Текст книги ""Фантастика 2026-197". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

Глава вторая

Инструкция состояла из восьми разделов.

I. Предполётный осмотр.

II. Подготовка к полёту.

III. Взлёт и подъём.

IV. Горизонтальный полёт.

V. Управление вооружением самолёта в воздушном бою.

VI. Пилотаж.

VII. Окончание полёта.

VIII. Особенности полёта на самолёте с лыжным шасси.

Всего сорок две страницы петитом.

Для того чтобы всё запомнить Максиму потребовалось около двух минут. При этом он совсем не торопился.

Ну а дальше пошла осознанная проработка материала. Многие пункты были ему уже хорошо известны.

Например, почти все пункты из первого раздела.

1. Перед полетом принять доклад от авиамеханика о готовности самолёта к вылету.

2. Произвести внешний осмотр самолёта и проверить:

а) наличие колодок под колёсами;

б) винт – нет ли внешних повреждений (пробоин, царапин) на лопастях и коке, а также заметной погнутости лопастей;

в) люк и капоты – закрыты ли замки дверцы основного люка фюзеляжа, замки крышек лючков фюзеляжа и крыла (для зарядки кислородом, для просмотра тяг элеронов и т.д.) и замки капотов мотора;

г) шасси – нормальна и одинакова ли осадка обеих амортизационных стоек шасси, нормально ли давление в пневматиках колёс (нет ли крена).

И так далее.

Стандарт для всех лётчиков и всех типов самолётов.

В других разделах таких, уже хорошо знакомых пунктов, тоже хватало.

Но были и новые. В основном те, где речь шла о тактико-технических характеристиках ЛаГГ-3 и особенностях управления.

Но при всей тщательности проработки (зримо представить свои действия в кабине, подробное объёмное изображение которой ему предоставил КИР) и даже сознательном затягивании времени на всю брошюру он потратил пятнадцать минут и следующие полчаса старательно делал вид, что слушает инструктора, который скучным голосом повторял то, что ему уже было хорошо известно.

В перерыве все пошли на улицу курить.

Вышел и Максим.

Постоял рядом с товарищами, вдыхая октябрьский воздух и стараясь держаться наветренной стороны, чтобы не мешать чистый воздух с табачным дымом.

После обеда довольно резко похолодало, и все надели шинели и шапки. Максим же стоял по-прежнему в гимнастёрке и фуражке.

– И не холодно вам, товарищ младший лейтенант? – с любопытством осведомился молодой веснушчатый сержант.

– Не холодно, товарищ сержант, – благодушно ответил Максим. – Я привычный. Скажите, товарищ инструктор, – обратился он к инструктору, который единственный из всех курил трубку, – ничего, если я пропущу следующие сорок пять минут занятий? Хочу погулять по территории, осмотреться. Я только сегодня прибыл.

– Заставить вас присутствовать на занятиях я не могу, – пожал плечами инструктор. – Гуляйте на здоровье. Только на экзамен не опаздывайте. Предупреждаю, ждать не буду.

– Точность – козырь лётчика, – на ходу придумал Максим.

– Я слышал, что точность – вежливость королей, – сказал веснушчатый сержант.

– Фразу приписывают французскому королю Людовику Восемнадцатому, – охотно объяснил Максим. – Но там есть вторая часть. Полностью она звучит так. Точность – вежливость королей, но обязанность для их подданных. Чувствуете разницу? – Максим подмигнул сержанту и покинул компанию.

– Чудной какой-то этот младший лейтенант, – произнёс негромко другой сержант. – Не мёрзнет, не курит…

– Про Людовика Восемнадцатого знает, – добавил веснушчатый. – Я вот, например, впервые про этого Людовика слышу.

– Отставить обсуждать старших по званию, – сказал лейтенант. – Нормальный закалённый спортивный и образованный советский лётчик. Боевой. Награды видели? Нам всем следует брать пример.

Сержанты переглянулись и промолчали.

– Почему спортивный? – поинтересовался инструктор.

– Видно по походке, – сказал лейтенант. – Вообще, по повадкам. Я сам когда-то боксом занимался, знаю, о чём говорю.

Все посмотрели вслед удаляющемуся Максиму.

– Всё, товарищи, – сказал инструктор, глянув на часы. – Пора на занятия.

Максим вернулся в штаб за пять минут до назначенного времени. Поднялся на третий этаж, подождал, пока занятия закончатся, и вошёл в класс.

– Погуляли? – не скрывая иронии, осведомился инструктор.

– Отлично погулял, – жизнерадостно ответил Максим. – Осенний воздух бодрит. Ну что, приступим?

– Садитесь напротив. Я буду задавать вопросы по инструкции, вы – отвечать. Кратко, точно и по делу.

– Поехали, – сказал Максим, усаживаясь на стул по другую сторону стола.

Инструктор помедлил, пристально глядя на Максима. Тот с самым безмятежным видом встретил его взгляд.

– Рекомендуемая температура воды и масла на взлёте?

– Семьдесят тире восемьдесят градусов, – тут же ответил Максим. – По Цельсию.

– Хорошо. Действия сразу после отрыва от земли?

– Пункт шестьдесят два. После отрыва от земли выдержать самолёт до скорости двести пятьдесят километров в час и на этой скорости набрать высоту сто метров, учитывая, что после отрыва на взлёте с выпущенными щитками самолёт тянет на нос, или, как мы говорим, он «висит» на ручке. Убрать щитки на высоте сто метров. Дальнейший набор высоты производить на скорости двести семьдесят километров в час.

Инструктор откинулся на стуле и посмотрел на Максима с заметным интересом.

– На какой скорости выполнять виражи с креном шестьдесят – семьдесят градусов?

– Раздел шестой, «Пилотаж». Подраздел «Виражи». Пункт девяносто восьмой, – оттарабанил Максим. – Виражи с креном шестьдесят-семьдесят градусов выполнять на скорости триста двадцать километров в час. При выполнении виражей сбалансировать самолёт триммерами в режиме горизонтального полёта. Координированными движениями ручки и педали вводить самолёт в вираж; одновременно с увеличением крена добавлять газ так, чтобы при крене шестьдесят – семьдесят градусов газ был дан полный.

– Однако, – крякнул инструктор. – Вы что же, за сорок пять минут инструкцию наизусть выучили?

– На самом деле меньше, – улыбнулся Максим. – Всего за пятнадцать.

– Но… как?

– У меня фотографическая память, – объяснил Максим. – От природы. Бывает. Ну так что, продолжим или хватит?

Инструктор для проформы задал ещё несколько вопросов. Максим так же ответил на все. Быстро, чётко, один в один как написано в инструкции.

– Признаю своё поражение, – развёл руками инструктор. – Остался я без коньяка. Засчитываю вам экзамен. Сдали на «пятёрку». Допускаю вас к полётам.

– Ну, ради такого случая коньяк я всё-таки попробую достать, – улыбнулся Максим. – Так что, дадите кружок сделать на новой машине?

– Пошли, – сказал инструктор.

Максим даже не подозревал, что успел так соскучиться по всему этому: аэродрому, рёву моторов, запаху отработанного топлива, бензина, масла и небу над головой.

Небу, в которое тянуло немедленно подняться.

Потому что можешь.

Хорошо на земле, надёжно. Но небо – это небо. Ни с чем не сравнить. Разве что с морем…

Ещё есть космос, но это уже совсем другое. Космос враждебен человеку и слишком велик, чтобы его можно было осознать и понять. Космос никогда не станет человеку родным и близким, что бы ни сочиняли писатели-фантасты. Он бывает завораживающе прекрасен – это да, но всё равно остаётся чуждым.

Но ты ведь скучаешь по космосу, подумал он.

Да, скучаю. Но по космосу ли? Может быть, я скучаю по своей работе? Я же всё-таки космонавт.

Сейчас у тебя другая работа.

Точно.

Вот поэтому я и хочу снова подняться в небо.

– Два круга, – предупредил инструктор. – Не больше. И без самодеятельности. Взлёт, набор высоты, горизонтальный полёт, разворот, посадка. Строго.

– Не волнуйтесь, – сказал Максим. – Я человек дисциплинированный.

После «ишачка» ЛаГГ-3 показался Максиму тяжеловатым и малоповоротливым.

– Так он и впрямь тяжёлый, – сообщил ему КИР. – Три тонны взлётного веса против тонны и семисот пятнадцати килограмм у «ишачка».

Однако после набора высоты и перехода в горизонтальный полёт, Максим понял, что самолёт ему, скорее, нравится.

Он был намного быстрее И-16 (как минимум, на сотню километров в час) и на самом деле хорошо слушался ручки управления.

Если, конечно, её не дёргать, как застёжку лифчика, вспомнил он слова Коробкова.

А он не дёргал, плавно работал.

Вооружение и вовсе было не сравнить. Двадцатимиллиметровая пушка ШВАК и три синхронных пулемёта (два ШКАСа калибром семь шестьдесят два миллиметра и один БС двенадцати и семь десятых миллиметра) – это сила. Любой бомбёр завалить можно от нечего делать.

Ладно, не от нечего делать, с определёнными трудностями. Но всё равно, «ишачок» со своими четырьмя ШКАСами против ЛаГГа – как муха против шершня.

– Самое главное, – продолжал просвещать Максима КИР, – это невероятно живучий самолёт. Его невозможно поджечь. Ну, почти невозможно.

– Дельта-древесина?

– Она. Фактически обшивка ЛаГГ-3 – это негорючий пластик. Формальдегидная смола с древесными волокнами. Говорят, даже Сталин пытался её поджечь и у него ничего не вышло.

– Да ладно, – не поверил Максим. – Сталин?

– Ага. Лавочкин демонстрировал ему кусок обшивки и рассказывал о самолёте. Иосиф Виссарионович выбил на этот кусок горящий табак из своей трубки. Под конец разговора посмотрели – даже следа не было.

– Легенда, – сказал Максим.

– Возможно. Но факт остаётся фактом – на ЛаГГе можно погибнуть, но не сгореть заживо.

Сделав положенные два круга, Максим аккуратно посадил самолёт.

Вырулил настоянку, заглушил мотор. Отстегнулся, сдвинул фонарь, выбрался на крыло и спрыгнул на землю.

– С почином, – поздравил его подошедший инструктор. – Ну как машина? Многим с первого раза не нравится.

– Мнепонравилась, – искренне ответил Максим. – Хороший самолёт. Бомбёры валить – самоё то.

– Приятно видеть понимающего человека, – улыбнулся инструктор и протянул руку. – Меня, кстати, Виктор зовут.

– Николай, – представился Максим.

– Да, я знаю. Наслышан, к слову, о твоих подвигах… ничего, что я на «ты»?

– Только «за», Витя. И что говорят?

– Говорят, ты два «юнкерса» из винтовки грохнул. С земли. Честно сказать, звучит как сказка.

– Чистая правда, – ответил Максим. – Помнишь, как в нашей песне поётся? Мы рождены, чтоб сказку сделать былью[211] 211
  «Марш авиаторов», 1923 год.


[Закрыть]. Вот я и делаю.

Расстались если не друзьями, то добрыми товарищами.

Максим отправился в общежитие, чтобы взять шинель и кое-какие вещи, а затем поспешил на автобус до Ростова.

Чуть потрёпанный, но ещё вполне бодрый ЗИС-16 домчался до Ростова за каких-то сорок минут.

Въехал в город через Аксай, проскочил Нахичевань, выехал на улицу Советскую, миновал Театральную площадь с её архитектурно знаменитым на весь мир театром имени Горького.

По дороге останавливался там и тут, высаживая лётчиков по их просьбе.

Максим смотрел в окно, сравнивая нынешний Ростов с тем, что помнил он.

Уличные фонари не горели (светомаскировка), осенние сумерки быстро сгущались, но Максим видел всё, что нужно.

Вот и Ворошиловский проспект, а за ним и Будённовский с самым высоким и, пожалуй, красивым зданием в городе – доходным домом Рецкера и Хосудовского, построенным незадолго до революции в стиле модерн.

Вон, его хорошо видно чуть ниже между улицами Баумана и Тургеневской.

К лету сорок второго, когда немцы второй раз возьмут Ростов, здание будет полностью разрушено, и его уже не восстановят. Сейчас в нём должна быть гостиница «Дон».

Откуда он всё это знал? Игорь, его ростовский товарищ рассказывал когда-то. Он был большим знатоком Ростова и вечно откапывал какие-то интересные факты из истории города.

Забавно, подумал Максим. Я подумал об Игоре в прошедшем времени. Хотя на самом деле он ещё даже не родился. Вот он – парадокс восприятия времени. Объективно тот же Игорь живёт в будущем. Но субъективно – в прошлом.

Вероятно, ещё и потому, что подсознательно ты понимаешь – тебе не вернуться в своё время. Никогда. Значит, для тебя не только Игорь находится в твоём прошлом – все люди Земли из две тысячи девяносто пятого года. Все. Включая маму, отца, дедушек с бабушками, друзей, товарищей и просто знакомых.

Впервые после взрыва корабля он осознал это настолько остро. Даже, кажется, слегка скрипнул зубами.

Разве что чудо?

Ну да, ну да.

Кто-нибудь, в конце концов, разберётся в том, что произошло, и за ним пошлют второй корабль, а по совместительству машину времени.

Ага, размечтался…

– Здесь остановите, – попросил шофёра капитан Сергей Тимаков.

Автобус затормозил на углу проспекта Будённовского и улицы Энгельса. Водитель открыл переднюю дверь.

– Выходим, – скомандовал Тимаков.

Они вышли. Они – это Максим, Тимаков и Никаноров.

– Предложение такое, – сказал Никаноров. – Ты сейчас устраиваешься на своей Московской тридцать один, а через сорок минут мы с Игорем за тобой зайдём. Если, паче чаяния, не устроишься, – дуй к нам, на Островского шестьдесят семь. Мы там приземлились. Это переулок ниже по Энгельса и направо, – он показал рукой. – Вон там. Две комнаты на втором этаже, спросишь. Найдём, где тебя положить, а завтра разберёмся. Вопросы?

– Только один. Куда идём? Надеюсь, в злачное место?

– Злачнее не бывает. Ресторан «Деловой двор», один из немногих, который работает даже в это тяжёлое время. Деньги-то есть у тебя, извини за вопрос?

– Хватит, чтобы угостить боевых товарищей, – усмехнулся Максим. – Мне за сбитые выдали. И зарплату за сентябрь.

– Чистый буржуй, – кивнул Никаноров. – Но делить будем на троих. Как у нас говорят, чем точнее расчет – тем крепче дружба.

На том и порешили.

Тимаков и Никаноров пошли вниз по Энгельса, а Максим перешёл на другую сторону, дошёл по Будённовскому до Московской, повернул направо и вскоре стоял перед домом номер тридцать один.

Двухэтажный, с полуподвалом, вероятно, конца девятнадцатого – начала двадцатого века, с двумя роскошными и уже потерявшими половину листвы липами. Максим обратил внимание на довольно необычное полукруглое окно над входом и вошёл во двор.

Огляделся.

Колонка с водой. Деревянный сортир. Какие-то кривоватые сараи. Возле колонки набирала воду в ведро женщина в тёмной одежде.

– Добрый вечер, – поздоровался Максим.

– И вам здравствуйте, молодой человек.

– Не подскажете, где мне найти Клавдию Ильиничну?

– Комнату, что ли, хочешь снять? На постой?

– Вы весьма проницательны.

– Да тут и проницать нечего, сразу всё видно, как на ладони. Вон дверь от тебя по левую руку. Туда постучи.

Женщина подхватила ведро и скрылась в глубине двора.

Максим подошёл к указанной двери и уверенно постучал.

– Кто? – послышалось за дверью.

– Меня Николай зовут. Я к вам от Сподина Анатолия Геннадьевича.

Дверь открылась.

За ней обнаружилась невысокая остроносая старушка лет семидесяти.

– Клавдия Ильинична? – осведомился Максим.

– Она самая. От Анатолия Геннадьевича, значит?

– От него.

– Понятно. Ну, пошли комнату смотреть.

Это оказалась небольшая комната на втором этаже. С тем самым единственным полукруглым окном, на которое Максим обратил внимание.

У окна – широкая кровать. Здесь же стол и три стула. Книжная полка, на которой Максим успел заметить томики Чехова, Достоевского, Александра Грина, Чарльза Диккенса и Пушкина.

Большой сундук, в котором хранилось постельное бельё и одеяла. Вешалка для верхней одежды. Шкаф. Овальное зеркало. Для освещения – электрический торшер с сороковаттной лампочкой. На случай отключения электричества имелась и керосиновая лампа.

Комната Максиму понравилась. Была она уютной и одновременно необычной. Вероятно потому, чтов высоту едва достигала метра восьмидесяти – так, что Максим при своём росте метр семьдесят восемь чуть ли не задевал потолок макушкой.

– Это потому, что до революции здесь был дровяной склад, – пояснила Клавдия Ивановна. – А зачем в дровяном складе высокие потолки?

– Действительно, – улыбнулся Максим. – Совершенно незачем.

Потом Клавдия Ивановна показала ему кухню, где имелся кран с холодной водой и раковиной и рядом отдельный туалет с унитазом и бачком.

– Шикарно, – восхитился Максим. – Мне нравится. Червонец в сутки, говорите?

– Да, червонец, – твёрдо произнесла Клавдия Ильинична.

– А кто топит?

– Дворник. Потапыч. Он на первом этаже живёт, в дворницкой. К нему же обращаться, если что понадобиться.

– Я ему что-то за это должен?

– Он за это в жилконторе зарплату получает. Но от полтинника лишнего не откажется.

– Понятно. А керосин где брать?

– Керосиновая лавка за углом, на Островского. Но вам беспокоиться об этом не надо, керосин я и сама купить могу. Вы разве готовить будете? Такие молодые красивые мужчины, как вы, обычно не готовят.

– Вот как! – засмеялся Максим. – А где же они питаются?

– Их женщины кормят, – серьёзно сказала Клавдия Ильинична. – Кормить мужчину – святая обязанность женщины.

Глава третья

– Золотые слова, Клавдия Ильинична! – воскликнул Максим. – Я добавлю два целковых в сутки, и вы будете готовить мне завтраки. Завтракаю я в семь утра. Ну и деньги на продукты и керосин тоже с меня. Согласны?

– Два целковых с полтиной, и мы договорились, – сказала Клавдия Ильинична. – И никаких посторонних особ женского пола.

– Об этом можете не беспокоиться, – заверил её Максим.

Тимаков и Никаноров зашли за Максимом в точно назначенное время. Он как раз успел разложить вещи и немного освоиться в комнате.

– Неплохо, – заметил Тимаков, оглядываясь.

– Окошко симпатичное, – сказал Никаноров. – Но потолок низковат.

– Макушкой не задеваем – уже хорошо, – сказал Максим. – Зато на кухне есть раковина с водой, и туалет имеется в доме, а не только во дворе.

Товарищи согласились, что тёплый туалет – это вещь, и они вышли на улицу.

Уже окончательно стемнело.

Уличные фонари не горели, и всё освещение заключалось в тонких полосках света, пробивающихся там и сям из-под плотно задвинутых штор.

Впрочем, шли уверенно. Все уже освоились в городе, а ночное зрение Максима позволяло прекрасно ориентироваться хоть в полной темноте.

Благо, и идти было недалеко.

Гостиница «Деловой двор» с одноимённым рестораном располагалась на углу Московской улицы и Газетного переулка. Так что они, выйдя из дома, просто повернули налево и прошагали до Газетного, никуда не сворачивая. Навстречу попадались редкие прохожие, торопящиеся по каким-то своим вечерним делам, и чувствовалось не только приближение холодов, но и фронта. Над городом словно висела молчаливая и невидимая тревога, которая ощущалась во всём: в светомаскировке, холодном восточном ветре, дующем прямо в лицо, одиноком зенитном прожекторе, шарящем по небу где-то на левом берегу Дона.

Но совсем другая жизнь царила внутри гостиницы «Деловой двор». Как только пожилой швейцар почтительно открыл двери перед тремя летчиками, и они вошли, то немедленно окунулись в уютное тепло и мирное время.

Никаких примет войны.

Начищенные паркетные полы. Чистые ковровые дорожки. Красивые и хорошо одетые, разве чуть излишне накрашенные молодые женщины в креслах за столиками в углу вестибюля, у бара.

У бара, чёрт возьми!

Некоторые пили вино и курили сигареты, заправленные в длинные мундштуки, и Максим готов бы поклясться, что чует запах кофе.

– Что, – не доверяя собственному нюху спросил он у Тимакова. – Здесь и кофе есть? Настоящий?

– Есть, – улыбнулся капитан.– Правда, очень дорого, но есть. В Ростове за деньги можно достать всё, что хочешь. Начиная от кофе и заканчивая сговорчивой дамой.

– Даже так? – удивился Максим.

– А чему ты удивляешься? Видишь этих краль у бара?

– Сразу заметил.

– Вот, на это и расчёт. Это дорогие проститутки. Два часа с такой стоит тысячу рублей.

– Не может быть, – Максим даже приостановился. – Мы же не в какой-нибудь Франции и вообще… война идёт! А как же милиция?

– Кому война, а кому мать родна, – усмехнулся Тимаков. – Все знают, что это проститутки, но хрен докажешь. Мы же на Газетном, тут во времена НЭПа сплошь публичные дома были, говорят. Милиции не до девочек, им бы с бандитами, ворьём и прочим криминальным элементом хоть как-то справиться. А нашей комендатуре они тем более не нужны. Больше того, – капитан понизил голос. – Считается, что командиру Красной Армии даже полезно время от времени, так сказать, спускать пар. После это крепче служится и лучше воюется, – он подмигнул, рассмеялся и увлёк Максима к гардеробу.

Сдав шинель и ощущая на себе заинтересованные взгляды красоток, Максим проследовал за Тимаковым и Никаноровым в ресторан.

Тяжёлые плотные шторы обеспечивали светомаскировку, и ресторанный зал был полон тёплого электрического света, звона посуды, разговоров и женского смеха.

Подошедший метрдотель (тёмно-синий, почти чёрный пиджак с накладными карманами, золотые галуны на рукавах, такого же цвета брюки, ослепительно-белая рубашка, чёрный галстук, тщательная – волосок к волоску – причёска, лет около шестидесяти) почтительно отвёл лётчиков за свободный столик, рядом с которым тут же возникла официантка (тёмно-синее платье ниже колен, белый отложной воротник, такой же фартук и чепец в волосах, лет около пятидесяти).

– Что будут заказывать, товарищи военлёты? – осведомилась она низким грудным голосом, когда метрдотель отошёл. – Могу принести меню, могу так посоветовать.

– Как вас зовут? – спросил Тимаков.

– Маргарита, – краем губ улыбнулась официантка.

– Советуйте, Маргарита, – кивнул Тимаков.

– Сегодня хороши донская уха, жареный судак с гарниром из варёной картошки с укропом, антрекоты из говядины, свинина по-купечески с добавлением сыра. На закуску – донская селёдка с лучком. Тёртая редька с подсолнечным маслом. Малосольные и солёные огурчики, квашеная капуста. Из напитков могу предложить ледяную водку, сухое вино – белое и красное, чай, кофе и яблочный морс.

– И почём нынче у нас водка? – осведомился Максим.

– У нас дешевле, чем на базаре. Триста рублей поллитра.

– Прямые поставки? – догадался Максим.

– Да. Водка прямо с ростовского спиртоводочного завода, всё абсолютно законно, не подумайте чего плохого.

– Мы и не думаем, – сказал Максим. Водка действительно была дешевле, ему сегодня на базаре предлагали бутылку за пятьсот пятьдесят рублей. Это было больше, чем вся его зарплата.

– Давай так, – предложил Тимаков. – Ты оплачиваешь горючее, а мы с Игорем остальное.

– Нет проблем, – ответил Максим и тут же спохватился, что сейчас так не говорят. – В смысле, согласен, – поправился он.

– Нет проблем, – с удовольствием повторил лейтенант Никаноров. – Мне нравится. Идешь ведомым, ведущий тебе по рации: «Три 'мессера» на два часа. Атакую, прикрой!«. А ты отвечаешь: 'Нет проблем!» И прикрываешь.

– Не знаю, – сказал Тимаков. – Меня смущает, что слово проблема нерусское. То есть, кажется таковым.

– Всё правильно, – подтвердил Максим. – Имеет греческое происхождение. Но у нас в языке много слов греческого происхождения.

– Всё равно, – упрямо наклонил голову Тимаков. – Можно сказать: «Нет трудностей».

– Плохо звучит, – оценил Никаноров. – Тогда уже просто: «Легко!». Ты предлагаешь Коле оплатить горючее, он отвечает… – Никаноров посмотрел на Максима.

– Легко! – небрежно ответил Максим.

– Ну вот, другое дело! – восхитился Никаноров.

Заказали пятьсот грамм водки, антрекот и свинину по-купечески. Максим взял себе жареного судака с картошкой. Само собой, донскую селёдку и солёные огурцы. Чёрный хлеб и морс.

Пока готовилось горячее, выпили по первой за встречу из запотевшего графинчика, закусили селёдкой и солёными огруцами.

По телу разлилось приятное тепло.

Максим почувствовал, как отступают на задний план все заботы и тревоги, не отпускавшие его последнее время. Да, его крепчайшая психика специально обученного космонавта и советского человека конца двадцать первого века выдерживала всё, но он знал, что стрессы имеют свойство накапливаться и, если не давать себе хотя бы кратковременный отдых, может не выдержать любая нервная система.

Отдыхаем сегодня, сказал он себе. Когда ещё возможность представится?

– КИР, ты как считаешь? – обратился он к своему верному советчику. – Отдыхаем?

– Ты же знаешь, что на меня спиртное не действует, – ответил КИР. – Хочешь отдыхать – отдыхай. Только не забывай меру.

– Когда это я забывал?

– Вот и дальше не забывай.

– Зануда.

– От зануды слышу.

– Эй, Коля! – услышал она Тимакова. – Ты где?

– Всё в порядке, наливай, – улыбнулся Максим. – Задумался немного.

Выпили по второй за победу и по третьей, не чокаясь, за тех, кто не вернулся с боевого задания.

Принесли горячее.

Графинчик закончился быстро, и Максим заказал ещё один.

– Эй, – сказал Тимаков. – Всё-таки дороговато.

– Ерунда, мы же договаривались, что сегодня я угощаю. Что нам пятьсот грамм на троих? Смех один. Но третью не обещаю. Тем более, завтра полёты.

Вечер продолжался. Посетителей ещё прибавилось, теперь свободных мест действительно не было. Максим заметил, что в зале не только военные, хватает и гражданских.

Интересно, кто они, подумал он. Всё-таки нынешние ресторанные цены не по карману обычному человеку. Хозяйственники? Партийные деятели? Спекулянты? Скорее всего, все вместе. Тот же хозяйственник – это почти всегда спекулянт. Если не боится рисковать. А такие люди почти никогда не боятся. Их сажают и даже расстреливают, а они всё равно рискуют. Жажда наживы и риска в человеке неистребима.

«Да ладно, – сказал он себе, – тебе нажива по фигу».

«Верно. Зато риск я люблю. Жизнь без риска слишком скучна».

«Оправданный, оправданный риск».

«По разному бывает».

Кстати, о скуке. Что это мы всё разговариваем, да разговариваем…

Он подозвал Маргариту с просил:

– Скажите, Марго, а почему нет музыки? Это же ресторан. Вон и пианино у вас имеется, вижу, и микрофон, – он кивнул на небольшой подиум в углу зала, где и впрямь стояло чёрное пианино «Красный Октябрь».

– Микрофон не работает, – вздохнула официантка. – А оба наших аккомпаниатора ушли на фронт. Пригласили ещё одного, пожилого, но он, увы, оказался пьющим человеком. Не подошёл. Да и петь всё равно некому.

– Чтоб в Ростове и некому было петь? – не поверил Максим. – Я слышал, ростовчане – талантливые люди.

– Война, – развела руками Маргарита.

– Так, может быть, я сыграю и спою? – подмигнул Максим. – Вы не против?

– Я? Нет, конечно. А вы умеете?

– Умеет, умеет, – подтвердил уже слегка выпивший Никаноров. – Давай, Коля. Нашу, про воздушных рабочих войны!

Максим взошёл на подиум, сел, откинул крышку пианино, взял пару аккордов. Слава богу, инструмент оказался настроен.

Зал, увидев такое дело, затих.

– Песня называется «Туман, туман», – звучным голосом провозгласил Максим и начал. – Туман, туман. Седая пелена. И всего в двух шагах за туманами война…

Он спел «Туман, туман», потом «Серёгу Санина» и «Махнём не глядя».

Зал слушал завороженно, взрываясь аплодисментами после каждой песни.

Максим разошёлся и решил немного похулиганить.

Лет двадцать назад в его времени, году примерно две тысячи семьдесят пятом, в большую моду вошла так называемая суггестивная поэзия. То есть поэзия тонких ассоциаций, туманных настроений, часто абстрактных и даже парадоксальных образов, импрессионизма и алогичных построений.

В общем, поэзия, непонятная широкому кругу читателей и слушателей.

Тем не менее, на лучшие образцы этой поэзии принялись массово сочинять песни в стиле неопостромантизма, отличавшимся утончённым и даже изысканным мелодизмом и при этом рваным, непредсказуемым ритмом. Сродни джазовому, но не джазовому.

Кое-кто в насмешку называл этот стиль Gypsy wife – «цыганская жена», намекая на популярный некогда дизайн лоскутных одеял ручной работы, но лично Максим был не согласен со столь категоричными заявлениями. Ему этот стиль нравился.

Для начала чего-нибудь попроще, решил он. Мою любимую.

– А теперь кое-что действительно необычное! – провозгласил он. – Готовы?

– Жарь! – крикнули из зала.

– На стихи поэта Сергея Дмитровского, – объявил Максим. – Музыка неизвестного композитора.

За словами и музыкой ему не нужно было обращаться к КИРу. Слова он помнил наизусть, а музыку когда-то написал сам.

Он взял аккорды вступления и начал.

 
Мой сад средиземный шумит надо всеми,
Но мальчик уходит из сада.
Утрачено имя, потеряно семя
И выпала нота из лада.
А этой судьбы удостоен не ты ли?
Печальна такая награда…
Заплачь о дороге, завой о пустыне,
Коль кто-то уходит из сада.
 
 
Прекрасное время неспешно ступая
Уходит из сада на время.
Печальное время бредёт, наступая…
Бог с ними, Бог с ними со всеми.
Мой мальчик, лишенный семейного права,
Плывёт над болотами к югу.
Уже разделяют нас норы и травы,
Мы больше не слышны друг другу.
 
 
Прощай, золотая земля средиземья,
Войди в эту голую руку.
С тех пор, как я выпил печальное зелье,
Мы с мальчиком ходим по кругу.
Целую змею на песке и на камне,
Мне ухо отравит цикада…
Но я ещё слышу одними руками,
что кто-то уходит из сада.
 

Стих звук последнего аккорда.

Люди в зале молчали.

Некоторые недоумённо переглядывались.

Какая-то худая черноволосая женщина в красном платье и белых перчатках до середины локтя несколько раз хлопнула в ладоши и потом показала Максиму большой палец – класс, мол.

Но это и всё.

– Что за мура? – раздался чей-то громкий развязный голос. – Повеселей можешь, лейтенант? Что-нибудь для ростовской души?

Максим нашёл глазами развязного.

Довольно молодой парень в компании ещё двоих таких же, как он и одной сильно накрашенной подруги нагло ухмылялся, сверкая золотой фиксой.

Левой рукой он обнимал подругу, и Максим разглядел на пальцах татуировки в виде разнообразных перстней. В них он не разбирался и разбираться не хотел, видел только, что татуировки воровские. А воров Максим не любил. Как и вообще уголовников и блатных всех мастей.

– И чего желает блатная ростовская душа? – осведомился он. – Небось «Мурку»?

– А чё, давай, забацай «Мурку», не откажемся, – продолжал лыбиться блатной.

– Обойдёшься, – сказал Максим. – Здесь тебе не малина, тут приличные люди отдыхают, командиры Красной Армии, мои боевые товарищи. Им я и пою. А ты мне – не товарищ.

Раздался один хлопок, потом другой, и скоро весь зал аплодировал.

Блатной огляделся. Его улыбка превратилась в оскал.

Он поднялся, достал из кармана комок денег, бросил на стол картинно, не считая.

– Канаем отсюда, – прошипел остальным.

Пошёл к выходу, не оглядываясь.

Подруга и двое приятелей поспешили за ним.

На выходе фиксатый притормозил, обернулся, бросил на Максима злой прищуренный взгляд, словно запоминая.

Максим спокойно встретил этот взгляд.

– Продолжим, – сказал он, когда компания удалилась. – Повеселее, значит? Можно и повеселее.

Он сыграл короткое вступление и запел. Для этой песни ему помощь КИРа была не нужна:

 
Легко на сердце от песни веселой,
Она скучать не дает никогда.
И любят песни деревни и села,
И любят песни большие города.
 
 
Нам песня строить и жить помогает,
Она как друг и зовет и ведет.
И тот, кто с песней по жизни шагает,
Тот никогда и нигде не пропадет![212] 212
  «Марш весёлых ребят» из кинофильма «Весёлые ребята», слова: В. Лебедев-Кумач, музыка: И. Дунаевский (1934 год)


[Закрыть]
 

Потом Максим спел старинный русский романс «Ночь светла» на слова Николая Языкова и музыку Михаила Шишкина и «Очи чёрные», вызвал очередную бурю аплодисментов и на этом завершил своё короткое выступление.