Текст книги ""Фантастика 2026-197". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

Соавторы: Регина Грез,Клим Руднев,Татьяна Ван
сообщить о нарушении

Текущая страница: 112 (всего у книги 287 страниц)

Глава 26. «Французы наступают!» Песенная дуэль

Не уверена, что это самый приличный ресторан Зарайска, может, кормят здесь и отменно, вот только атмосфера напоминает кабаре. Я в кабаре не была, но представляю именно так: шумно, весело, пьяно, девицы сомнительного поведения на сцене юбками трясут, фривольные песенки поют и голыми плечами сверкают.

Как можно здесь серьезные сделки обсуждать? Солидные дядечки в сюртуках и перстнях звякают бокалами и наводят лорнеты на женские коленки, обтянутые белыми чулками. Под эти масляные взоры Зарубин скидку надеется получить на известный вологодский брэнд?

Я решила держать ухо востро, наблюдать и помалкивать. Стол для нас был давно заказан и уставлен яствами щедрой земли русской. В изобилии присутствовали также крепкие зелья европейских виноградников. Официанты суетились вокруг, как усердные пчелки над клумбой цветущих розанов.

Зарубин представил меня друзьям, как свою спутницу и любительницу фольклора.

– Знакомьтесь, Никита Кузьмич! Это Алена Дмитриевна Третьякова, о ней я вам рассказывал вчера. Рад встрече, Евгений Иваныч! Что ж, по первой, по маленькой – вечер открыть…

И тут же обратил ко мне теплый взгляд:

– Алена Дмитриевна, голубушка! Угощайтесь без всяческого стеснения, все по-свойски и запросто. Человек! Меню!

Хотела возразить, что на столе даже кофейное блюдце поставить некуда, а мне уже подают плотный лист бумаги с золотыми краями и гербом города. Пришлось ознакомиться с ассортиментом:

– Так-так, суп весенний, стерляжья уха с пирожками, горячие расстегаи, филе камышловское, осетры разварные, холодная солонина, соус тартар, соус голландский и польский – хм, жаркое: цыплята и дичь – ого! Пюре из спаржи – любопытно. Пунш гляссе из свежей земляники…

От названий одних приятная нега в области солнечного сплетения и нежная улыбка на устах. Зарубин ободряюще мне подмигнул, впившись зубами в крылышко рябчика, и я ответила вполне благосклонным взором, а после сделала заказ.

– Землянику со взбитыми сливками и пломбир, пожалуйста!

– Решили начать с десерта, Алена Дмитриевна? – это меня вологодский купец спросил.

Евгений Иваныч Корягин, на вид лет сорок, приятной внешности шатен, одет по столичной моде и выбрит гладко, не в пример старшему товарищу.

Завязалась легкая беседа на кулинарные темы. Скоро я заметила, что троица мужчин передо мной представляет интересные типажи.

Евгений Иваныч Корягин обожает все заграничное и тянется к заграничному быту и развлечениям, отчего несколько тяготится необходимостью торговать в провинции и мечтал бы дальше шагнуть от родительских лавок.

Ну, хотя бы в июле съездить в Карлсбад на воды дабы лично узреть просвещенную европейскую публику, самому с тросточкой и в цилиндре погулять по мощеным улочкам.

– Потом в Италию планирую заглянуть. Послушать настоящую оперу, а не здешний балаган.

– Нешто у нас плохо поют? – спорил Никита Кузьмич. – А женщины наши каковы? Да разве идут в сравнение с худосочными тамошними бабенками…

Сей достойный муж лет пятидесяти, напротив, крепко держится за дедовы устои, умиляется народными праздниками и восторгается формами русских барышень, дам и – гм… бабенок, проще говоря.

Я выпила немного шампанского, обнаружила легкость в теле и уже посмеивалась над перепалками собеседников.

Что же про Зарубина сказать? А вот это интересный случай, – по моим наблюдениям, в нем замечательным образом сочеталось уважение к родным краям, доброе снисхождение и терпение к слабостям национальным и неуемная жажда перенять все лучшее от других народов и стран. Не в раболепном почтении, а чтобы у себя было так же хорошо. По мере сил и возможностей, конечно.

– Ты, Аленушка, зря со сладкого начала. Ты попробуй копченого сига, я советую от души. Это же просто сказка! Пальчики оближешь.

– Верю, Илья Гордеевич! Непременно оценю и вашего сига.

«От вина и ликера в обращении ко мне у него снова появилась насмешливая развязность… Как бы не перегнул палку. Если начнет фамильярничать, я ведь тоже чего-нибудь нахальное ляпну в ответ. Ну, так… не буду очень грубить, лишь осадить немножко, все-таки спаситель».

Между тем зал разразился аплодисментами, и мы повернули голову к сцене, на которую вышла миленькая дамочка в прозрачных кружевах. Тетя-эльф! Метр под шляпкой, кукольная головка, губки бантиком, томные очи зрелой Мальвины, в остальном – доска с двумя кнопками на тоненьких ногах.

Завидя сию неземную прелесть, Евгений Иваныч со стула вскочил и чуть салат на брюки не опрокинул.

– Виват богине! – кричит. – Браво! Салют!

Я смотрю на Зарубина, желая подтвердить свое недоумение насчет всеобщих восторгов, и вдруг замечаю, что он бросил сига в тартар и ворот на рубашке ослабил – жарко стало при виде «богини в неглиже».

Не поняла… и он туда же! Царапнуло мою душу мелкое недовольство.

Хватаю Корягина за плечо, спрашиваю, что за птица зарайская выступает?

Отвечает, давясь слюной:

– Мадмуазель Катишь Бижу из Парижа. Всего несколько концертов в нашем захолустье. Какая удача!

– А за что ее из Парижа турнули? – небрежно осведомилась я.

Корягин сделал едва уловимое движение бровями и губами, мол, не мешайте постигать красоту и талант. Я, разумеется, отстала от него и тоже прислушалась.

Честно сказать, пела «тетя-эльф» не так уж скверно, тем более, я не знаток французского языка, но по харизме и силе голоса Дарья Олеговна в нашем ДК ее бы на первой ноте вогнала в чернозем.

Дарья Олеговна – это мой учитель по вокалу, она одним движением крутого бедра зал в трепет приводит. И хвалила меня в свое время… Очень хвалила.

Я пригубила ликер и вытерла губы салфеткой, а потом внятно проговорила на весь стол:

– Считаю, ваш славный городок и лучших актрис видал.

– Согласен с вами, Алена Дмитриевна! – шумно выдохнул Никита Кузьмич. – Чисто сорока трындит – фру-фру-фру да тыр-ля-ля. У самой ни кожи, ни рожи, постыдилась бы трясти тощим задом. Нечего ведь казать-то… Нет, вы со мной не спорьте, господа, наши женщины гораздо фактурнее будут.

Зарубин неопределенно мотнул головой и снова бросил оценивающий взгляд на сцену.

– Вы ничего не понимаете в искусстве, – патетически произнес Корягин и резким жестом подозвал разносчика цветов.

– Всю корзину на сцену к ее ногам! Браво, богиня!

Я уже сидела, помалкивала. Презрительная реплика Никиты Кузьмича охладила пыл. За что я так взъелась на иностранную певицу? Вон, какая худая, наверно, недоедает и недосыпает, – зарабатывает, как может, в чужой стране, еще охране и антрепренеру плати.

И все бы ничего, но Корягин, задетый критикой соседа, вдруг отодвинул стул, выпрямился во весь немалый рост и поднял еще выше бокал с шампанским:

– Бьюсь об заклад, нет в этом городе женщины, что сравнилась бы красотой и талантом с мадемуазель Бижу!

Посетители в зале одобрительно загудели, но я расслышала еще тонкий свист и пару шутливых двусмысленных выкриков.

Польщенная певица игриво обнажила ножку в длинном разрезе узкого платья и отправила Корягину воздушный поцелуй. Я бесцеремонно схватила кусок копченого сига из тарелки Зарубина, потянула к себе на бутерброд, но Зарубин сжал мою руку и заставил встать рядом с собой.

– Есть такая женщина! Красива, талантлива и умна. Спой, Аленушка… как умеешь, как любишь, как просит душа… Просто для меня – спой!

Я, признаюсь, в первое мгновение опешила. С какой стати я должна сейчас бежать на сцену и развлекать полупьяную публику? Престиж Зарайска на носу? Отечество взывает о защите?

Смотрела на Зарубина с недоумением и осуждающе качала головой. А потом искрой мелькнула мысль, ведь он меня прилюдно похвалил, собственной репутацией рискуя. Значит, верит. Или пьян. Или я ему более нравлюсь, нежели иностранная фифа. Это приятно осознавать.

Гены мои третьяковские завозились на кончиках хромосом, предвкушая опасные приключения, сердце часто застучало, обливаясь горячими волнами крови.

Медленно оглядела зал, встречаясь со взглядами людей, которых вижу истинным чудом. Еще дед мой родиться не должен, а я уже здесь стою и комплименты пылкие срываю. И в самом деле неплохо умею петь. Так чего бы себя не показать? Зря что ли усердно тренировалась?

– Воля ваша, Илья Гордеевич! – скромно сказала я и уже хотела пройти вперед, к помосту с музыкантами, как неугомонный Корягин – любитель оперы, бахнул новую идею.

– А кто будет оценивать и судить? Кто нас рассудит, спрашиваю? Так вот что… Голосую деньгами! В пользу мадемауазель Бижу и в знак восхищения ее прелестью кладу в шляпу пятьдесят рублей. Кто со мной, господа?

Я чуть не рассмеялась. Кто в здравом уме поддержит эту нелепую затею – на ветер деньги кидать?! Тем поразительней, что господин в черном костюме за ближайшим к сцене столом поднял два пальца вверх, подзывая официанта, и через него передал в шляпу еще сто рублей.

Это получается, они ставки делают на нас, как на бирже ценных бумаг или на лошадиных скачках?

Зарубин сделал подозрительное движение левой рукой, будто намеревался залезть во внутренний карман сюртука, но я успела прошипеть ему в колючий подбородок:

– Даже не смейте тратиться! Нам еще фарфоровый завод поднимать, забыли? Если разоритесь на чепухе, придется брать у меня кредит до конца жизни.

В зале стало шумно, остро запахло мокрыми цветами, потом и одеколоном. Некоторые мужчины сорвались с мест, окружили наш столик, заглядывали в шляпу, забавляясь новому развлечению.

Тут зачесалась патриотическая жилка у почтенного Никиты Кузьмича. Он вывалил из вазочки фрукты и бросил в нее несколько смятых бумажек.

– За Алену Дмитриевну тоже вношу сто рублей!

Я растрогалась не на шутку.

«Голубчик, вы же меня еще не слышали…».

Доверяет человек. Надеется и верит, что не посрамлю маленький подмосковный городок. И хотя ответственности выше крыши, сразу стало весело и легко на душе.

Захотелось подвиг совершить. Или просто пошалить эффектно. На миру, говорят, даже смерть красна, а мне надо всего лишь спеть. Я церемонно поклонилась Никите Кузьмичу и позволила Зарубину отвести меня к притихшей сцене.

Пока расправляла юбку и приглаживала волосы, торопливо соображала, чем народец пронять. Прищурившись, без смущения оглядела зал – в основном бородатые купчики – ушлый торговый люд, отцы семейства, желающие вечером отвлечься от домашних фикусов и баранок, и в меньшинстве брито-стриженая интеллигенция, плюс троица молодых военных за отдельным столом.

Всех разом надобно сразить наповал. Угодить избяной-самоварной Руси и в меру образованным поклонникам европейской культуры.

Как же петь без аккомпанемента? Я суетливо наклонилась к ребятам с балалайками, жестом позвала ближе скрипача.

– Братцы, не подведите, уж как-нибудь тихонечко подхватите мотив! Нельзя уронить престиж русской песни в глазах парижской гастролерши. А я в долгу не останусь.

Как любил в бытность говаривать дед Егор: «Не подмажешь – не поедешь!»

Наконец я встала на край сцены и жестом попросила тишины, а потом подняла палец вверх и чуть склонила голову, приглашая народ прислушаться.

– Не слышны в саду даже шорохи,

Всё здесь замерло до утра.

Eсли б знали вы, как мне дороги

Подмосковные вечера.

Речка движется и не движется,

Вся из лунного серебра.

Песня слышится и не слышится

В эти тихие вечера.

Конечно, волновалась изрядно, первый куплет коряво исполнила, и если бы сразу освистали, наверно, стушевалась бы и упала духом. Но балалаечники рассыпали звонкую дробную трель на всю залу, скрипка расплескала нежную грусть, и удивленные зрители дали мне паузу набрать воздуха в грудь, чтобы уж совсем уверенно продолжить.

– Что ж ты, милая, смотришь искоса,

Низко голову наклоня?

Трудно высказать и не высказать

Всё, что на сердце у меня.

А рассвет уже всё заметнее.

Так, пожалуйста, будь добра.

Не забудь и ты эти летние

Подмосковные вечера.

Окончила честь честью и поклонилась, приложив руку к груди. Щеки мои пылали, сердечко трепыхалось, а губы сами собой складывались в чуть дрожащую улыбку. Лица внизу расплывались мутными пятнами, едва смогла сконцентрироваться на строгом лике Зарубина. Что-то он скис, по-моему. Уж и сам не рад заваренной «каше»… Расхлебывать вместе придется!

Между тем в зале послышались жиденькие аплодисменты и взбудораженный говорок, как шум набегающей волны прибоя. Мадемуазель Бижу снова выскочила на сцену, принялась на французском ворковать, ободряя поклонников. Вот стрекоза! Успела наряд сменить, и теперь очаровывала мужчин пышной юбкой с перьями.

А мне-то что делать? «Спектакль окончен, гаснет свет!» Уже собиралась сойти со сцены и вернуться к столу доедать копченого сига, как заметила, что некий шустрый дядечка ходит по рядам со шляпой Корягина и вазой Никиты Кузьмича – деньги собирает.

Это значит, кому понравилось мое исполнение – в вазу гроши кидай, а кто за француженку – извольте положить в шляпу… Ну, комедия!

Взял меня ядреный третьяковский азарт.

– Граждане! – кричу. – По одной песне трудно впечатление составить. Предлагаю ради общего интереса устроить песенный батл, то бишь дуэль. На три выстрела – на три песни. По одной мы с мадемуазель Бижу уже истратили, а вы изволили оценить. Дело за вторыми… Кто согласен на продолжение концерта, поднимите руки и скажите громко «Ура!»

Своды дрогнули от мощного рева, но, смотрю, Зарубин вовсе нахмурился и отчего-то лоб потирает ребром ладони, зато Никита Кузьмич навалился на стол, глядя на меня с неприкрытым обожанием.

– Аленушка, жги!

Однако жечь сейчас предстояло жгучей брюнетке с птичьими чертами лица. Я уступила сцену и через перекрестье любопытных взоров добралась-таки до своего места, чтобы водички хлебнуть и продумать репертуар.

Соперница моя, оказывается, прекрасно знает русскую речь. Быстро поняла суть затеи и свой финансовый интерес. Это словно карточная игра, в случае выигрыша мадемуазель Бижу достанутся деньги из шляпы и хрустальной вазы, а я останусь с носом и раненым самолюбием.

Так вот, после недолгих приготовлений иностранка вдруг запела русский романс с едва заметным акцентом. И надо отметить – душевно запела, что-то там было про слезы и розы, любовь и кровь, про птичку в силках соблазна. Корягин расчувствовался не на шутку, залез локтем в жаркое и даже не заметил сальных пятен на рукаве.

А у меня, как на зло, в голове сумятица. Чем публику удивить? Горько пожалела, что в свое время слабо учила английский, сейчас бы грохнуть арию из «Титаника» на манер Селин Дион – «Heart Will Go On» или лирическую балладу «Скорпионс» – «Wind of Change». Народ бы обязательно заценил.

Эх, дорого яичко ко Христову дню…

А тут еще Зарубин недовольно ворчит под боком, сбивает с творческих размышлений.

– Не нравится мне ваша затея, Алена Дмитриевна. Выдумали тоже – бабская дуэль! И денежный вопрос считаю здесь неуместным.

– Вообще-то песенная дуэль, – поправила я. – И начали ее именно вы, так о чем сожалеть?

– Бес под руку толкнул… А вы азартная женщина, я не подозревал.

И смотрит на меня, будто в первый раз видит, а потом вовсе набычился, закусил нижнюю губу, сердито вздернул подбородок. Чувствую рядом запах мужского парфюма, обдает щеку чужое дыхание с нотками шампанского.

– Позвольте представиться, корнет Хованский! Послан разведать обстановку на правом фланге. Говорят, французы наступают. Что намерены предпринять, сударыня?

Скосила глаза – вижу приятную молодую физиономию с аккуратными усиками (кончики щеголевато загнуты кверху). Вот и кавалерия подтянулась с офицерского столика. Раз такое дело, нужен гусарский романс.

Без всяких церемоний спрашиваю Хованского:

– Гитара у вас найдется? Аккомпанируете мне?

– С удовольствием!

Сейчас главное не слишком волноваться и настроиться на соответствующий лад, проникнуться настроением. Я ведь этим романсом как раз выбила себе путевку в местный хор к Дарье Олеговне. При первой встрече хотела сильное впечатление произвести, показать широкий диапазон тембра. Низким, глубоким голосом запела от мужского лица.

Мне бы сейчас еще реквизит подходящий для пущей театральности выступления.

– Никита Кузьмич, позволите ваш плащ использовать в сценическом образе?

– Э-э… да, прошу вас… – немного растерялся купец.

Не ожидал, что поддержка народного духа потребует столько вложений.

Пока мадемуазель Бижу раскланивалась и рассыпала воздушные поцелуи, я потуже заколола шпильками пряди у лица и накинула на плечи серое сукно. Конечно, это не гусарский ментик, но немного скроет мое платье, придаст серьезности исполнению.

Появление корнета Хованского с гитарой дамы встретили шумными аплодисментами и фривольным шепотком, а вот мужчины настороженно притихли. Однако я успела заметить, что за офицерским столиком прибыло господ в мундирах и возле окна заняли оборону два здоровущих конопатых денщика.

Настал мой черед палить, то есть петь, разумеется.

«К барьеру, Алена Дмитриевна! Целить в сердца и души…»

Несколько глубоких вздохов, вопросительный взгляд Хованского, нетерпеливо перебирающего струны, и можно начинать. «Ой, Господи, спаси!»

– Я уеду, уеду, уеду.

Не держи ради Бога меня.

По гусарскому звонкому следу,

Оседлав вороного коня.

Будут дамы глядеть из окошек,

В занавески стыдливо дыша,

Будет снегом мундир припорошен,

Будет снегом мундир припорошен,

Будет хо-о-олоден блеск палаша.

«Гусарский романс» с юности оказывает на меня магическое влияние. Забываю, кто я и где нахожусь, растворяюсь в словах и мелодии, наяву слышу цоканье копыт по заснеженной мостовой, различаю грустный девичий взгляд из-под опущенных ресниц. Сдержанная страсть, тревога о будущем, печаль разлуки и отчаянная надежда на новую встречу.

– Я уеду, уеду, уеду,

Что найду в том далеком краю,

Пропоет ли труба мне победу,

Или жизнь потеряю в бою.

Ты молчишь, только зябкие плечи,

Чуть дрожат, только шея бела,

Как смогу тебя взять я далече,

Как смогу тебя взять я далече,

Если ты за собой не звала?

Зал молчит, взглядами меня пожирает, а Зарубин куда-то исчез. То ли неловко за мое исполнение, то ли проигрыша боится, а мне все равно – я об этой авантюре ни капельки не жалею. У меня еще одна идея появилась, озвучу в конце, не важно в чью пользу счет будет.

– Конь копытами бьет эту землю,

Не тебе, не себе не совру,

Так скажите, зачем же я медлю,

Так скажите, зачем же я медлю,

И целу-ую тебя на ветру?

У красивой нарядной барышни за передним столиком бледное личико и глазки красны, она к ним постоянно прижимает кружевной платочек. Стало быть, зацепило… Тучный седовласый спутник барышни руки сложил на животе, крутит золотую цепочку от часов, смотрит куда-то в сторону, а то вдруг пронзает меня оценивающим взглядом.

А мне и заботы мало. Я в поход уезжаю, у меня пистолеты за поясом и сабля на боку, я уже вошла в роль. Притом помнила, что нельзя с жестами переборщить, чтобы не скатиться в дешевую патетику.

Кончила песню, установилась в зале подозрительное затишье, только чей-то стул скрипнул и бокалы звякнули. Аплодировали поначалу задумчиво, медленно, по нарастающей волне, а потом свист и гром, офицеры вскочили на ноги, закричали, затопали. Со сцены меня незнакомые господа в сюртуках под руки свели и проводили к столу.

– Несравненная вы… – шепчет Никита Кузьмич. – Утешили старика.

Зарубин протянул чашку с теплым молоком, разве я просила? Только бровью повела, а он угрожающе шепчет в ухо:

– Надо заканчивать представление и быстренько уезжать. Насчет коляски я договорился.

– Хм… а к чему спешка?

Подумаешь, новость. И так ясно, что ночевать в ресторане не останемся.

– От меня ни на шаг! – продолжает Зарубин.

– Вы чего-то опасаетесь? – ехидно спросила я.

– Украдут! – жестко ответил он.

Странные у него шуточки. Не успела оценить заявление, как оркестр взорвался бравурным маршем. Мадемуазель Бижу в охотничьем костюме, выгодно подчеркивающем точеную фигурку, пробежалась по сцене, подбросила вверх шляпу с пером и спустилась в зал. И давай вокруг столиков белыми лосинами шуршать, похлопывать перчатками по спинам поклонников.

Особый интерес для нее представлял наш маслодел Корчагин. Именно с его шляпы начался сей сомнительный преферанс, сулящий кому-то немалые барыши или вечер легкого раздражения. Вот Бижу и разжужжалась на французском.

И вдруг на манер бравого кавалера приглашает меня на вальс. В первое мгновение я опешила, а потом смекнула, что дамочка хочет что-то сказать приватно. Зарубин собирался помешать нашему тет-а-тет, чуть за платье меня за платье схватил, но я увернулась и под руку с Бижу прошлась к сцене. И там, под раскаты живой музыки, слышу быстрый русский шепоток – надрывное признание.

– Умоляю вас, откажитесь от дуэли! Для вас это пустяки, а мне может карьеру разрушить. Знаете ли вы, что такое голод и притеснения? Я приехала в Россию еще ребенком в качестве игрушки для капризных дворянских детей, которых родители желали обучить беглой французской речи. Для меня выстроили домик, словно я была породистым забавным щенком. Наряжали как куклу и раздевали, когда вздумается.

– Разве некому было заступиться? Вы же приехали не одна?

– Моя тетя служила в другом доме гувернанткой. У нас не было средств.

– Но сейчас вы можете вернуться на историческую родину, – морщась от звуков трубы над головой, бормотала я.

– Увы, мадам! Нужно вернуть долг партнеру, который устроил гастроли. И что меня ждет в Париже, где каждое заведение имеет десяток блестящих звезд… Улица, грязь, стыд… О, мадам! Пощадите!

Меня грызли сомнения, а что если актриса ломает спектакль? Хочет любой ценой сбить меня с дистанции? Что мне делать после ее надрывного признания? Поддаться? Уступить? Признать себя побежденной?

За мной оставался последний выстрел. Решающая песня. И я намерена исполнить ее хорошо. Даже если победа в итоге достанется иностранке (шляпа Корчагина переполнится банкнотами и серебром), я уйду из ресторана с чувством честно выполненного долга.