился своей красотой. Арсений, не надо на меня так смотреть… ты на самом деле не знаешь Калверта. Он обожал себя: свое лицо, фигуру, манеры, голос… В детстве он боялся Дебру, когда подрос – гордился, что лучше нее. – Профессор в задумчивости провел пальцами по шраму. – Мой тебе совет: относись к людям независимо от того, как они выглядят. Самое важное – душа. Остальное – пыль. В конце концов, не тело перерождается, а то невесомое, чего практически не видно.

– Но с Деброй на Неве было иначе – мы видели ее душу, – возразил я.

– Да, с Деброй, как ты понимаешь, было исключение… Мы столкнулись с ее худшей частью.

– Кстати, интересно. Получается, Дебра разделила свою душу на хорошую и плохую части. Женя родилась с хорошей… но я бы не назвал ее ангелом.

– Ничего удивительного. Даже чистая душа способна покрыться сажей и почернеть. Все в руках самого человека. Только он решает, каким будет. Женя родилась чистейшим человеком, но не смогла остаться им. Реальность не щадит никого.

– Получается, теперь она станет злее? С точки зрения математики, теперь в ней больше зла, чем добра. Баланс нарушен.

– Как бы там ни было, до случившегося на Неве она была чересчур доброй. В ней находилось зло, но в минимальных количествах. Сейчас с ней ничего плохого не случится. Она станет сильнее, это да. Перестанет тянуться к людям, слепо доверять им. Будет плевать на мнение окружающих. Ее новое «зло», думаю, будет именно таким.

– А вы? Что станет с вами?

– Я начал стареть, – улыбнулся Ян. – И теперь хочу пожить как обычный смертный человек. В этом есть нечто необыкновенное. Я понял это только сейчас. Когда осознаешь, что жизнь конечна, начинаешь ее ценить.

В тот день я поклялся себе, что никогда не расскажу Жене, кто она такая. Но над словами Яна задумался. Он был прав – еще до всей этой мистической вакханалии я хотел писать биографию Телфордов. Видел в этом смысл жизни – так сильно меня поглотила личность Гарольда. Все перевести в выдумку? Это казалось вполне логичным ходом. Хотя я переживал из-за его предложения «рассказать на страницах всю правду о Жене, но утаить главное». А еще: «Можешь в самом конце романа написать, что я назвал Женю сестрой, но объясни это красивым сюжетным поворотом. Она не придерется». Я считал, что опасно так поступать. Но в итоге решил рискнуть. Уж больно соблазнительной мне показалась идея написать якобы вымышленный роман. Но он не вымышленный. Документальный.