Текст книги ""Фантастика 2026-197". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

Соавторы: Регина Грез,Клим Руднев,Татьяна Ван
сообщить о нарушении

Текущая страница: 107 (всего у книги 287 страниц)

Глава 16. Учитель чистописания

У Дани поднялась температура, под утро его начало лихорадить. Медицинского градусника в доме не оказалось, Марфа Ефимовна о таком приборе вовсе не слышала, посоветовала напоить мальчика отваром липового цвета и привязать к ступням по селедке, чтобы вытягивали жар. Якобы проверенное народное средство.

Отправили мы Авдотью за врачом, – он проверил пульс, послушал грудное дыхание, осмотрел язык Дани и успокоил, что большой опасности нет. Тоже думаю, ребенок просто понервничал и немного объелся. На всякий случай приготовила таблетки амоксиклава, на курс лечения хватит.

«А потом придется тебе, Алена Дмитриевна, полагаться на свой иммунитет и Божью волю!»

Мне хотелось как-то развлечь мальчика, спрашиваю, может, тебе игрушек привезти или о сладостях мечтаешь. А он тихим голоском отвечает:

– Тетя Алена, я знаю, с чего захворал. У меня дедушка на Благовещенье завсегда птичек на волю пускал, и весь год мы жили исправно. Вот если бы здесь можно так… хоть праздник уж давно прошел.

– А мы наверстаем на Зеленые Святки! Не горюй.

Я посоветовалась с Марфой Ефимовной, взяла в провожатые Сергея Петровича Перекатова и поехала на Трубную площадь, где торговали всякой живностью и садовой рассадой. А там шум, гам, свист, гоготанье и лай собачий, народищу набралось – не протолкнешься в погожий денек. Спорят, торгуются, хватают живой товар за клювы, лапы и перья. А вокруг шныряют подозрительные личности в долгополых пиджаках на голое тело, держи карман крепче.

Перекатов изъявил надежду, что мы возьмем пару клетушек с голубями да укатим с этого «восточного базара» подобру-поздорову, но у меня уже глазоньки разбежались.

Вспомнила, как в родном городе так же людно бывало весной на ярмарке у Выставочного зала, когда на площади продавали плодовые саженцы и семена. Только сейчас в старой Москве продавцы вопили, что было мочи, расхваливая свой товар.

– Попугай говорящий прямо из Петербурга прибыл! Грамоте и счету обучен поболе министра.

– Кому белку ручную? А ежа домашнего не надо ли? Барыня, бери ежа! За семь копеек отдам, всех мышей в доме переведет.

– А вот африканский зверь – обезьяна! Корчит смешные хари, жрет все, что дадут.

Перекатов слишком близко наклонился к клетке, мартышка цапнула его за бороденку и стащила с головы шляпу. На пару мгновений аристократический лоск с моего джентельмена слинял и в ход пошли не слишком благородные выражения в адрес «паршивой твари» и ее хозяина.

Кое-как уговорила продолжить прогулку.

– Сергей Петрович, я только на черепашек гляну! А потом по цветочным рядам пройдемся, там спокойнее. Мечтаю пионовый куст развести в ограде. У бабушки был, да вымерз. Ой, смотрите, лягушек продают в банке! И кому нужны…

– Они погоду предсказывают, – степенно пояснил гражданин в охотничьем облачении, и тут же предложил взять у него рыболовные снасти и деревянных подсадных уточек.

– Нет-нет, нам не нужно, – с трудом отвязались от назойливого продавца.

Гуси, куры, индейки сидят по мешкам и корзинам, а голуби разных пород, канарейки, синицы, чижики и щеглы в деревянных клетках томятся. Рядом продают корм, ловчие сети и приманку – свистульки, трещотки, пищалки.

– Что же вы ищете, Алена Дмитриевна? – торопил потрепанный обезьянкой Перекатов.

– Даня просил певчего дрозда и соловушку.

Тут же бочком ко мне протиснулся шустрый дядька с блестящей лысинкой на макушке.

– А сынок ваш знает толк в птичках! Самый дорогой товарец заказал. Айда за мной, барыня, лучших отберу.

Взяли мы серенького дрозда и грустного чижа, вдобавок пару синичек. Славные такие, хвостики длинные, темные, а животики и головушки белые с пухлыми щечками, их ополовничками звал продавец. Сговорилась, чтобы еще зябликов доставили мне на дом, всех в раз не унести, а посвист их напомнил березовые рощи возле Ожогино. Там, где баба Шура осталась.

Выпускали мы птиц в Сокольниках и Нескучном саду. Это было мое принципиальное желание. Вроде как монетки бросить в фонтан с пожеланием снова вернуться.

А еще хотела посетить Марьину рощу, только Перекатов отговаривал.

– И охота вам, Алена Дмитриевна, гулять по костям… Я слыхал, в тех местах раньше Машка – атаманша разбойничала, сотни душ невинных загубила, а после устроили приюты для инвалидов и стариков, при них опять же кладбища. Да, прежде бывали там сборища на Семик, песни пели под самовар и гармонь играли, но ведь это темный народишко, беспонятливый. Ему все едино, где водку пить.

– Сергей Петрович, – смиренно спросила я. – А можно к вам в имение напроситься? Любопытно мне посмотреть деревенский уклад. И земляника скоро пойдет. Вы обещали.

– Отчего ж… – глаза у него сразу забегали, голос дрогнул. – Алена Дмитриевна, душенька, только позвольте мне прежде самому туда приехать, подготовить комнату для вас, чтобы не краснеть после, а то ведь управляющий – дубина, все напортит.

Я его поняла, хорошее впечатление хочет произвести, укрепить нашу нежную дружбу. Благословила я Перекатова в путь-дорогу, денежек «прогонных» дала и стала подумывать о собственном гардеробе и чемоданах.

Ездили мы с Даней по магазинам и ателье, заказала ему матросский костюмчик на лето, накупила книжек с рассказами, глобус большущий приобрела и тетрадок для арифметики и письма. Попробуем на дому учиться, а тут и репетитор встретился на пути. Но обстоятельства знакомства вышли не очень радостны.

Однажды вечером по нашему переулку пронеслась тройка с бубенцами, правила ею стройная дама в шляпке с длинным шлейфом сзади. Я вышла из ограды посмотреть, но опоздала, а когда пыль рассеялась, вижу – бредет по дороге худощавый пожилой человек в поношенном сюртучке, в правой руке сверток, левую прижимает к груди, держится за сердце, шатается.

– Плохо вам? Может, воды принести? – подбежала я.

– Ничего-ничего… – шепчет, – не извольте беспокоиться. Дочке Анечке хотел подарок вручить ко дню Ангела. Скромный подарок по моим средствам, от всей души. А она смеется и брать не хочет. «Что вы пристаете со своими пустяками, папа? Мне Артынов кольцо с изумрудом купил, а Его Сиятельство заколку бриллиантовую прислали».

– М-м-м… ах, – сочувственно вздохнула я и уловила слабый запах алкоголя.

– Я желаю Анечке только счастья, – продолжал человек в треснувшем пенсне. – Но ведь это становится неприличным. У нее представительный муж, скоро должен Владимира получить, а она катается с господами сомнительного нрава, ужинает по кабинетам. Пусть Артынов богат и красив, как испанский граф, но ведь нужно себя блюсти. Простите, я наверно, вас обеспокоил?

– Ничуть, напротив, очень взволновала ваша история. Может, чем-то могу помочь?

– Благодарю покорно. А чем тут поможешь? – Он вытер лицо не слишком свежим платком, небрежно сунул его обратно в карман и представился. – Меня звать Петр Леонтьевич, я учитель чистописания и рисования в гимназии. Остался вдовцом с тремя милыми детками. Анечка съехала от нас и совершенно отдалилась, зато сыночки остались при мне. Я должен дать им достойное воспитание и… (он скривился, будто скрывая слезы) элементарное питание. Но приходится решительно экономить.

– Вы частные уроки даете? – угадала я.

– Все верно, сударыня.

– Так приходите к нам, Петр Леонтьевич. Вот наш дом, а в доме мальчик Данилка десяти лет. Едва-едва разбирает буквы, однако умеет пасти коров. Может, и я у вас рисовать поучусь. Вы сейчас располагаете временем? Позвольте вас на чашечку чая пригласить. Нет-нет, совсем не затруднит, заодно посмотрите на будущего ученика.

Насчет чая, конечно, слукавила, планируя накормить учителя полноценным ужином. Сегодня как раз Марфа Ефимовна говядину «по-московски» презентовала. Вместе ездили в Охотный ряд за мясом, купили отличную телячью вырезку по 60 копеек за 2 фунта, (то есть за привычный мне килограмм).

Рецепт я тоже постаралась запомнить, тем более, что Марфа Ефимовна расхваливала блюдо, как старинное русское, и сетовала, что прежняя хозяйка редко его заказывала, больше налегая на постные супчики и паштеты.

«Подозреваю, у старушки были проблемы с зубами!»

Так вот, мясо нужно было сначала отварить со специями, потом переложить слоями моркови, лука, сыра и майонеза, после запечь на среднем жару. Еще я отметила, что блюда, приготовленные в печи, отличаются от тех, что побывали в духовом шкафу. И вкус и консистенция несколько иная. На нашей говядине, например, поднялась высокая румяная шапка из сыра и соуса.

– И зелени, зелени побольше на тарелку кладите… – просила я и с особенной гордостью сама вынесла на стол блюдо с клинскими огурцами.

– Говорят, местные умельцы их даже к Рождеству выращивать научились! Надо бы узнать у Сергея Петровича, почему в своем имении теплицы не заведет? Прибыльное дело.

К Перекатову или Акулине Гавриловне за столом я уже привыкла и держалась свободно, а нового гостя хотела принять как можно лучше, оттого велела тащить на стол все самое вкусное, что есть в кладовой: и мясное и рыбное, грибное и овощное.

Петр Леонтьевич тоже заметно смущался и часто мигал покрасневшими глазами, но вдруг взмахнул вилочкой, словно дирижер, и дрогнувшим голосом начал декламировать стихи Державина:

Я озреваю стол – и вижу разных блюд

Цветник, поставленный узором.

Багряна ветчина, зелены щи с желтком,

Румяно-желт пирог, сыр белый, раки красны,

Что смоль, янтарь – икра, и с голубым пером

Там щука пестрая – прекрасны!

Прекрасны потому, что взор манят мой, вкус;

Но не обилием иль чуждых стран приправой:

А что опрятно всё и представляет Русь,

Припас домашний, свежий, здравой.

Ужин удался на славу, и короткая экзаменовка Данечки после успешно прошла. Паренек мой бойко считал до ста и с выражением читал вслух «Жалобы зайки» К. Ушинского. А вот с географией и письмом дело обстояло неважно.

– Ты в церковно-приходскую школу ходил у себя в деревне? – ласково спросил Петр Леонтьевич.

– Нет, меня в прошлое лето выучила молоденькая барышня, когда мамка у нее в горничных была. Я там при кухне и обитал. А мамки не стало, меня сразу турнули к деду. Только ему со мной недосуг возиться. Отправлю, говорит, тебя в город, станешь мастеровым человеком. Да я бы стал, дяденька… – вздохнул Даня, – хозяин больно драчливый попался.

Мы составили расписание занятий для следующей недели. Расставаясь, я передала Петру Леонтьевичу гостинцы для его мальчиков.

– Если это удобно, приводите их к нам поиграть с Даней. Пусть расскажут про учебу в гимназии.

* * *

Перед сном я вышла пройтись по сумрачному саду и задержалась на качелях, песенку мурлыкала под нос. Мушка взлаяла было, но скоро узнала мой голос и затихла в конуре. Дом засыпал. Марфа Ефимовна погасила на кухне свет, ушла в свою комнатку. Никифор Демьяныч проверил ворота, с важным видом откашлялся на крыльце и тем самым негласно передал службу Архипу.

Вон старый солдат дымит своим табачком за кустами сирени.

– Архип Осипович! – кричу негромко. – Идите уже отдыхать. Сегодня воры не полезут. Если что – Муха разбудит.

У самой глаза закрываются, а лень с качели слезать – сидушка удобная, под спиной подушечка пуховая, так в дрему и клонит. Теплы выдались последние майские ночи. Вдруг краем уха слышу у дальних раскидистых яблонь шорох, будто со стороны улицы ветки их палкой шевелят.

Поневоле глаза протерла и спрыгнула на землю. Тут же Мушка завозилась, настороженно тявкнула.

– Архип Осипович! – испуганно позвала я и оглянулась на дом.

«Может, народ собрать? И что сделают два старых человека против банды разбойников?»

Всякие ужасы в голове мелькнули, а уж Архип ведет за собой молодчика и довольным голосом рапортует:

– Вот! Полюбуйтесь, Алена Дмитриевна, каких фруктов нынче ветром надуло. Уж сами решайте – миловать али казнить. Так чую, что гостенёк по вашу душеньку явился.

– Вася?! – воскликнула я, узнавая в понурившейся фигуре старого приятеля. – Да зачем же через забор? Что случилось?

Он свесил русу голову на грудь и глуховато признался:

– Завтра с артамоновским обозом в Заболотье вертаюсь. Прощаться пришел.

– Ну, давай прощаться. Чего зря время терять… Здесь устроимся или в комнаты тебя проводить?

Холодновато ответила, с тонкой насмешкой. Себя остудить хотела. «Повидались и ладно, сигай обратно через забор и уматывай в свое Заболотье. Не трави душу». Только Вася намек не понял, рухнул передо мной на колени и забубнил:

– Уеду я насовсем. Больше вас никогда не увижу.

«Вот заладил таранта! И так ясно, что пора собирать котомки, невеста ждет».

– Алена Дмитриевна, не гоните. Последнюю ночку при вас... В последний раз песни ваши послушать.

Хотела язвительно спросить про грехи, да язык не повернулся, слабость напала и легкое головокружение.

Кое-как со сторожем объяснилась:

– Архип Осипович, отбой на сегодня. А этого гостя я к себе на допрос поведу.

– Прогнать бы его взашей, чтоб честной люд не пугал. Вздумал тоже по ночным садам лазить. Али дня не хватает, али калитки нет?

Простодушный старик с ворчанием поковылял вдоль ограды, а я схватила Васю за рукав и повела к черному ходу. Таиться приходится, еще не хватало Никифора Демьяныча разбудить. Станет с утра задумчиво шевелить бровями да осуждающе подкашливать в кулачок.

Уж лучше мимо Марфы Ефимовны до своих покоев пробраться – та если и услышит, не подаст вида. Умудренная женщина, немало на своем веку повидала барских забав.

Я затащила Васю в свою опочивальню и велела разуваться у порожка. А сама встала у раскрытого окна и за голову схватилась – что творю? И себя и его терзаю напрасно. Уж чего бы проще – одежки скинуть да завалиться на перины ради любовной страсти.

А есть ли она – страсть? Сейчас поняла, что у меня к Васе больше сочувствия и нежности сугубо материнской, чем просто жажда телесных увеселений.

Ведь, если по существу рассудить, какая судьба ждет его в деревне? Ну, женится, заведет дом, посыплются детишки, как морошка из лукошка. Не за горами новая война и заберут из семьи кормильца, оторвут от вспаханного поля, от топора и сохи – дадут в руки ружье, выучат маршировать и колоть штыком чучело из соломы. Сначала чучело, после живую плоть.

А какой из Васи солдат? Он печи ловко складывать умеет и песни красиво поет. Он для мирной жизни рожден, родителям опора и сам должен русский род продлить на родной земле.

Вдруг в памяти метнулись страшные в своей правдивости картины Василия Верещагина. Я на миг лишь представила, как Вася мой лежит в поле с пробитой грудью, светлые очи распахнуты навстречу пасмурным небесам, а крестик оловянный кровью залит. "Забытый..."

У меня судорога по телу прошла, сердце до боли сжалось.

«Господи, отведи. Господи, защити!»

Слышу, позади Вася виновато бормочет:

– Простите, что потревожил, Алена Дмитриевна, не сердитесь, я еще на вас посмотрю и пойду. Только скажите напоследок приветное слово.

Если бы он меня сейчас в охапку схватил и набросился с поцелуями, я бы не спорила, не противилась. Дала бы себя, как мать младенчику грудь дает, чтобы рос здоровеньким и спокойным, а лиха беда стороной далеко обходила.

Но Вася комкал в руках картуз, топтался бестолково у порога. Тогда я сама взяла его за плечо и подвела к постели.

– Ложись, отдыхай, за день умаялся. А я рядышком посижу, волосы тебе расчешу. Ишь, спутались от тревожных думок и пустых забот. Мы это дело живо поправим.

Я достала из шкатулки гребень и начала песню. Сначала про деревню, которая «в легком платочке июльского облачка да в веснушках черемух стоит над рекой», потом про белоснежную вишню и калину у ручья. Про удалого Хасбулата с бедной саклей. И про то, что во сне однажды привиделось казаку…

– А есаул догадлив был,

Он сумел сон мой разгадать.

– Славная песня, – похвалил Вася, зевая.

– Славная-то славная, да с грустинкой.

Я перебирала мягкие Васины кудри, гладила чистый высокий лоб, загадывала на удачу и достаток в его будущей крестьянской жизни. Нисколько к невесте не ревновала, а слезы сами лились.

– Ничего, миленький, стерпится – слюбится. Лишь бы вы друг друга ценили и уважали. Лишь бы не было войны.

– Что вы, Алена Дмитриевна? – в блаженной дремоте спросил Вася. – У нас нынче повсюду мир.

– Ты спи-спи… Завтра пробежим по базару, всем вашим гостинцев накупим. В иконописную лавку к староверам зайдем, выберем подарок для строгой матушки. Пряников, возьмем, пастилы, конфет и баранок. Платков и бус заболотским ребятишкам. На свадьбах всегда бывает много детей.

– Некогда мне по базарам, обоз уходит, – робко прошептал Вася.

Не слушала его, задумалась-размечталась.

Представила себя во главе большого застолья, а рядом… кого же рядом усадить? Почему-то опять невзначай вспомнился Илья Зарубин. Самый скользкий судак в жениховом решете Акулины Гавриловны.

Будь он сейчас со мной, разве позволил бы долго вести беседы? Ах, глаза у Зарубина острые, речи быстрые, а поцелуи огнянными быть должны.

Высокого полета эта птица. Сами сорвались песенные строки с языка:

– Если он при дороге, помоги ему Боже,

если с любушкой на постелюшке… помогай ему тоже!

– Тьфу! Какая-то ерунда в голову лезет! Ты спи, Васенька, спи, мой хороший. Завтра я тебя сама за реку провожу.

Не раздеваясь, нырнула ему под бочок и тоже легким сном забылась. Уж больно вечер выдался долог и суетлив.

Глава 17. В дорогу

Услышала звонкую перекличку птах в сирени за окном, приоткрыла один глаз – солнце играло в пятнашки на занавесках. Как славно выспалась! И в кои-то веки не одна… Бросила взгляд на соседнюю подушку – пусто. Где же милый друг Вася? Неужели отправился трубы чистить или проверять кухонную печь? Заботливый мой. Не сидится, не лежится без дела.

Посмеялась, начала одеваться, мурлыча под нос песенку. Хотелось весь мир полюбить и обласкать. Выглянула в окно, там Данечка с Мушкой играет, рядом Архип стоит, опираясь на свой костыль. Заметил меня, поклонился ниже обычного и задумчиво покрутил седой ус.

За дверью в коридоре полы скрипнули. Я отскочила от окна, прямо в халатике выбежала из комнаты:

– Вася!.. Ой-ой!

Чуть не схватила в объятья растерянного Никифора Демьяныча. Он значительно крякнул, приосанился и степенно доложил:

– Добрейшего утра, Алена Дмитриевна! А гость ваш удалиться изволил ни свет ни заря.

– Куда же так? – искренне изумилась я.

Никифор Демьяныч поджал губы в презрительной гримаске. По обыкновению своему нос в потолок уставил и нехотя процедил сквозь зубы:

– Торопился поспеть к отправке обозов в родную деревню. Прощенья у вас просил и желал здоровьица на долгие лета. С лица бледнел и терял дар речи. Однако от ворот быстро убег.

– Зачем… – прошептала я, обращаясь больше сама к себе.

Еще до конца не верила в подобный поворот событий. Получается, Вася сбежал от меня после любовной ночи? Без прощального поцелуя удрал, боялся, что силой удерживать стану и ложе слезами залью? Цепями коваными к белой груди прикую?

"Эх, Вася! Могли бы вместе чайку попить с конфетами да расстаться друзьями!"

На третьяковский манер надо бы плюнуть да растереть, заказать тройку с бубенцами, – гнать так, чтобы сердце бухало и кровь стучала в висках, потом завалиться в трактир где-нибудь на Рогожинской заставе, натрескаться до отвала ливерных пирожков или блинов с припеком, тяпнуть стаканчик свежего пивка, а после в хмельном кураже стоптать башмаки в пляске и сорвать голос от песен.

Или сваху попросить, чтобы пригожего хлопчика подыскала для новых ночных забав… Мелькнул вдалеке образ сурового Ильи Гордеевича и тут же померк. Весь-то в делах да расчетах, небось, и подарки для меня в книгу убытков занес.

От мысленной карусели Никифор Демьяныч отвлек.

– Будут ли какие указания на день?

– Никого не принимаем!

«Затворюсь в тереме, предамся страданьям. Нет, к Дане учитель придет, придется хандру отложить в сторонку… И Самарский обещал узнать про художника. Этак и горевать некогда!»

Пришлось со вздохом отменять приказ.

– Разве что у кого большая нужда, так подай копеечку или вынеси хлеба.

– Скоро у наших врат очередь в лохмотьях построится, – недовольно ворчал Никифор Демьяныч. – Или намерены кухню в богадельню превратить? Пол-Москвы шляется нищих и бродяг, так всех не прокормишь.

– Знаю, Никифор, знаю, так хоть кого-нибудь… – рассеянно отвечала я. – Впрочем, я скоро уеду Сергея Петровича навестить. Вы мне, пожалуйста, найдите карту, что он приносил, хочу еще раз маршрут проверить. И обещали договориться насчет экипажа…

– Будет исполнено! Что же вы, одна собираетесь в путь? Разве господин Самарский вас не проводит?

– Им с Перекатовым нельзя собираться вместе. Опять учинят скандал.

Я искренне пыталась занять голову новыми хлопотами, чтобы не думать о странном Васином бегстве.

– Нет, Самарского не хочу…

Поймала немой вопрос во взгляде Никифора Демьяныча и быстро сказала:

– И вас не стоит отлучать от дома, к тому же дорога может быть тяжела.

Снова невзначай обидела человека.

– Мы хоть и стары, однако же на бок пока не клонимся, матушка. Я не годен кажусь, так возьмите Архипа. Он с покойным барином много военных дорог прошел, лошадей знает и странствия любит. Увез бы его хозяин за границу, небось, сберег бы его там Архипушка от беды. У него и пистолет сохранился на всякий случай.

В голосе Никифора Демьяныча мне почудились слезы, так бы и обняла или просто руку пожала, но ведь совсем перестанет уважать. В прошлый раз пригласила за ужин с собой и Даней, так расфыркался: «Не положено по нашему чину!»

Вот и сейчас пришлось сделать серьезное лицо, сдержанно поблагодарить за совет.

Полдня я ходила по дому сама не своя, обдумывая Васино вероломство, то бранила его вполголоса, то оправданья искала. За обедом расстроила Марфу Ефимовну, не похвалила котлетки бараньи рубленые, а борща всего ложечку зацепила и то без сметаны.

– Не захворали, Алена Дмитриевна? Может, за дохтуром послать? На ужин чего прикажете сготовить? Цыпляток с рисом запечь или рыбку красную потушить, а на десерт марципанчику из каленых орехов…

– Не беспокойтесь, Марфа Ефимовна. Наверно, вечером поеду в ресторан.

Вышла во двор, заметила Даню на качелях и Архипа с Мухой – чинно беседовали втроем, хорошо им вместе, даже не стала с вопросами лезть, на душе полный раздрай.

«Хочется чегой-то… Сама не знаю чего…»

Наконец в спальне укрылась, нашла в шкафчике запас шоколада, соорудила из подушек гнездо, села сверху и стала потихонечку утешаться. Люблю сладенькое, терпкое, твердое и с орешками. Как там писал Джованни Казанова в своих мемуарах:

«Шоколад – это пропуск в новый мир. Мир, наполненный счастьем, улыбками и радужными красками. Мир, в котором возможно всё!»

Вечером Самарский пришел с новыми рисунками и цветущей фиалкой в горшочке.

– Примите сей скромный дар, Алена Дмитриевна! Знаю, вы увлекаетесь флорой. А что глазки у вас нынче красны и губки словно слегка припухли? Ангел мой, неужели, бессонная ночь? Откройте сердце другу, кто избранник!

«Ничего-то не утаишь от опытного повесы…»

– Угу! Как же – избранник, – нарочно сердито буркнула я. – До утра читала справочник по ботанике. Пестики-тычинки… медок-лепесток. Нет ли каких новостей для меня? Удалось вам с художником встретиться?

– Студентик наш подвальчик сырой на студию сменил, пытается красками рисовать, а денег на инструмент не хватает. Не поверите, Алена Дмитриевна, мешок дерюжный изодрал на холсты и волосья с головы подергал на кисти.

– Человек творчеством увлечен, не то, что мы с вами маемся от безделья, – грубовато укорила я. – Рисунки еще принесли?

– Все, как вы велели! Извольте посмотреть русских пейзанок. Ничего сверхискусного на мой взгляд. Лубок у Китай-города и то чудней продают. Притом, гораздо дешевле.

С этими словами Самарский сунул мне в руки желтую картонку размером чуть больше почтовой открытки, а на ней нарисованы деревенские ребятишки. Три девчоночки голопятые повисли на плетне в погожий денек и подсолнухи лущат. Платочки набок, косы растрепанные наружу, смеются шалуньи, мордашки круглые, сытенькие.

Я смотрела-смотрела и в слезы. Представила, как Васенька женится, и пойдут у него ребятишки, как грибочки вокруг пенька. Здоровые, крепкие на своем молочке и куриных яичках. А мне так и не доведется свое дитя на руки взять, грудью покормить, убаюкать, носить вытереть и сказочку рассказать.

– Что с вами, Алена Дмитриевна? Вот напасть! – сокрушался Самарский. – Да можно ли при ваших доходах скучать и томиться? Поедемте в Петербург, а хотите – в Крым или за границу.

Я уже бодрее шмыгнула носом и ехидно спросила:

– А в Заболотье не хотите со мной проследовать? В Жуковку завернуть по пути? Понимаете, надо узнать, жив ли Данин дедушка, весточку передать хочу.

Самарский аж ногами взбрыкнул, как ретивый конь, едва лафитом не поперхнулся с огорченья.

– Помилуйте, ангел мой! Перед вами Париж готов распахнуть ворота, а вы согласны пятьдесят верст по российским ухабам трястись ради каких-то… каких-то…

– Новых впечатлений! – вкрадчиво подсказала я.

И улыбнулась. Пора собираться в дорогу. Заказывать новые платья и чемодан.

* * *

Больше недели прошло в хлопотливых сборах. И дело вовсе не в долгом поиске саквояжей, несессеров и удобных ботинок. Оказывается, чтобы покинуть пределы Москвы и иметь возможность менять лошадей на почтовых станциях через каждый двадцать верст, я должна получить специальную бумагу с гербовой печатью – подорожную грамоту, где было бы сказано, кто я такая и куда направляюсь.

Без проверки документов меня караульный солдат просто за городской шлагбаум не пустит. А еще надо приготовить «прогонные» денежки за каждую версту, что-то около 5 копеек за километр по моим подсчетам. Вот как давно появились в России платные дороги! Вернее, аренда экипажей и лошадей. Это называется путешествовать на перекладных по сравнению с собственным транспортом.

Чтобы ускорить процедуру получения выездных документов, я передала должностным лицам (через расторопного Самарского) некоторое вознаграждение, и подорожную грамоту мне оформили очень быстро. Хорошо, что на ношение огнестрельного оружия не потребовалось никаких разрешений. Архип любовно начистил свой двуствольный пистолет и был готов к любым приключениям.

Эх, дорожка столбовая! Я запаслась подушками и коврами, но каждую внушительную кочку чувствовала своей пятой точкой, боками и позвоночником.

Несмотря на мои уговоры разместиться внутри экипажа, Архип уселся на козлы рядом с кучером, которого мы наняли через купца Артамонова.

По-видимому, старый солдат несколько засиделся в московском дворе и теперь получал немалое удовольствие от поездки, обозревая ржаные поля и березовые рощи. С погодой нам повезло. Ни жара, ни холод, небо в клочковатых облаках, ветер свежий.

На первой станции все самовары были заняты, хорошо, что Архип догадался взять с собой маленький – походный, литра на три. Отдохнули, пообедали похлебкой с жестковатой говядиной, сменили уставших лошадей и отправились дальше. Путь мой лежал в Жуковку, а оттуда я рассчитывала на другой день добраться до Горностаевки, где ожидал Сергей Петрович Перекатов, но неожиданная встреча нарушила планы.

Начну с того, что дедушку Дани мне встретить не удалось, – как сообщили в доме помещицы Лизаветы Рябининой, старенький сторож отошел в мир иной под мартовскую капель. Остался Даня круглым сиротой. Спросила я и про барышню, которая учила его письму и счету, на что матушка ее строго ответила:

– Софья Андреевна наслушалась в городе разных глупых толков, сошлась с молодым чиновником от образования – собираются в нашем уезде открывать школу для крестьянских детей. Разве для этого я отправляла ее в пансион? Как дочери стали неблагодарны! Не слушают старших, на все имеют свое мнение и дерзят-дерзят… Вы же погостите у меня еще денек другой, Алена Дмитриевна? Так приятно с вами беседу вести.

– Я бы с радостью задержалась, у вас прелестный сад, Лизавета Михайловна, пионы мои любимые зацветают, но дела не ждут.

– Помилуйте, какие ж у вас дела? – удивилась пожилая помещица.

Пришлось придумывать на ходу.

– Я – женщина одинокая, в средствах не стеснена, люблю путешествия и старинные песни. Вот и нашла себе занятие. Езжу по Московским окрестностям, собираю народное творчество – сказки, былички, шутки. Книгу хотим издать. Если позволите, останусь у вас на ночь, а завтра снова в дорогу.

– Не страшно вам странствовать без мужского сопровождения? Я вижу, из охраны только хромой старик.

– Да кому понадобится нас грабить! Мы же не купцы… – натянуто рассмеялась я. – Разрешите откланяться до вечера, планирую еще проехать по деревеньке, осмотреть местные типажи, записать обряды. Сегодня у народа праздник, я слышала местные красавицы будут по речке венки пускать.

– Так-так, – кивнула Рябинина. – Я тоже велела наломать веток, украсить сени.

В Жуковке справляли Русалью неделю. Девушки гуляли с лентами в волосах, на самой широкой улице был устроен торг. Коробейники разложили красный товарец: ткани, пуговицы, кружева, нитки, зеркальца, гребешки, дешевая бижутерия. Пожилой мужичок прямо из запыленной кибитки торговал леденцами и книжками. Я подошла посмотреть, а кругом уже ребятишки толкутся лет четырех – восьми – бойкие, чумазенькие, глазенки горят…

Накупила им конфет и баранок, картинок раскрашенных, деревянных игрушек и лоскутков, чтобы наряжать кукол. То-то радости было!

Я вспомнила про вышитые полотенца, которые припас в доме Ляпуновой дедушка Егор, спрашиваю – не заезжал ли старенький купец за домашним рукоделием? Приметы дедовы описала, но ребятишки таких покупателей не встречали. Да малы еще, надо со взрослыми разговаривать. Пошла дальше по ряду, хотела девочкам платочки ситцевые выбрать, и вдруг заслышала неподалеку мужскую беседу.

Сиплый голос постарше допытывался:

– Куда бричку гонишь, Тимофей?

Низкий с легкой картавинкой отвечал степенно:

– В Заболотье завтра гульбище. Староста дочку замуж выдает.

– Ну те… А кто жених?

– Васька Кудряшов. Арины Федоровны старшой. Из города недавно вернулся, так сразу в оборот взяли.

– Слыхал, Васька – парень смирный.

– У Арины Федоровны не забалуешь! Строга…

Я стиснула в руках белый платочек и подошла к невысокому коренастому парню, который развязно говорил о чужой свадьбе.

– Простите, ненароком услышала ваш разговор. А далеко ли отсюда Заболотье?

На вид ему было не больше двадцати лет, темные глаза смотрели насмешливо-нагловато. Крупный нос казался слегка свернутым набок, не иначе по нему однажды проехались кулаком, на левой щеке белела полоса шрама. Говорящая физиономия, наверно, первый в селе драчун. Уже хотела махнуть платком и уйти, но парень почти вежливо ответил.

– Какая тебе нужда в Заболотье, барыня? Если по окружной дороге, почитай, еще сорок верст до темна пылить, а напрямки через лес, завтра до обеда уж там буду.

У меня сердце екнуло, все третьяковские гены напряглись и азартно затрепетали. Ай, думаю, хоть одним глазком посмотреть на Васину мать и невесту… До самого и дела нет. Пусть другая ласкает русые кудри, целует скромно опущенные ресницы, гладит вспотевший лоб.