Текст книги ""Фантастика 2026-197". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

Соавторы: Регина Грез,Клим Руднев,Татьяна Ван
сообщить о нарушении

Текущая страница: 95 (всего у книги 287 страниц)

Я не могла унять слезы, в голове вертелась нелепая карусель с кадрами из прошлой жизни: моя маленькая квартира, что купили родители, пока я еще училась, плоский экран компьютера, сотовый телефон, книжный шкаф, а на полках: Сомерсет Моэм "Театр", Эрих Мария Ремарк "Возвращение", Ричард Олдингтон "Все люди – враги", Джек Лондон "Морской волк"...

Ну, это зарубежная классика, а что из нашего… Иван Шмелев "Солнце мертвых" и "Лето Господне", Александр Куприн "Поединок", Юрий Казаков, Андрей Платонов, Виктор Астафьев "Пастух и пастушка", Валентин Распутин "Живи и помни", Юрий Нагибин "Тьма в конце туннеля", Евгений Носов "Усвятские шлемоносцы" и вот он – толстенный сборник советской поэзии, а там Анна Ахматова и ее «Час мужества»:

«...И мы сохраним тебя, русская речь, Великое русское слово, Свободным и чистым тебя пронесем, И внукам дадим и от плена спасем – Навеки!»

Никакого мужества во мне уже не осталось, никакой надежды, все плохо и будет только хуже и хуже. Отто пересел на водительское сидение и быстро завел мотор. Я сидела подобно безжизненной статуе, а Франц опасливо гладил меня по плечу.

– Ася, не плачь, я с тобой. Ты же сама говорила, что надо верить в чудеса, если уже ничего нельзя сделать, помнишь?

Я кивала, как китайский болванчик, пытаясь свыкнуться с мыслью, что никогда больше не вернусь в свою школу, не увижу свой класс, не проведу праздник выпускного для своих деток. Меня сочтут пропавшей без вести. Родителям наверняка уже сообщили. У них останется только мой старший брат, – он работает стоматологом, у него скоро должен родиться сын.

Может, хотя бы появление внука немного утешит мамочку. Глаза застилают слезы. А потом машина резко останавливается, и Отто куда-то убегает, но скоро садится на прежнее место, бросив на соседнее сидение объемный пакет.

– Мы их нарисуем, Ася! Хотя бы на стене чердака. Ты обязательно их увидишь собственными глазами. Я очень хорошо рисовал в детстве, я это смогу.

Ничего не понимаю, о чем он, вообще, говорит? Зачем рисунки… У меня трагедия, я здесь застряла на века вечные и никто не спасет, а еще, похоже у меня поднимается температура, начинает знобить…

Мы вернулись в особняк, и пока я с трудом выбралась из машины, Грау занес мальчика в дом и прибежал за мной.

– Тебе плохо? Надо вызвать врача.

– Это ни к чему, быстрее избавлюсь от вас, может, умру здесь и очнусь у себя дома.

– Перестань говорить чепуху, ты не умрешь, у тебя просто сдали нервы.

"Какой же он красивый, когда сердится. Ненавижу белобрысого гада!"

В своей комнате я забралась под одеяло прямо в одежде, но все равно не могла согреться, меня трясло, зуб на зуб не попадал. А потом я будто бы уснула. Наверно, проспала долго, потому что когда открыла глаза, за окном уже стемнело. Где-то рядом переговаривались два мужских голоса. Взволнованный молодой принадлежал Отто:

– Ее надо отпустить, она здесь не сможет, она что-нибудь сделает с собой.

– Она останется! – отвечал Вальтер. – И довольно причитать, Вайс сказал, у нее просто нервическое расстройство, которое часто бывает у впечатлительных девиц. Это пройдет.

– Она никогда не привыкнет, будет бороться до конца, а ты хочешь ее сломать? Из-за Эммы, да? Ты теперь будешь ломать всех женщин?

– Напротив, я желаю ей только добра.

– От тебя она ничего не примет!

– Посмотрим… ломать женщину не обязательно, Грау. Нужно всего лишь сделать так, чтобы она сама захотела согнуться, только и всего.

– Если ты еще раз попробуешь ее заставить…

– А ты не хочешь навестить Генриха? Вы давно не виделись с отцом, я могу отправить тебя передать ему лично мое письмо или выдумать другой повод, что ты на это скажешь?

– Я нужен тебе здесь… и Францу… и даже ей, – задыхался Отто.

– Ты преувеличиваешь, Грау, – это беда многих людей – преувеличивать свою ценность. С возрастом становишься более рациональным и объективным.

– Тише, она просыпается… Ася, тебе лучше? Приходил врач, он оставил лекарство, надо выпить прямо сейчас.

Я натянула одеяло на лицо – видеть их не могу, пусть оставят меня одну, пусть убираются ко всем чертям оба. Но тяжелые шаги раздались у изголовья кровати, над ухом послышался вкрадчивый голос Вальтера:

– Ты переволновалась, дорогая. У тебя слабое здоровье, нужно быть осторожнее. Когда ты поправишься, я отвезу вас с Францем в Кольберг, там принимают отличные солевые ванны, да и смена обстановки пойдет на пользу, твое состояние непременно улучшится. Беспокоиться не о чем, я все улажу.

Я зажмурилась и забыла, как нужно дышать. Ничего себе, он уже строит планы по излечению меня от стресса смены эпох. А Грау стоит рядом и молчит. Почему он молчит? Значит, они заодно. Презираю обоих. Но Отто хотя бы насчет Стефана мне все разъяснил, а может, никуда и не заходил, не был ни в какой комендатуре, а просто за углом постоял и вернулся понурый: «Нет, Асенька, твоего поляка, и след простыл давно...».

Кому я могу здесь верить? Я сама в себе уже сомневаться начала... растаяла, расчувствовалась перед смазливым "фрицем"... пожалела... Но верить так хочется, людям просто необходимо кому-нибудь верить и жалеть, особенно того, кому еще хуже, тогда кажется, что ты не один. Одному быть невыносимо тяжко.

Вальтер еще о чем-то занудливо рассуждал, в ответ я пробормотала, что у меня болит голова, попросила тишины. Да, вела себя довольно смело, высунув из одеяла только нос, лишь бы оставили в покое. Не знаю, что со мной было, возможно, какая-то легкая разновидность гриппа, но тихонечко умереть и вернуться в свое время мне не удалось.

* * *

Два дня я валялась в кровати, пила разведенные в воде порошки, издевалась над Отто, называя его «сестрой милосердия» и «Флоренс Найтингейл», а он в ответ только морщил аристократический нос и переносил все насмешки без единого упрека. Это выводило меня из себя, и я дразнила его еще больше, вспоминая фразы из характеристики Штирлица:

– Характер у тебя вовсе не нордический, а вулканический, какой же ты истинный ариец? Ты больше на француза похож или на итальянца. Тот же бурный темперамент и сплошные страсти – страдания, тебе бы еще черные жгучие глаза и нос с горбинкой... Да уж...

Ох, какие он тогда на меня бросал орлиные взоры! У меня не было сил ходить, появилась невероятная слабость во всем теле, болели глаза, не выдерживая резкого света. За мной немного ухаживала новенькая горничная и тот же Грау, хотя в чем собственно заключалась его помощь… просто сидел рядышком и вздыхал, рассказывал всякую ерунду, приносил Франца и тот дарил мне свои рисунки, читал книжки вслух, тоже пытаясь развлечь.

Перед Францем мне было стыдно, я вела себя глупо, там в машине, в парке. Но Отто объяснил мальчику, что я потеряла друга и теперь грущу не по-детски, в итоге Франц проникся моим состоянием и жалел всей душой. На третий день, когда мне стало лучше, Грау залетел в комнату злой, как черт, и брякнул на столик у кровати вазу с цветами. Букет красных роз на длинных крепких стеблях. Интересно, от кого...

– Передал твой бравый летчик. Он уезжает, хотел проститься, но я велел Курту его не пускать будто это распоряжение самого генерала. Нечего ему тут делать!

– Грау, ты молодец! После смерти за свои великие заслуги ты непременно попадешь в Вальгаллу и будешь есть вечную вепревину за одним столом с одноглазым Одином, – горячо похвалила я.

– Только если ты лично заберешь меня с поля боя, валькирия!

Не думаю, что Валькирии есть в славянском пантеоне, но сказал он красиво, мне понравилось и чуточку польстило сравнение с крылатой Воительницей. К тому же припомнился одноименный роман Марии Семеновой. С кем из персонажей можно сравнить Грау – разве, что с Хауком – Северным Ястребом… нет, тот был датчанин, не пойдет… Лена Кабанова в моем времени пишет чудесный фанфик – продолжение книги Семеновой, неужели я его так и не дочитаю… обидно.

Отто шепнул, что Вальтер опять укатил в ресторан со своей Анной, хоть какая-то добрая весть, пусть себе общаются на здоровье. Мужчины без этого не могут, особенно генералы. Интересно, а Грау как обходится без женщин? Или он легко решает свои проблемы, куда-то уезжая по ночам, когда мы с Францем видим уже по второму сну. Почему-то мысль о том, что Отто бывает у продажных девиц неожиданно сильно меня огорчила.

Мы смотрели друг на друга почти со злостью, он дулся из-за Гюнтера, а я… я-то, вообще, не имела никакого права его ревновать, просто всякие дурные мысли лезут в голову. Например, как тут у них обстоит дело с контролем рождаемости и защитой от неприятных последствий случайных связей. Эти самые надежные приспособления уже изобрели? Понятия не имею.

Я совершенно не в теме – не станешь же просвещаться у Отто, даже не представляю, как бы я сформулировала вопрос. У меня губы сами собой растягиваются в улыбку, и он немедленно вскидывает светлые брови.

– Что? Опять думаешь про меня какую-то гадость? С тебя станется.

– Как вы догадливы, юноша! Грау, а почему ты не заведешь себе подружку? – заботливо спросила я.

Отто не ожидал прямого вопроса, тут же замялся и начал придумывать дурацкие отговорки вроде того, что это очень хлопотно и требует много свободного времени, а он занятой человек и при важном деле. И еще ляпнул, что с недавних пор ему нравится одна девушка, но она глупая и ведет себя легкомысленно, особенно в отношении всяких там летчиков и прочих военных чинов.

Я смеялась так, что живот заныл.

– Грау, хватит цепляться к летчикам, у них опасная профессия, почти как у тех, кто служит на подводных лодках. Не то что вы – пехота… Хотя вас тоже стоит пожалеть, особенно младших офицеров, как ты сам, вам надо быть во главе отряда, вести за собой, ну, мне так представляется, судя по некоторым фильмам.

– Да уж… меня бы убили в первом бою, впрочем, так оно и вышло! – сердито пробурчал он.

Мне остро захотелось сменить тему.

– Отто, а кто были твои предки?

Грау немедленно «клюнул», у него даже загорелись глаза, он засиял и горделиво приосанился.

– Мои предки по линии отца…

"Ну, сейчас начнется, сплошные бароны, ну, если Мюнхгаузены, я бы еще поверила".

– Мои предки издавна населяли берега Рейна…

– И давали достойный отпор наглым римлянам! Грау, случайно, не твои родственники заманили в Тевтобургский лес аж целых три легиона под командованием некоего Вара и жестоко их там перебили. Германцами руководил Арминий, он тебе, часом, не родня? Вот было бы круто!

– Опять издеваешься? – вспыхнул Отто. – Не буду ничего тебе говорить! А про твоих предков даже и спрашивать не интересно, какие-нибудь русские крестьяне-рабы.

Я задумалась. Нет, кажется, крепостных у нас в роду не было, сплошь вольные хлебопашцы, что пришли в Сибирь за большой землей. Жалко, я не могу проследить историю своей семьи в далекую древность, ну, бабушки, прабабушки, собственно все. Жаль. Отто здорово меня уязвил, сам-то он, наверно, знал своих родственников до шестого колена или еще дальше. Чем бы его задеть… Ага!

– Моя прабабушка была колдунья. Она научила меня некоторым штукам, например, я могу сделать так, что ты влюбишься в меня без памяти и не сможешь ни есть, ни пить, исстрадаешься и зачахнешь. Вот теперь бойся, Грау, я такое могу с тобой сделать...

Он только фыркнул презрительно, но в глазах мелькнуло что-то вроде опасения. А потом Отто задумался на пару минут и ответил уже серьезно:

– С этим нельзя шутить, Ася. Колдовство – великая вещь, ты же не знаешь, что мой дедушка Михель Грау был потомственный колдун и свел с ума немало пригожих девиц. Перед смертью он призвал к себе единственного внука, то есть меня, и передал много своих секретов. Так что я даже не знаю, кому из нас надо бояться больше.

– Хм… ты нарочно, да? Я всегда знала, что ты хитрый и изворотливый тип, но у тебя, оказывается, еще и развитое воображение. Кстати, Грау, а ты слышал сказку о… погоди, сейчас я выговорю медленно, чтобы не сбиться, очень сложное слово… Румпень… стой, не смейся… да, подожди же, Отто, я сейчас скажу до конца! Румпельтих… ужас… ну, ты меня понял? Братья Гримм, страшная история! Но не про Рюбецаля, который репу в поле считал и проворонил невесту.

– Румпельштильцхен! Его у нас знает каждый ребенок. Я его тоже немного боялся в детстве.

– Наравне с крысами? – ехидно прошептала я.

– Зря я тебе тогда сказал про себя! – Грау раздосадованно взъерошил пятерней светлую шевелюру. – Ты готова посмеяться надо всем. Значит, точно выздоравливаешь, пошли наверх, я тебе кое-что покажу…

– Нет, нет, у меня голова закружится на лестнице! – капризничала я, не желая покидать свое привычное убежище из одеял.

– Отнесу тебя на руках, но сначала Франца, он мне здорово помогал все эти дни, без него бы я не успел. Мы покажем тебе вместе. Жди здесь, я скоро вернусь за тобой.

Едва он скрылся за двери, как я вскочила и переоделась, меня немного пошатывало, но валяться в кровати уже надоело, и вдобавок мучило любопытство, что же они там такое устроили на чердаке. И, конечно, ни о каких «дружеских ручках» не могло быть и речи, я в состоянии сама взобраться на чердак.

А там… Во всю стену был нарисован огромный корабль, причем корма была скрыта за столом, а все свободное пространство занимали именно паруса именно алого цвета. У меня даже дух захватило от этой яркой картины. На чердаке было настежь открыто окно, но все еще сохранялся запах краски. Через пару дней исчезнет совсем.

– Ну, ребята, вы даете… Франц, мое сокровище, и ты рисовал? Умничка ты моя, как я тебя люблю, спасибо!

Я присела к мальчику, который, сидя на полу, докрашивал снизу под окном синие кудрявые волны. Кажется, рядом был еще контур утеса, завтра он непременно будет готов в цвете.

– А это специально для Лорелеи, да?

Франц смущенно кивал белой головкой, вызывая у меня новый прилив нежности. Хрипловатый голос Отто вдруг резко привлек мое внимание.

– А меня будешь благодарить? Я бы тоже не отказался от парочки поцелуев.

Мне не особенно хотелось одаривать его нежностями, но я сдержанно чмокнула Грау в щеку, досадуя на то, как быстро забилось мое сердце, неужели у нас уже в порядке вещей такие вот милые «обнимашки» и поцелуйчики, как-то запросто и легко, подозрительно легко. Мне тут же захотелось добавить пару ложек дегтя и немного притушить радость дерзкого парня.

– А что это за распятие в центре? Мачта такая? Не похоже... Уж очень бросается в глаза. И перекладина чересчур большая, где ты видел такие корабли?

– Это будет мой собственный крест! Вот смотри.

Грау встал спиной вплотную к стене, на которой был нарисован корабль и раскинул руки в стороны. Потом он сделал страдальческое выражение лица, запрокинул голову и процедил сквозь стиснутые зубы:

– Ну, тащи же скорее гвозди и молоток. Не сомневаюсь, что именно ты поднесешь губку с уксусом, если стану молить о воде.

– Зачем уж ты так… разве я совсем изверг...

Мне стало стыдно. Очень стыдно. Они ведь старались, хотели меня порадовать, от грустных мыслей отвлечь. Отто рисовал несколько дней, будто ему больше нечем заняться, и вообще здорово изменился в последнее время. Я не видела сейчас, чтобы он курил, наверно, делал это тайком. И стал гораздо лучше общаться с Францем.

Ребята подружились, пока я хворала и даже вместе прибирали этот чердак для меня. А совместный творческий труд еще как сближает. А я только подсмеиваюсь и дурачусь – глупо, Ася Владимировна, в ваши-то зрелые годы…

Я не перенесла укоров совести и сделала еще одну дурацкую вещь, а именно, подошла к Отто и обхватила его ниже разведенных в стороны рук, положив голову ему на плечо. Грау скосил на меня голубые очи и довольно ухмыльнулся. А потом тихонько обнял, прижимая ближе к себе.

Меня потянуло на исповедь:

– Не знаю почему, но мне все время хочется тебя разозлить, чтобы ты бесился как в самом начале. А ты теперь все переносишь стоически и это меня удивляет. Что происходит, Отто? Я не могу понять, ты что, решил сдаться? Выбросил белый флаг над своей цитаделью?

Ответил он на удивление быстро – единым выдохом:

– Просто я по тебе очень скучал. По твоим песенкам, твоим странным шуточкам, порой очень обидным, по твоему смеху. Ты лежала в кровати маленькая и несчастная, так страдала из-за… (вздох) всяких причин, а я ничем не мог помочь.

И когда ты снова стала болтать без умолку и дразнить меня, я решил, что готов слушать даже всякую чушь, лишь бы ты больше не плакала и не болела. Ася, я должен тебе что-то сказать… Не плачь больше, не рви мне сердце. Когда ты рыдала в парке, мне казалось, я один виноват, только не пойму в чем. И мне хотелось сделать что-то важное для тебя, совершить подвиг, убить дракона, построить корабль…

Я слушала его, зажмурившись, и что-то сладко ныло в груди – так знакомо и приятно. Не знаю, чем бы все закончилось, что бы он еще мне наговорил, но неожиданно его прервал Франц. Он вдруг отложил кисточку и сказал совершенно по-взрослому, строго глядя на нас:

– Ася, тебе никак нельзя пожениться с Отто, потому что ты должна стать моей настоящей мамой. Мне обещал Вальтер. А он всегда держит свое слово, значит, так и будет.

Вот это заявление! Мы с Отто тотчас отодвинулись друг от друга, и я медленно подошла к Францу. Он сидел, насупившись, не помню, чтобы он был таким серьезным когда-то прежде сколько я его знаю. Вот снова понес околесицу:

– Я хотел бы сам жениться на тебе, когда выросту, но ты ведь будешь тогда уже старенькая и лучше бы тебе прямо сейчас стать моей мамой.

Пришлось сесть рядом с ним на колени и попытаться завести спокойный разговор:

– Франц… ведь у тебя уже есть мама. Она работает, снимается в хорошем кино «надеюсь, в хорошем...», вы непременно увидитесь.

– Она бросила меня! – заявил мальчик. – Я ей не нужен. Она оставила меня с чужой женщиной и ушла, а папа приехал только через два дня, и я боялся… боялся, что меня никто не возьмет, потому что калека.

– Франц, ты нужен мне! – убеждала я, пораженная глубиной его переживаний.

– Ты можешь умереть, и тогда я снова буду один.

– Нет, Франц, я не буду больше болеть и уж тем более умирать, я тебе обещаю. Умирать – ужасно скучно, Франц, это не про нас.

Я хотела его развеселить, но мальчик только хмурился, в его глазах появилось отчужденное выражение, губы сомкнулись в твердую линию, я тут же узнала в нем его отца – один, сам по себе, надо всеми…

Может, у Вальтера тоже было суровое детство и «сломанные игрушки», вот он и решил стать начальником, чтобы всем руководить сверху. Ну, ну… давай-ка, Ася, еще бравого генерала пожалей до кучи… еще этого не хватало.

– Франц, я тебе обещаю, я ни с кем не буду жениться, то есть, в смысле, выходить замуж, тебе не о чем волноваться. И я просто буду рядом с тобой сколько смогу, но две мамы у тебя быть не может.

– Эмма мне больше не мать! – оскалился Франц. – Я хочу, чтобы она поскорей умерла, она заслуживает самого страшного наказания за то, что предала нас с папой. Обменяла на какого-то болтливого попугая!

И я вдруг с трепетом поняла, что ребенок повторяет слова, которые вполне мог говорить при нем фон Гросс. Именно так, скорее всего, думает Вальтер о своей бывшей жене. Но зачем же настраивать против нее сына? Он ведет себя как холодная расчетливая машина, никакого понимания всех тонкостей маленькой слабой души.

Может, мне самой поговорить с генералом. Ага… о методиках Сухомлинского и Каменского, очень ему это надо… здесь тебе не "айн, цвай" – по плацу шагать, это – детская психология. И, судя по всему, Вальтер от нее очень далек.

Но Франц выдавал сюрприз за сюрпризом. Что же такое сделалось с моим ангелочком за те несколько дней, пока я пролежала в кровати, хандрила и плакала тайком.

– Мне не нравится, что ты обнимаешься с Отто, он же наш Бледнолицый Враг, ты забыла?

– Но разве мы уже не подружились? Франц, нам же так весело вместе, мы примем Отто в наше племя, даже сменим его имя, это не сложно, ну, давайте будем одной командой, Франц.

– Скажи, что не будешь больше его обнимать, мне это не нравится, я хочу, чтобы ты была только моя, а Отто не при чем. Или я все расскажу отцу, и он его выгонит.

Боже мой, какие тут разгораются страсти! Я ушам своим отказывалась верить.

– Франц, я больше не буду, но… мы же можем просто играть все вместе, как раньше? Твоему папе некогда, так пусть хоть Грау иногда будет за него, ты же не против?

Я покосилась на Отто, он стоял перед нами будто оплеванный и выглядел настолько растерянным, что мне стало не по себе. За что так с нами Франц… или начались замашки «генеральского сынка»? Почувствовал вкус власти… И что хорошего нам ожидать в таком случае?

А если он начнет и мной помыкать, надо же такое сказать – «Ася моя и ничья больше», разве я для него только личная кукла, заводная игрушка, тоже мне, плясунью Суок себе нашли… Не нравятся мне такие игры!

Настроение резко упало, и, похоже, у всех нас одновременно. Я предложила спуститься с чердака и разойтись по комнатам. Впервые за этот долгий месяц мне не хотелось оставаться с Францем наедине, впервые возникло недоброе отношение к нему.

Но ведь он же сам не бесчувственная игрушка, его легко можно ранить и сломать, испортить маленький механизм навсегда, а вот удастся ли починить… У него свои обиды и страхи в душе, свои желания и мечты, он уже не ребенок, скоро начнут проявляться подростковые шероховатости характера и поведения, скоро маленький «одинокий волчонок» начнет показывать острые зубки даже самому папе Волку, что уж там говорить про какую-то русскую сказочницу-няню.

С чего я, собственно, решила, что Франц другой – мягкий, добрый, понимающий? Он все-таки сын сурового немецкого генерала и взбалмошной актрисы. Кем он вырастет… каким станет человеком… сколько времени нам суждено провести вместе… Но мне пора отложить в сторону внезапные сомнения и делать свою работу.

Грау отнес мальчика в его просторные апартаменты, Франц занялся рисованием в альбоме, скоро к нему придет репетитор, это тоже нововведение. Оказывается, пока я болела, с Францем начали заниматься учителя, Вальтер решил повысить образование сына, что же, все правильно. Может, еще и умственные нагрузки, тесное общение с незнакомыми и, наверняка, строгими людьми привели к сегодняшнему протесту.

А что, собственно, случилось? Обычная детская ревность. Мы с Отто впервые занялись собой в присутствии Франца, а тот привык за месяц, что мир вертится вокруг него, вот и все объяснение. Нам с Грау будет хороший урок. Мы оба на службе, все личные отношения после. Хотя, о каких отношениях может идти речь?

Обычные эмоции… мы слишком рядом… слишком близко и нас тянет друг к другу как мужчину и женщину. Законы психологии и физиологии – такие сложные и простые одновременно. Но как всего этого избежать? А если я не хочу избегать? Вот что особенно меня мучает.

Францу было сейчас нелегко. Он вдруг бросил карандаши и заплакал, спрятав лицо на сложенных перед собой на столе предплечьях.

– Вы меня теперь больше не любите, сидите и молчите, вы думаете, что я плохой. Тогда мне самому лучше умереть, если меня никто не любит!

Мы с Грау тут же к нему подскочили, и все наши мелкие обиды и печали мгновенно испарились перед настоящим горем маленького человеческого существа. Я обнимала худенькое тельце Франца, пока Отто красочно планировал, как научит его играть в футбол и начать можно уже в этой комнате.

А потом, видимо, в подтверждение своего решительного настроя, Отто притащил из гостиной снизу свою гитару и начал играть. Я первый раз видела, чтобы он перебирал струны и, честно признаться, не особенно меня это зрелище впечатлило. Но он так старался, что мы с Францем вслух немедленно воздали ему хвалу.

Грау даже пытался петь, сначала я прятала улыбку, потом не выдержала и расхохоталась. До чего же это была наивная баллада про рыбака, который потерялся в море, поплыв на неведомый голос. У Отто в голове одни русалки, не иначе…

– Грау, тебе точно нужна подружка. Я, к сожалению, занята – мой маленький рыцарь меня никому не уступит. Правда, Франц?

Мы снова были лучшие друзья с мальчиком, хотя на дне моей души остался мутноватый осадок. Франц все же еще дитя… причем, дитя своего отца и своего времени. Он не может понять меня по-настоящему и не гарантирует мне защиту. Но тогда я сама попробую хоть немного защитить его от тех сомнений и неурядиц, что в каждую эпоху одинаково больно ранят детские души.

Я тоже здесь одна и только крохотная иллюзия некой духовной связи с Грау придает мне сил. Но вот только ли духовной… Весь этот вечер Отто будто ненароком пытался ко мне прикоснуться, садился рядом, мимолетно задевал плечом, брал за руку. Меня это волновало и тревожило, сама ведь не маленькая, должна все понимать. И я, конечно, все-все прекрасно понимала.

Даже разница эпох и весь наш индивидуальный жизненный опыт не имеют ни малейшего значения перед чем-то неумолимо древним, что упорно поднимается по крови, наполняя сердца сладким ядом. Вечным и каждый раз новым соком желания соединиться с себе подобным, найти свою половину, обрести целостность, слившись с другим и душой и телом. Но как же понять, как убедиться, что это именно твое… и не отравит ли «сладкий яд» после всю твою жизнь, причиняя немыслимые мучения?

Итак, наши разногласия с Францем на чердаке были оставлены в прошлом, мы снова развеселились и я стала вспоминать разные хорошие песенки своего времени. Что там говорить, пела я куда как лучше Отто, у него, кстати, был хороший голос, но подводил слух и роль скоро солистки перешла ко мне. Грау взялся только аккомпанировать.

Я хотела исполнить что-то в духе восьмидесятых годов двадцатого века, мне казалось, это будет ближе к ребятам и они лучше поймут наши старые песни. Но выбранные мною темы отличались изрядным разнообразием:

«Где-то на белом свете, там, где всегда мороз, трутся спиной медведи о земную ось...»

«Светит незнакомая звезда, снова мы оторваны от дома, снова между нами города, взлетные огни аэродрома...»

– Про летчиков я слушать не буду! Прекрати немедленно!

– Есть, сэр! Тогда другое, повеселей…

«В альпийской деревушке соседям не до сна, кузнец влюбился в Эльзу, а любит ли она? Ужасно он грустит, майн Готт, лошадок больше не кует, и Гете в руки не берет и пиво не пьет...».

В моем представлении это была самая настоящая озорная немецкая песенка для развлечения непритязательной публики в пивной. Но чему сильно радоваться… пройдет несколько лет и немецкие пивные опустеют.

–И две тысячи лет война, Война без особых причин, Война – дело молодых, Лекарство против морщин. Красная, красная кровь, Через час уже просто земля, Через два на ней цветы и трава, Через три она снова жива, И согрета лучами звезды По имени Солнце.

Исподволь я переключилась на Цоя. Грау понравились его песни, а я поверить не могла, что такое возможно. Июнь сорок первого года и в центре оккупированной Польши немецкий лейтенант с горящими глазами подпевает русской девушке из далекого будущего:

Тёплое место, но улицы ждутотпечатков наших ног Звёздная пыль на сапогах. Мягкое кресло, клетчатый плед, Не нажатый вовремя курок, Солнечный день в ослепительных снах…

О чем мы с тобой поем, Грау? О чем хотел сказать Цой в этой песне… Война есть вечное и неизбежное зло, но всегда будут и те, кто заканчивает войны, кто побеждает – силой оружия, силой духа, силой правды. «У кого правда, тот и сильней!»

Но у каждого свое представление о правде. Значит, нужно мериться еще и верой… значит, существует одна какая-то высшая, главная Правда, и те, кто ее носят в своих сердцах – побеждают! Поймет ли это Грау… поймут ли те, кто вернется из русских лагерей для военнопленных в Германию.

И есть чем платить, но я не хочу Победы любой ценой, Я никому не хочу ставить ногу на грудь, Я хотел бы остаться с тобой, Просто остаться с тобой. Но высокая в небе звезда Зовёт меня в путь.

– Все, о войне довольно! Спой лучше о любви.

«Ох, уж эти мужчины! Война и любовь – вот их главные страсти! А может, и любовь для них, как война, как противоборство и желание подчинить, овладеть, продолжить себя. Зигмунд Фрейд, кажется, много писал об этом – его книги в Третьем Рейхе тоже оказались под запретом, недаром он сбежал из Австрии в Англию».

– Будет тебе и про любовь, Грау, непременно будет…

Я запела песню на стихи Владимира Маркина, которую любил еще мой отец:

А ты опять сегодня не пришла, А я так ждал, надеялся и верил, Что зазвонят опять колокола, И ты войдёшь в распахнутые двери...

Перчатки снимешь прямо у дверей, Небрежно бросишь их на подоконник «Я так замерзла», – скажешь, – «Обогрей» И мне протянешь зябкие ладони.

Конечно, песня пришлась Отто по душе. Я ни капли не сомневалась. Грау теперь нравится все, что я делаю. Может, это любовь? Вот я попала – и смешно и грустно, но больше грустно, конечно. Я не здешняя, я не отсюда, и ему ничего хорошего впереди не светит. Но, может быть, надо теперь жить одним днем?

Кто бы дал мне хороший совет... Как правильно поступать на кресте, на распутье.