Текст книги ""Фантастика 2026-197". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

Соавторы: Регина Грез,Клим Руднев,Татьяна Ван
сообщить о нарушении

Текущая страница: 187 (всего у книги 287 страниц)

А ее картина была соткана из разных оттенков фиолетового. На фоне остальных – неразборчивое пятно.

Но, несмотря на это, Женя поняла, что невероятно гордится своими мазками, которые уже по обыкновению где-то напоминали импрессионизм, а где-то ар-деко и даже андеграунд.

Это как любить своего сына-хулигана. Даже на фоне прилежных детей он будет замечательным. Потому что – твой. Появился и развивался внутри тебя, потому что – неотъемлемая часть твоего нутра. Женя всегда сравнивала искусство и детей, хотя многие творческие личности отрицательно относились к этому, говоря, что картины, книги и все остальное – это просто вещи, но никак не дети. Но Женя придерживалась других убеждений. Ее картины были созданы из ее же плоти и крови. Так почему же они не могут быть ее детьми?

«Кроме того, любой художник вкладывает частичку души в свои картины».

Подумав об этом, Женя вздрогнула, и у нее задрожали колени. Раньше она особо не задумывалась о смысле этой фразы, считая ее вполне логичной. Но тут вдруг поняла, что некоторые художники вкладывают в свои работы не просто часть души, а ее всю.

«А потом сходят с ума».

Женя вспомнила Скарабея. Могло ли быть так, что он действительно заключил свою душу в картину и замуровал ее с помощью египетского знака бессмертия?

Впервые она начала воспринимать этот символ как тюрьму; как невозможность выбраться; как оковы. И эти глаза… ведь именно глаза – зеркало души.

– Ваша работа? – за спиной прозвучал мягкий мужской голос.

Женя слегка вздрогнула от неожиданности и обернулась, а после и вовсе обомлела. Она никак не ожидала увидеть здесь этого человека.

– М-м-моя, – внезапно севшим голосом произнесла Женя, будто сомневалась в собственном авторстве. Она не сводила глаз с мужчины.

– Загадали желание у сфинксов? – спросил он снова, проигнорировав ответ на первый вопрос. – Не смущайтесь. Я видел, как загадывали.

Он подмигнул, и его глубокий шрам, который тянулся от правого виска к уголку губы, исказился. Поравнявшись с Женей, мужчина принялся рассматривать ее картину.

– Довольно необычно в сравнении с остальными. Не находите?

– Да, – буркнула Женя и из-за тревоги непроизвольно сжала пальцами мочку уха.

– Искусство переполнено необычными вещами и идеями, – с легкой усталостью в голосе произнес мужчина. – Живопись не стоит на месте. Сейчас трудно кого-то удивить. Но тут…

Он будто говорил сам с собой и не хотел, чтобы его перебивали, поэтому Женя молчала. И если несколько недель назад она не отвечала ему из-за страха, ведь тогда ей показалось, что она встретила городского сумасшедшего, то сейчас не могла открыть рот из-за дикого смущения. Женю осенило, что не в меру разговорчивый мужчина мог быть тем самым куратором, которого все так ждали. Хотя он мало походил на профессора. Сколько ему – лет тридцать пять или сорок?

– Ян Матвеевич, мы готовы.

Женя обернулась на женский голос. Это была Марина Викторовна.

– Есть свой узнаваемый, особенный, но еще не до конца сформированный стиль, – задумчиво продолжил профессор.

Ничего больше не сказав, профессор направился в конец зала, оставив опустошенную Женю наедине с ее работой.

«Ян Матвеевич?! Профессор, благодаря которому Кира поступила в Академию?! Стоп! У меня есть свой собственный стиль?!»

Женя медленно подошла к остальным художникам и аккуратно присела на стул, будто боясь, что он фарфоровый. Или она сама фарфоровая. И от любого резкого звука или комментария расколется на миллиард осколков.

В этот момент профессор откашлялся и окинул взглядом присутствующих, ни на ком особо не задерживаясь.

– Я поздравляю вас, – наконец произнес он в микрофон, затем его лицо исказилось в недовольной гримасе, отчего шрам стал еще более отталкивающим. – Какой ужас… отвратительный звук! Такое ощущение, что я говорю со всем Петербургом. Марина Викторовна, обойдемся без микрофона. – Ян Матвеевич отложил его в сторону, на стол. – Меня ведь слышно без него?

– Да, – донеслось из разных углов зала.

– Волшебно, – отметил Ян Матвеевич. – Так вот, я поздравлю вас с тем, что сейчас вы сидите в одном из важных залов Академии в качестве выставляющихся художников. Двадцать один год назад я пришел сюда участником такой же выставки, а сейчас курирую ее. Это большая честь для меня.

Сказав последние слова, мужчина посмотрел на Марину Викторовну и улыбнулся.

– Совершенно заслуженно, – добавила та. – Ян Матвеевич месяц назад занял должность профессора Академии. Добиться таких высот к тридцати девяти годам – большое достижение. Поэтому, дорогие абитуриенты, вам очень повезло. Вы можете получить советы от настоящего мастера своего дела.

Мужчина кивнул в знак благодарности и снова повернулся к собравшимся. Все сидели с каменными лицами, явно не понимая, почему должны выслушивать обмен любезностями между двумя преподавателями.

– Итак, – продолжил Ян Матвеевич, – все организационные моменты чуть позже осветит Марина Викторовна. Я же хочу поделиться с вами своими впечатлениями о каждой картине. Я правильно понимаю, это ваши лучшие работы?

Многие кивнули. Женя воздержалась. Она вообще не могла оценить, какая ее картина лучшая, а какая – худшая. Ей в той или иной мере нравились все. Просто некоторые она любила больше, а некоторые меньше. Порой она восхищалась совершенно косыми работами и нещадно критиковала те, которые другим казались идеальными.

– Понятно, – разочарованно вздохнул мужчина. – Некоторые из них вымученные. Будто их специально старались сделать лучшими, выигрышными. А зря, я вам скажу. Идеальная прорисовка не всегда залог успеха. Академический стиль – это плюс, но иногда так устаешь от него, что сил нет.

Ян Матвеевич сел на приготовленный для него стул, облокотился на спинку и закинул ногу на ногу.

Женя ничего не понимала. Только недавно этот человек, кажется, назвал ее стиль простым и скучным, потому что слишком много в нем «современного искусства», а сейчас он говорит, что устал от академизма.

Женя вновь вспомнила его монолог про Сфинксов и решила, что молодой профессор «слегка не в себе». Глубоко анализировать его слова, по ее мнению, не стоило. Как и изучать облик. В его глаза невозможно было смотреть. Казалось, познаёшь саму бездну, знакомишься с самим адом.

«Он многое о себе скрывает», – решила она.

– В любом случае вы молодцы, потому что сидите здесь. Заявок было больше, чем я рассчитывал. Раза в четыре. Думал, подадутся человек пятьдесят, а нет, вы решили мне прибавить часы к рабочему дню. Пришлось разгребать.

Все в замешательстве молчали. Было совершенно непонятно, к чему ведет профессор и нужно ли испытывать чувство вины. Кто-то тяжело вздохнул, кто-то начал ерзать на стуле.

Женя вскинула брови. Она все больше и больше недоумевала. На миг даже подумала: «Что я тут забыла?» Но ответ пришел сам собой: «Я мечтала об этом с детства». Хотя не совсем об этом.

– Я привык к честности, поэтому скажу как есть: я примерно знаю, кто получит стипендию и, соответственно, место в Академии. Кандидатов на реальную победу три-четыре, но один из них сильно выделяется. Я просто не хочу никого вводить в заблуждение и говорить, что мы в полном неведении, что не представляем, каким будет будущее, – сказал Ян Матвеевич и, заметив, что многие его слушатели сильно напряглись, уже более расслабленно продолжил: – И всегда помните: лучше всего свою работу можете оценить вы сами. Никакой критики. Будь то профессор или человек с улицы, они понятия не имеют, что вы пережили, создавая ту или иную картину. Поэтому слушать никого не надо. Ни мои слова, ни решения Академии вы не должны воспринимать всерьез. Конкурс – это воля случая. Кому-то везет больше, кому-то меньше. Если вы не получите стипендию, это не значит, что вы бездарны. Нет. Вы все талантливы! Никогда не зацикливайтесь на мнении других – ценнее всего личная оценка вашего творчества. Надеюсь, вы это понимаете.

После монолога, произнесенного в полной тишине, он направился к полотнам и принялся методично комментировать, уделяя каждому не более шести минут: подходил к холсту и сразу говорил, что думает о сюжете, технике, чувственности. Ян Матвеевич изъяснялся очень расплывчато, отчего Женя так и не поняла, какая работа больше всего понравилась этому странному человеку. И все же в душе она лелеяла надежду, что именно ее картина смогла коснуться профессорского сердца. Он назвал ее сильной и неординарной и особенно выделил узнаваемость: «Если Евгения Кац напишет что-то еще в таком стиле, я сразу пойму, кому принадлежит кисть. У этой художницы есть свой голос, это похвально».

Хотя при этом, глядя на Яна Матвеевича, Женя не могла отделаться от мысли, что чем-то он ее все-таки пугает. И дело было не в его жутком шраме… Казалось, воздух, касаясь профессора, менял траекторию движения…

«Такое ощущение, что мы когда-то были знакомы, но почему-то потеряли связь друг с другом», – выходя из Академии, с удивлением подумала Женя.

Она еще несколько минут стояла на крыльце Академии, наблюдая за чайками. Те кружили вокруг Сфинксов и завораживали. Почти что гипнотизировали.

9

Арсений переговорил с Женей, отложил телефон и устало вздохнул. Нужно было возвращаться к работе. Однако что-то тревожило его, мешало выполнять обязанности. Он проверил почту: от Жюли по-прежнему не было вестей.

– Когда же ты пришлешь еще материалы?.. – выдохнул он, закрывая все вкладки.

Облокотившись на спинку стула и закинув руки за голову, Арсений смотрел на открытое окно браузера. Он сидел в полной тишине, когда внезапно раздался звонок телефона. Вздрогнув от неожиданности и не скрывая удивления, Арсений ответил:

– Привет, Кира. – С сестрой Жени он не общался больше месяца. Когда она вернулась из последней командировки, необходимость заменять ее на занятиях пропала, а вместе с этим исчезли и поводы к перепискам.

– Да, привет, – взволнованно ответила Кира. Ее голос звучал глухо и неразборчиво. Она часто и громко дышала, будто только что пробежала марафон. – Арсений, картина все еще у вас с Евгенией?

Она спросила так просто и обыденно, словно каждый день обсуждала с ним «Дьявольские глаза»; будто недавно они прервали какую-то дискуссию и условились продолжить ее чуть позже.

Арсений, заподозрив неладное, инстинктивно сел удобнее, сильнее прижал телефон к уху и настороженно произнес:

– Да, она у меня. С ней все хорошо.

– Замечательно. Но, боюсь, ее локацию надо менять, – уже более спокойно ответила Кира. Ее дыхание приходило в норму, в то время как Арсений почувствовал, будто ему не хватает воздуха.

– Что? Зачем?

– Тебе ведь Евгения рассказала про нашу тетю? Про Алину? Тебя ничего не смутило?

– Ну, если честно, меня смутило все, – ответил он, не понимая, к чему ведет Кира.

– Картина плохо влияет на людей. Ты ведь не будешь этого отрицать?

Арсений, все больше хмурясь, молчал.

– Тебе Евгения рассказала обо мне и моем состоянии? – спросила Кира и, не дожидаясь ответа, продолжила говорить: – Арсений, я переживаю за вас. И в первую очередь за Евгению. Все-таки она моя сестра. Пока картина у вас, вы в страшной опасности.

Кира говорила медленно и отчетливо. Ее слова были логичны и последовательны. Она звучала вполне адекватно. Казалось, старшая Кац владеет собственными разумом и чувствами. Арсений подумал, что, если бы на его месте была Женя, она бы точно усомнилась, что разговаривает с сестрой. Что-то изменилось в Кире. И это чувствовалось даже на расстоянии.

– Почему ты говоришь это мне, а не Жене?

– Сам знаешь, она не будет меня слушать. Я натворила много плохого и потеряла ее доверие. Но, поверь, все это в прошлом. Я желаю ей только добра. Как вообще можно ненавидеть родного человека? Понятно, что такое даже представить невозможно. Я хочу спасти Евгению и тебя, ведь ты тоже теперь подвергаешься опасности. И ты даже не представляешь, на что способен этот шедевр. Поэтому, Арсений, картину нужно спрятать.

– Ты хочешь, чтобы я вернул ее тебе? – Арсений прекрасно помнил рассказ Жени о том, в каком состоянии пребывала ее сестра в последнее время. Да и тот факт, что сейчас подруга жила у него… Если бы не Кира и ее необузданное желание уничтожить великое произведение искусства, да разве бы Женя вообще пришла к нему со своими вещами? Да никогда!..

– Нет, она мне больше не нужна. Я излечилась.

Арсений поджал губы, пытаясь различить в голосе собеседницы ложь. Но, сколько бы он ни вслушивался, все больше приходил к мысли, что старшая Кац говорит правду.

– Но как?

– Когда Женя похитила картину, было очень тяжело. Казалось, стальные цепи сдавливают горло, намереваясь убить меня. Но вскоре их хватка начала слабеть. Это показалось мне странным, ведь я ожидала другого эффекта. Думала, что отсутствие картины изведет меня, заставит пойти на преступление, на воровство… и даже убийство! Но буквально через пару дней поняла, что цепи слабеют, а через еще какое-то время убедилась – они и вовсе исчезли.

– Зачем ты хотела уничтожить картину? – Арсений не собирался комментировать откровения Киры. Он мог только задавать вопросы. Конкретные, безэмоциональные. Ему необходимы были факты.

Кира молчала. Она не торопилась отвечать или же не могла подобрать слов.

– Ну?

– Я испугалась, когда почувствовала, что эта картина высасывает из меня силы. Однажды и вовсе показалось, что она проникла в мой разум. Она будто приказывала, что говорить и как поступать. Она делала меня злее. В том числе из-за ее влияния я так мерзко поступила с родной сестрой. Эта картина не просто холст и краски. Эти глаза – живые. Там, внутри, что-то есть. Потому что, когда я хотела ее уничтожить, меня будто парализовало. Я испугалась еще сильнее. А потом…

Кира замолчала и всхлипнула. Арсению показалось, что та плакала, и он не стал торопить ее с ответом. Даже хмуриться прекратил.

– В общем, когда я схватила нож и хотела ее порезать, в голове прозвучал чей-то голос. Он сказал, что я сильно пожалею, если осуществлю задуманное. А еще рукоять ножа вдруг накалилась и обожгла меня. Звучит как бред, но, поверь, так и было. И если бы не Евгения, которая унесла картину… я могла бы повторить судьбу Алины. Именно поэтому эти глаза нужно отвезти в другое место.

– Хорошо, я тебя услышал, – ответил Арсений.

– Пообещай, что займешься картиной. И самое главное, ничего не говори Евгении о моем звонке. Она взбесится и ничему не поверит. Лучше, если ты спрячешь картину, а уже потом все расскажешь моей сестрице.

– Спасибо, понял. Я подумаю и сам решу, что делать. Пока.

Арсений положил трубку, но телефон не убрал. Он смотрел на него в замешательстве, не зная, как поступить. С одной стороны, назло Кире хотелось рассказать о ее звонке Жене, но с другой – он понимал, что это может стать большой ошибкой. Кац-старшая была права: сообщи он все ее сестре, та наверняка поступит наоборот.

Он не мог отрицать и того факта, что Кира говорила искренне. Он не нуждался в ее доводах: Арсений прекрасно помнил, к чему приводило длительное обладание картиной. На девушек шедевр влиял очень плохо. Недаром искусствоведы прошлого века надоумили коллекционеров сжигать работы Скарабея.

Арсений встал и принялся кружить по кабинету, не зная, что же ему делать: здравый смысл твердил, что стоило прислушаться к Кире и хотя бы на неделю передать картину в другие руки, но душа и сердце умоляли одуматься и оставить это ценное произведение искусства там, где оно и находилось. От одной только мысли, что сюрреалистичные глаза могут пропасть или их могут уничтожить, Арсения бросало то в жар, то в холод.

– Если и отдавать кому-то картину, то знакомому человеку. И желательно мужчине, а не женщине, – сказал Арсений самому себе. – Или… может, спрятать ее тут, в галерее? Хотя нет, если Роберт случайно найдет работу Скарабея, будет много вопросов. Я не могу допустить их встречи. Эта картина не его находка. Она моя!

Руки Арсения слегка подрагивали от возбуждения. Оказавшись на перепутье, он не знал, куда ему ступить.

Через пятнадцать минут раздумий он понял, что нет мужчины, который смог бы приютить картину. Все его знакомые петербуржцы не вызывали доверия, а малознакомые тем более.

Арсений посмотрел на часы. Женя должна была уже освободиться. Он решил ее набрать, чтобы немного отвлечься.

Женя ответила не сразу, а когда приняла вызов, раздраженно спросила:

– Чего тебе?

Арсений даже опешил. Еще пару часов назад они говорили по телефону и все было хорошо.

– Да ничего, просто решил спросить, как у тебя дела.

– Никак, – все так же раздраженно ответила Женя. – Угадай, чья конкурсная работа была самой отстойной в Академии художеств. Моя. Все – красивые, утонченные. Яблочки, кувшины, прекрасные девушки и шикарные парни, живая природа. И все по-академически идеально! А моя картина на их фоне – говно и сбоку бантик. Хотя для меня она лучшая, и я ею безумно горжусь. Но… другие. Черт, Арс, я не хочу сейчас об этом. Пока.

Женя отключилась.

– Вот тебе и отвлекся.

Арсений вздохнул и понял, что сейчас не лучшее время для того, чтобы избавляться от картины. Состояние Жени напоминало надвигающийся тайфун, а у него не было никакого желания усугублять это стихийное бедствие.

Поэтому он решил дождаться лучшего момента для передачи картины другому человеку, хотя в глубине души он уже понимал, что лучший момент – это сейчас. Тем более состояние Жени действительно тревожило его. Раньше она не была так эмоциональна; не кричала и не злилась, не язвила и не раздражалась.

– А что, если она стала более чувствительной из-за работы Скарабея? – спросил Арсений у самого себя.

Вопрос, прозвучавший в пустой галерее, повис в воздухе. Арсений не понимал, что ему теперь делать. И посоветоваться было не с кем, потому что за последние недели привык обсуждать все именно с Женей.

* * *

Когда Арсений вернулся с работы, дома было тихо. Только Федя сидел в одиночестве в их общей комнате и смотрел какое-то интернет-шоу в наушниках.

– Привет. Жени еще нет?

Арсений, на ходу снимая пиджак, прошел в комнату.

– О господи! Ты как-то неожиданно появился, – ахнул Федя, вынимая из одного уха белый наушник. – Напугал.

– Я спрашиваю: Жени еще нет?

– Нет. А должна быть?

– Вообще-то да. Она уже давно закончила с выставкой. Больше вроде никуда не планировала заходить.

Федя пожал плечами.

– Я пришел пару часов назад, никого не было. Может, она решила прогуляться или еще чего. Все-таки сегодня у нее важный день, волнуется и все такое. Впервые работу представляет на такой серьезной выставке. Даже я чувствую беспокойство, хотя не ее участник. А завтра вообще открытие. С ума можно сойти от тревоги. Вот она и пытается отвлечься. Если бы мою пьесу читали перед чужими людьми, я бы…

– Федь, сейчас речь не о тебе, – резко оборвал его Арсений и даже смутился своей реакции. В последнее время дома он становился нервным.

– Ладно-ладно, не кипятись, не чайник ведь.

– Прости. Был тяжелый день.

Арсений, вместо того чтобы, как обычно, повесить пиджак на вешалку в шкафу, бросил его на кровать и, закатав рукава белоснежной рубашки, пошел на кухню.

– А ты чего не переодеваешься? – крикнул вдогонку Федя.

Арсений распознал в голосе друга удивление. И правда, сейчас произошла нетипичная ситуация. Арсений всегда соблюдал вечерний ритуал: сначала он переодевался, убирал все вещи в шкаф, потом мыл руки, ворчал из-за разбросанных фантиков и грязной посуды, а уже после ел и пил чай.

– Позже переоденусь.

На кухне зашипел чайник.

– Очень странно, – донеслось из комнаты.

– Федь, у меня к тебе серьезный разговор. Подойди, пожалуйста.

– О, сейчас начнется взбучка!

– У нас проблемы, – вздохнул Арсений, когда его приятель сел на соседний стул. Он не разделял приподнятого настроения друга.

– Не понял, – изменился в голосе тот.

Арсений присел и в подробностях рассказал о разговоре с Кирой, о том, что она больше месяца назад вела себя неадекватно и хотела во что бы то ни стало заполучить картину.

– Да, именно поэтому Жене пришлось жить у нас, – задумчиво проговорил Федя. – Иначе бы ее там либо уморили, либо я не знаю, что сделали.

– Уморили – слишком громкое слово. Но факт остается фактом – раньше Кира была помешана на этой картине. Возможно, не меньше, чем тетя девушек. И вот сейчас она говорит, что работу Скарабея следует перепрятать, якобы она пробуждает в человеке все плохое, что в нем есть. С одной стороны, не поспоришь, а с другой – чистосердечное признание Киры не внушает доверия. Сначала я поверил в то, что она хочет исправить все, что натворила, но…

– Судя по тому, что ты рассказывал об этой семейке, все происходящее слишком напоминает актерскую игру. Кира будто пытается, как крыса, пробраться к домашней еде, но перед этим просит хозяев убрать мышеловки.

– Да. Якобы она ничего есть не будет и зайдет «просто посмотреть». Слишком резкая смена настроения. Выглядит фальшиво.

– Темная история. – Федя почесал подбородок. – Как я понял, Жене ты еще ничего не сказал?

Арсений отрицательно замотал головой.

– И правильно.

– А что думаешь насчет плохого влияния? Может, его и нет? Я в себе никаких изменений не замечаю, все такой же, – задумался Сафонов.

– Если честно, в последнее время ты чаще гундишь из-за грязной посуды. Но это ерунда. Другое интересно – сейчас ты разговариваешь меньше, чем обычно. Вообще ничем не делишься. Это твоя отвратительная черта. Думаю, все дело в том, что в Италии ты был популярным, был отличником, а в Камске стал отстающим. И сейчас, страшась снова стать аутсайдером, скрываешь ото всех то, что узнаешь от своей француженки и ее папаши. Прячешь, как хомяк еду. Жадничаешь, короче.

Арсений смотрел на друга не моргая. Он открыл было рот, чтобы возмутиться, но язык будто прилип к нёбу. Пришлось молчать, сгорая от внутреннего стыда. Никогда прежде он не обсуждал с другом последствия своего переезда: да, какие-то истории рассказывал, но не жаловался и не ныл, старался скрыть боль. Сейчас же Арсению показалось, что Федя видит его насквозь, залез к нему в душу, в самые потаенные уголки. Залез своими руками, покрытыми крошками печенья. Арсений поморщился.

«Как он все это понял? Почему он так легко сказал то, в чем я не мог сам себе признаться многие годы? Мне страшно оказаться в неведении. Я так боюсь, что буду выглядеть глупо… необразованно…»

– Мое предназначение – разбираться в людях. Я – драматург, – будто отвечая на его мысли, произнес Федя и демонстративно закинул ногу на ногу.

Арсений сжал кулаки, отвернулся и часто задышал. Лишь через несколько минут он смог успокоиться, начав анализировать слова Феди и вспомнив события минувших недель.

«Я месяц скрывал от Жени историю Гарольда Телфорда. Но делал ведь как лучше. Я перелопатил огромное количество неструктурированной информации, привел все в логическую и интересную последовательность. Чего еще надо?»

Ответ на вопрос не заставил себя долго ждать. Жене не нужен был красивый текст, она нуждалась в оперативных фактах. Арсений, ознакомившись с документами и газетными вырезками, которые прислала Жюли, мог пересказать все Жене за несколько часов. Но он скрывал информацию и глубоко в душе радовался, что знает то, чего не знает подруга.

– Хорошо. В чем-то ты прав, – нехотя признал Арсений. – Тогда какое у тебя слабое место?

– А то ты не знаешь, – ухмыльнулся Федя. – Вообще-то у меня проблемы с самоопределением. Вчера я был историком, потом вдруг подался в драматурги, а в последнее время вновь начал задумываться о том, чтобы сменить направление. Я понял, что хочу вышивать крестиком. Вот только не надо смеяться, на этом можно зарабатывать хорошие деньги.

– При этом ты все еще считаешь, что твое призвание – драматургия, – напомнил Арсений.

– Да. Но я не могу на этом зарабатывать деньги, а кушать хочется.

– Ладно, я понял тебя. – Арсений потер глаза, а после поставил локти на кухонный стол и подпер подбородок.

– А Женя? Какое у нее уязвимое место? Где ее все плохое? – поинтересовался Федя. – У меня почему-то не получается ее прочитать.

– Иногда мне кажется, что ее внутренняя книга написана невидимыми чернилами. Никто не может понять, о чем она думает. Но сейчас, наверное, ее все плохое – живопись. Она всерьез считает, что пишет плохо и вообще не художница. Ну и еще на фоне этого она становится немного агрессивной.

Федя кивнул в знак согласия:

– Немного – мягко сказано.

– Да…

– В таком случае – картину точно нужно перенести. Только туда, где ее не найдет Кира. Есть предложения?

– Есть, – ответил Арсений и внимательно посмотрел на друга, – квартира племянника Роберта.

– Ты о Марселе? – удивился Федя. – Так ведь Женя говорила, что он пытался выкупить у нее работу Скарабея, чуть ли не на коленях умолял. Арс, ты собираешься нести косулю в пасть льва.

– Пока мы не разберемся в происхождении сюрреалистичных глаз, переживать не стоит. Марсель ясно дал понять, что ему картина с «сюрпризами» не нужна. Я ему доверяю. Он ничего с ней не сделает.

– С таким же успехом мог оставить картину на своей работе.

– Нет. Не мог. Там Роберт.

– Но ведь Марсель живет с Робертом!

– В мастерскую Марселя он не заходит, потому что его оскорбляет самолюбование племянника. Как ни погляди, Марсель – лучший охранник.

Федя цокнул языком:

– Ну ты голова.

Арсений не успел ответить, так как зазвонил домофон. Это была Женя. Ее голос был одновременно уставшим и возбужденным. Она потребовала скорее открыть дверь и приготовить чистый холст и палитру.

– Мне нужно срочно нарисовать картину, – заявила Женя.

С недоумением повесив трубку домофона, Арс отворил дверь и пошел в комнату, бубня:

– Такое ощущение, что у нас не квартира, а магазин художественных товаров.

За безобидной шуткой он пытался скрыть подступающую тревогу. Женин порыв казался странным. Он напоминал тот, про который она рассказывала раньше, – ни с того ни с сего она нарисовала картину, которую назвала «Автокатастрофа», а после Кира попала в аварию. Означает ли это, что их ожидает очередное происшествие? И каким оно будет? В прошлый раз все закончилось только ссадинами, но чего можно было ожидать сейчас, у Арсения не получалось даже предположить.

«Может, не стоит давать ей холст?»

10

Несколько часов назад

Чем дальше Женя отходила от Академии, тем сильнее ее поглощали темные мысли о собственной ничтожности как художника. Ее трясло от злости на саму себя, а жар стыда заливал лицо, хотя казалось, что она лишь замерзла из-за сильных порывов ветра.

Женя ощущала себя растоптанной и размазанной – ее пожирали внутренние демоны. Никогда прежде она еще не чувствовала себя такой бездарной и никому не нужной. С самого детства она была уверена: творчество имеет смысл только тогда, когда при взгляде на него внутри что-то меняется. И ведь сегодня, когда она стояла напротив конкурсных работ, казалось, все картины, кроме ее, наполняют душу и сердце смыслами.

В этот момент Женя даже нашла оправдание абсолютно всем поступкам сестры.

– Кира с детства оберегала меня. – Первая слеза покатилась по щеке, но ее быстро смахнул колкий питерский ветер. – Она не хотела, чтобы я позорилась со своими мертвыми рисунками.

Возвращаться домой не хотелось, но и гулять по многолюдному центру тоже не было никакого желания. Поэтому Женя побрела вглубь Васьки. Ей не нравился этот остров, но сейчас казалось, что ни один другой район Петербурга не поймет ее печали так, как этот.

Сколько она гуляла, как долго кружила вокруг одних и тех же домов, она не могла бы сказать. День клонился к закату: на продрогший город опускались сумерки.

Женя остановилась, подняла голову к небу и принялась наблюдать за редкими, быстро бегущими облаками. Сначала ей показалось, что они спешат по своим делам или же пытаются от кого-то спастись, а потом она представила вместо них серый дым, который, если захотеть, можно есть ложками.

Она нервно сглотнула. Померещилось, что вдали загрохотало, хотя небо оставалось относительно чистым. Тучи надвигались, но они не были грозовыми, скорее просто холодными.

Вдруг на улице раздался оглушительный взрыв, будто в паре метров разорвалась бомба. Женя зажмурилась и инстинктивно села на корточки, прикрыв голову руками. Замерла.

Она слышала звон стекла, крики детей и взрослых. В нос ударили запахи горелого мяса и цементной пыли. Та проникала в организм через рот и нос; щекотала носоглотку так, что хотелось разодрать ее или хотя бы хорошенько прокашляться. Но кашлять не получалось.

– Женя, с вами все в порядке? – спросил чей-то мягкий женский голос. Он показался инородным. Все кричали, но незнакомка говорила подозрительно спокойно.

Женя медленно открыла глаза, все еще прижимая руки к ушам. Не двигая головой и не делая вообще никаких движений, она попыталась рассмотреть то, что могло попасть в поле зрения.

Вокруг все было спокойно. Люди шли по своим делам: парочки держались за руки, два парня активно что-то обсуждали, несколько девушек торопились куда-то с наушниками в ушах. Каждый думал о чем-то своем. Хотя некоторые из прохожих все же косо поглядывали на Женю. В их числе была и женщина, которая решила подойти к ней.

– С вами все хорошо? – повторила незнакомка в летнем легком платье. Ей было лет пятьдесят, не меньше. Платье обдувал прохладный ветерок. Женя, как завороженная, наблюдала за колышущейся тканью.

– Д-да, я просто… споткнулась. – Женя опустила руки на колени. С тела наконец спали цепи, а мозгу словно кто-то приказал: «Отомри!»

Женя глубоко вдохнула и выдохнула, а после резко встала: будто вынырнула из воды, в которой провела без кислорода не менее двух минут.

– Все хорошо. Спасибо.

Запахи гари и цементной пыли исчезли. Как и крики.

«Как в прошлый раз», – подумала Женя, вспоминая приступ, после которого появилась «Автокатастрофа».

Сейчас она была уверена: картина не причина аварии, она лишь констатация фактов.

Осмотревшись и определив, где именно она находится, Женя со всех ног бросилась в сторону дома Арсения и Феди. Оказалось, она гуляла не так уж и далеко, и пешком было быстрее, чем тащиться в автобусе по пробкам в час пик.

* * *

– Ты приготовил холст? – спросила Женя, кинув быстрый взгляд на Арсения, который стоял в коридоре. Она тяжело дышала, ноги дрожали.

– Все в твоей комнате.

Ни слова не говоря, Женя бросилась к себе. Арсений пошел за ней следом, но она красноречиво захлопнула дверь перед его носом. Из коридора донесся голос Феди:

– Вот и выполняй потом женские просьбы. А если серьезно, то состояние Жени меня тревожит. Будто медленный отлив воды перед цунами. Остается лишь предполагать, когда же сушу накроет смертельной волной?

Арсений промолчал.

Женя проигнорировала их. Она, не помня себя и сидя в полумраке комнаты, снова рисовала не привычную ей абстракцию, а вполне понятную и конкретную историю. Стиль Жени с каждым днем становился все меньше похож на ее прежний. Она больше не писала свободными мазками импрессионистов и не накладывала густой слой краски на шершавую поверхность холста. Все стало гладким и выверенным, словно в классической живописи.