Текст книги ""Фантастика 2026-197". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

Соавторы: Регина Грез,Клим Руднев,Татьяна Ван
сообщить о нарушении

Текущая страница: 92 (всего у книги 287 страниц)

– Неподалеку от города Бахарах есть одна скала, ее еще называют шепчущей, – там горные пороги вызывают особый эффект, громкое, отчетливое эхо. Но многие верят в сказку, что именно с этой скалы упала в воду одна красавица, а потом ее тень пела на вершине и сводила с ума всех, кто проплывал мимо на своих лодках. Вот такая Рейнская сирена… У Генриха Гейне есть даже стихи про нее, вот послушай:

Не знаю, что значит такое, Что скорбью я смущен; Давно не дает покою Мне сказка старых времен. Прохладой сумерки веют, И Рейна тих простор; В вечерних лучах алеют Вершины далеких гор. Над страшной высотою Девушка дивной красы В ее чудесном пенье Тревога затаена. Пловца на лодочке малой Дикой тоской полонит; Забывая подводные скалы, Он только наверх глядит. Пловец и лодочка, знаю, Погибнут среди зыбей; Так и всякий погибает От песен Лорелей.

Я смотрела на него во все глаза. Он же романтик, сентиментальный, чувствительный, весь такой ранимый… потащило же его на эти высоты в сорок пятом… как-то все это не сходится… как-то все уж больно грустно.

– Отто, а кем ты хотел стать, ну-у... ты ведь, наверно, получил высшее образование, собирался где-то работать?

Он смотрел вперед, на залитое дождем стекло и начал рассказывать о том, что всегда мечтал заниматься спортом и тренировать юношескую футбольную команду, у него есть некоторый опыт общения с подростками, в свое время он был кем-то вроде вожатого в детском лагере и его все там любили и уважали.

Но все это категорически не нравилось его отцу, и потому Отто вынужден был пойти учиться на юриста и даже выучился с грехом пополам, хотя ему было сложно, потому что очень скучно. А потом его призвали на военную службу и отец всячески пытался этот момент оттянуть, потому что видел своего сына в кабинете за важными документами, а не с автоматом в руках на стрельбище.

Генрих Вильгельм Грау хотел вырастить из единственного наследника достойную смену для себя, передать все финансовые дела, но Отто, кажется, крепко его разочаровал. Он рос шалопаем и любил только футбол, книжки про приключения и походы с ночевкой на берегу Рейна. А еще Отто очень любил мать и страдал от того, что она ушла так рано и так печально.

А потом началась война, потом пришло известие о гибели Ганса – лучшего друга, и Отто возненавидел русских, и даже захотел поехать с ними воевать, но отец этого, конечно, не допустил, и с помощью высокопоставленных старых друзей пристроил сыночка поближе к бумагам.

Таким образом, Грау стал кем-то вроде адъютанта при штабе командования вермахта на территории оккупированной Польши, а чуть раньше ему присвоили звание лейтенанта. Вот и вся история.

– А Вальтер? – спросила я.

– Что Вальтер?

– Где он закончил войну? Что стало с Францем? Ну, почему молчишь…

– Я тогда… Понимаешь, я не был тогда близко знаком с Вальтером, да – он друг нашей семьи, но мы не пересекались все те годы, про его жену и сына я вообще ничего не знаю. Кажется, он даже не был назначен в Польшу… видишь, Ася, все идет по-другому.

Поняла я, куда он клонит. Но напрасно надеется на реванш.

– Это мелочи и нюансы, а результат будет одинаков при любом раскладе. Историческая справедливость.

– Ты в этом уверена? Наш мир по своей сути – одни большие джунгли, здесь действуют те же самые законы. Прав тот, кто сильнее, у кого мощнее клыки и когти. Тигру не пристало жалеть лань, иначе он останется голодным, птенцы орла умрут, если отец не принесет им рыбу.

Грани потянулся, закинув руки за голову, насколько позволяли габариты машины. Похоже, ему дико нравилось рассуждать на тему своего расового превосходства.

– Чтобы развиваться и расти, мы должны пожирать других, занимать все большую территорию, и в этом я полностью согласен с фюрером. Вы – русские, имеете слишком много пространства и неэффективно его используете, у вас есть все – леса, луга, поля, реки, полезные ископаемые. Но ваш народ живет во вшах, в грязи и лжи советской пропаганды, это неправильно. Мы могли бы вас научить как жить лучше, мы построили бы на вашей земле новый мир, новый – идеальный порядок… мы замечательно умеем строить...

Я шумно выдохнула, подобравшись, словно перед стартом на большой забег.

– Превратив нас в своих рабов, так? Ведь этот лучший мир вы же создадите для себя, верно? А нас – славян и прочие народы, загоните в концлагеря и резервации… на родной-то земле. А я вот не хочу повторить судьбу индейцев в Северной Америке.

Нет уж, лучше смерть на поле боя, чем вечное рабское унизительное существование. Так думали все те советские люди – татары, чуваши, грузины, армяне, украинцы и русские, – все, кто поднялся против вашей орды. «Вставай страна огромная, вставай на смертный бой…»

– Ты слишком примитивно мыслишь! – снисходительно хмыкнул Грау. – Те, кто примут наши идеи и разделят наши убеждения, будут тоже хорошо жить, это же очевидно.

– Бедный, бедный, наивный Отто! А если мы хотим попытаться сами построить на своей земле свой «идеальный мир», если мы не нуждаемся в помощи извне… А что касается права сильного… ты, кажется, не в восторге от того, что на вашем Рейне когда-то всем заправляли наместники Рима, когда германских девушек насиловали легионеры, а потом продавали в рабство на потеху ожиревших патрициев.

А из ваших мужчин делали гладиаторов, которые убивали друг друга на кровавых аренах под вой толпы. Как тебе такое право сильного?

– Итальяшки ответят за все! – пригрозил Грау. – Они уже пресмыкаются перед нами. Они уже на коленях!

– Может, когда-то и советские солдаты будут так же говорить про вас – немецких захватчиков: «Они ответят нам за все. За разоренные деревни, за разрушенные города, за миллионы замученных женщин и детей! За разорванные алые паруса…»

Все возвращается на круги своя, Отто, ни один удар не останется без ответа. А если какой-то народ и стоит на коленях… Возможно, в это самое время он всего лишь потуже затягивает военные ботинки, чтобы распрямившись, дать отпор любому агрессору. Об этом ты не думал, лейтенант Грау?

– Ты просто чудовище! Я больше не хочу с тобой говорить.

– Взаимно!

Мы сидели в машине и молчали, Грау мял в руках новую сигарету и меня это опять разозлило.

– Ты весь пропах дымом, а теперь и от меня будет зельем нести за километр. Ты совсем слабовольный? Не можешь и полчаса без своей отравы обойтись? Все-таки с девушкой сидишь… где твоя элементарная культура, "истинный ариец"? Дождь стал тише, может, пора уже ехать хоть куда-нибудь?

Грау сердито засопел носом в знак несогласия, но послушно спрятал сигареты и завел мотор. Мы медленно ехали по мокрой дороге, вскоре небо чуточку посветлело, дождь прекратился. Грау свернул у какого-то неприметного кафе под высокими кленами, и мы зашли внутрь.

Видимо, заведение не пользовалось спросом, а, может, причина в недавнем ливне, но посетителей было мало и нам без труда нашли столик в укромном уголке. Я насчет «уголка» сообразила, когда Отто шепотом что-то сказал официанту и сунул ему в ладонь мятую купюру.

Теперь мы сидели в уютной отдельной нише, откуда была видна маленькая сцена, на которой сейчас скрипач выводил заунывную мелодию. Наверно, его тоже вдохновил дождь. Отто вел себя безупречно, отодвинул для меня стул, заказал кучу всякой ерунды и даже цветы, простенький букетик фиалок в вазочку на столе. Я сказала, что ничего не хочу, но он только махнул рукой.

– Мне все равно не на что тратить деньги, отец присылает регулярно, а еще платят хорошее жалованье. Я очень богат, Ася. Учти это, ведь девушкам нравятся не только генералы, но еще и богачи!

Он так комично произнес две последние фразы, что я чуть со смеху не покатилась.

– И что будешь делать, если я кинусь к тебе на шею?

– Ммм… прямо сейчас…

Он будто бы растерянно запустил пальцы в свои волосы, прищурился на меня:

– Ну, тогда… черт! Тебе же не понравится то, что я скажу, ты опять начнешь меня учить, что хорошо, а что плохо. Мне это надоело. Просто давай посидим как… как почти что друзья или как…

– … возлюбленные враги? – весело съязвила я. Меня охватил странный кураж.

– Да, примерно! Вот так будет правильней всего.

Я ела мороженое и бельгийский шоколад, слушала тоскливую мелодию и даже не разрешила Грау пойти и заставить скрипача играть что-то более веселое, хотя он уже встал со своего стула. Сегодня удивительный вечер. Я вынуждена признать – сегодня затишье, короткая передышка… привал… А что принесет нам завтрашний день?

Об этом мы, будто сговорившись, решили пока не думать. Зато всласть обсудили эпизоды античной истории вплоть до фирменного построения римских легионов, коснулись боевой экипировки скандинавских викингов.

– Грау, а ты в курсе, что их рогатые шлемы всего лишь миф, рожденный после театральной постановки?

– Ну, да, помню, отец был в восторге от "Нибелунгов", а меня больше поразила драма Ибсена "Пер Гюнт". От песни Сольвейг и сейчас душа трепещет. Вот слушай...

Ко мне ты вернёшься, полюбишь ты меня, Полюбишь ты меня; От бед и от несчастий тебя укрою я, Тебя укрою я. И если никогда мы не встретимся с тобой...

– Божественная музыка Грига! – поспешно перебила я, пока он не запел куплет о любви, – мне тоже нравится "Утро" и "Марш гномов". А ты читал Германа Гессе? Мне понравился "Нарцисс и Гольдмунд", а до "Игры в бисер" я еще не добралась.

Мы долго болтали о чем-то философски– возвышенном, не касаясь болезненных тем, ни о чем не спорили. Отто все больше открывался как остроумный и находчивый собеседник, у него был широкий кругозор для человека его времени, хотя, должна признать, многие фамилии, особенно немецких философов, писателей и музыкантов мне были совершенно не знакомы.

Грау часто бывал в Опере, неплохо разбирался в классической музыке, Вагнера слушал, читал Шопенгауэра. Я попыталась не упасть в грязь лицом и поддержала серьезную тему:

– Меня тронуло высказывание о том, как люди в своем желании общаться похожи на дикообразов, которые хотят согреться в холодную ночь, тесно прижавшись друг к другу. Намерения-то у них благие, а в результате уколы и боль…

– Да– да, я тоже размышлял об этом!

Так странно, у нас оказались схожими суждения по многим вопросам, даже религиозной направленности. Отто тоже считал, что «библейский бог» чересчур жесток и противоречив, а простые люди – маленькие, слабые, бесконечно уязвимые люди бывают гораздо терпимее и гуманней его.

Но особенно я удивилась и даже зауважала Отто, когда он вытащил откуда-то крохотную книжицу и с важным видом зачитал слова Ницше:

«Некий путешественник, повидавший много стран и народов и несколько частей света, будучи спрошен, какое свойство людей он находил повсюду, сказал: все они склонны к лености. Иному может показаться, что было бы правильнее и точнее сказать: все они боязливы. Они прячутся за обычаи и мнения.

В сущности, каждый человек хорошо знает, что он живет на свете только один раз, что он есть нечто единственное, и что даже редчайший случай не сольет уже вторично столь дивно-пестрое многообразие в то единство, которое составляет его личность; он это знает, но скрывает, как нечистую совесть, – почему? Из страха перед соседом, который требует условности и сам прячется за неё.

Но что же заставляет отдельного человека бояться соседа, мыслить и поступать стадно и не наслаждаться самим собой? Немногих и редких людей, быть может, – стыдливость. Но для огромного большинства это – изнеженность, инертность, – словом, та склонность к лени, о которой говорил путешественник. Он прав: люди еще более ленивы, чем трусливы…»

– Подожди-подожди, я поймаю мысль! Это сейчас тоже для нас актуально. Да, в романе Булгакова... Пилату снится сон, где Иешуа говорит о том, что трусость есть один из самых страшных пороков.

– Вот именно, – обрадовался Грау. – Нужно смело принимать все, что посылает жизнь, нужно черпать ее обеими руками, пока есть возможность. И ничего не бояться, даже смерти. Мне ли не знать...

Совсем стемнело и оставалась пара часов до полуночи. Я очень устала и желала как можно скорее оказаться в своей комнате на Евангельской. Больше-то некуда возвращаться. Отто, видимо, вполне разделял и эти мои запросы. Он рассеянно кинул на стол пачку рейхсмарок, и мы вернулись к машине.

Я предусмотрительно села на заднее сидение, Грау сразу загрустил или мне лишь почудилось? Мы ехали медленно, молчали, но я видела, что он бросает порой на меня долгие взгляды через зеркало заднего вида. Уж лучше бы на дорогу смотрел… Все удивительно и невероятно… дурной сон…

– О чем ты думаешь сейчас?

Его резкий вопрос застал меня врасплох, и я едва не ответила правду – этого говорить не стоило, ведь я думала о нем. А что именно? Просто вспоминала наши разговоры, его веселое, оживленное лицо, выразительную мимику, быстрые отрывистые фразы, его забавные шутки, даже ни капли не пошлые. Он мог быть хорошим другом. Но его лучшего друга Ганса через год или два убьют русские, и Отто об этом заранее знает.

А кто для него я?

Возлюбленный враг. А зачем нужно любить врага… Досадно, не помню, как продолжалась в Библии эта фраза. Не затем ли, чтобы заманить поближе и ударить в самое больное место? Боже, а если все это подстроено, если у них какая-то договоренность с Вальтером и нужно, чтобы я расслабилась, стала доверять Отто. Но какой от меня толк? Что я могу сделать важного для выполнения их боевых задач и целей?

Генералу я могу быть полезна лишь как компаньонка для его сына, не больше. Если первое время я тряслась каждую ночь, ожидая каких-то попыток с его стороны, то теперь даже сплю, не закрывая дверей, лишь изнутри приставив к ним стул, ключа – то нет. У Вальтера может быть куча всяческих женщин в городе, очень ему надо ко мне лезть, к прислуге. Хоть одна печаль миновала, надеюсь.

– А я думаю о тебе, – тихо признался Грау.

Вот и новая забота, Отто у нас расчувствовался и все так не вовремя – так неправильно сейчас. Тяжело… грустно до слез.

– Лучше не начинай! Смотри на дорогу, совсем темно, еще съедем в канаву.

– Мне все равно.

– Конечно! Ты же «бессмертный Отто». А оправлюсь ли я после аварии еще неизвестно.

– Все такая же ведьма!

– А с чего мне меняться?

Похоже, мои слова заставили его быть немного внимательней, и вскоре мы уже заезжали в ворота особняка на Евангельской. Прощание перед крыльцом и вовсе вышло неуклюжим и даже глупым. Грау хотел взять меня за руку и что-то сказать, но я вырвала ладонь и забежала внутрь, чтобы он не увидел, как я готова зареветь.

Жалко мне его стало, вот уж воистину заблудившаяся душа, страшнее наказания не придумать – второй раз пройти через ад, зная каждую ступеньку каждого его круга.

* * *

Я думала, что Франц уже спит, ведь было так поздно. Я хотела только заглянуть к мальчику и убедиться. Я приоткрыла дверь, поняла, что в комнате горит торшер и тихо зашла внутрь. Франц и правда спал. А рядом с ним на кровати лежал его отец, подперев голову рукой и задумчиво глядя на сына.

Я мраморной статуей замерла, увидев эту картину, глазам своим не поверила – Вальтер был в пижаме, с босыми ногами и его вид сейчас меня ошарашил. Мне отчего-то всегда казалось, что его форма срослась с телом, будто вторая кожа, будто он и ночью спит в своем кителе и черных сапогах. Чушь, конечно, но я не воспринимала генерала отдельно от его «сбруи», а сейчас он выглядел, как обычный человек, который прилег отдохнуть рядом со своим сынишкой. Идиллия!

Я опомнилась и уже хотела шагнуть обратно, спрятаться у себя, но Вальтер вдруг поднял руку, давая понять, что мне нужно остановиться.

– Как прошел вечер, Ася? Было много религиозных споров?

– Все прошло хорошо… начался дождь, мы сидели в машине, иначе приехали бы намного раньше.

Почему-то у меня возникло желание оправдаться перед ним за свое долгое отсутствие на рабочем месте. Генерал понимающе качнул головой, поджав губы.

– Я рад, что ты весело провела время. Однако мне доподлинно известно, что некоторые религиозные прения заканчиваются аутодафе. Надеюсь, с тобой не случится подобной неприятности, Ася?

– Простите, я же не сказала «весело», у меня не много причин для веселья… Вы… вы не позволяете мне встретиться с нужным человеком, не даете его адрес, такая мелочь, я не понимаю. А все это чрезвычайно важно для меня!

Я оперлась о дверной косяк, голова кружилась, хотя мы не выпили ни капли спиртного.

– Тише! Он только что уснул… ждал тебя. Он тебя очень любит, Ася.

Вальтер поднялся с кровати и направился в мою сторону. Он выглядел слишком непривычно, по-домашнему, что сбивало с толку, я не знала, как лучше всего с ним говорить, даже осмелилась напомнить о Барановском, а стоило ли?

Может, пустить слезу, она так близко сегодня весь вечер, но получится ли разжалобить Волка – одинокого и беспощадного зверя в человеческом облике. Вальтер был именно таким зверем, я это понимала шестым чувством и сейчас стояла перед ним, прижавшись спиной к стене, обреченно ждала нападения. А он отвел прядь волос с моей горячей щеки и аккуратно заправил за ухо.

– Теперь ты мне тоже очень дорога.

Я отодвинулась в сторону, сердце бешено колотилось… нет, только не это… И Вальтер будто бы услышал мои мысли, – оперся ладонями о стену, заключая в ловушку, не позволяя добыче ускользнуть, опустил голову, почти касаясь подбородком моей макушки, глухо продолжил:

– Там на столе я оставил для тебя деньги (вздох)... много – твое жалованье за месяц и остальное на развлечения для Франца. Завтра с вами в город поедет Курт, я так решил. Грау мне будет нужен здесь. Ты расстроена?

Взявшись за подбородок, он приподнял мое лицо к себе. Я старалась смотреть смело, но у меня плохо получалась и слова путались при ответе.

– Какая мне разница, кто поведет машину? Просто мальчик привык к Отто, но раз он будет занят… ничего страшного.

Вальтер попробовал улыбнуться, хотя он стоял спиной к светильнику, и я едва различала выражение его лица.

– Ты меня успокоила. Меньше всего я хотел бы тебя огорчить. И не следует так дрожать. Я же не кусаюсь, хоть ты и прозвала меня волком. Я могу быть очень порядочным животным, даже почти ручным. Со мной тоже иногда можно поиграть, как у тебя это здорово получается с Грау. Скажи, он уже лижет тебе руки? Уже виляет хвостом?

Вальтер говорил совершенно нелепые и постыдные вещи, я даже решила, что он-то как раз и пьян, но от него даже сигаретами не пахло, только едва уловимый запах хорошего мужского одеколона.

Вдруг на кровати заворочался Франц, и я рванулась к нему, на мгновение прижавшись к груди Вальтера, но он тотчас отстранился и отпустил меня.

– Ася… когда ты пришла? Уже утро? – сонно бормотал мальчик.

– Спи, мой дорогой, едва наступила ночь, я только вернулась с прогулки. Завтра я тебе все расскажу, а пока спи.

– Хорошо. Посиди со мной. А папа уже ушел?

Я обернулась на Вальтера, он стоял у стены и молча смотрел на нас. А потом вышел в коридор, осторожно прикрыв за собой двери. Я почти целый час пролежала без сна рядом с Францем, прежде чем прокрасться к себе.

Не передать весь тот ужас, с которым я медленно заходила в свою комнату, мне казалось, что генерал может ждать меня там. Но комната была пуста. Я не стала снимать платье, только отстегнула чулки и забралась под покрывало. Заснуть мне удалось, наверно, лишь ближе к утру.

Бестолковый день

Если б не было тебя Скажи, зачем тогда мне жить В шуме дней, как в потоках дождя Сорванным листом кружить.

Если б не было тебяЯ б шел по миру как слепойВ гуле сонма чужих голосовУзнать пытаюсь голос твойИ звук твоих шагов...

Отто.

Когда Вальтер сказал, что с ними поедет Курт, я чуть не вышел из себя – с какой стати! А потом понял – это месть за наш вечер, Вальтер всегда одной рукой дает, а другой отнимает, он любит манипулировать людьми. Ему нравится чувствовать себя наверху, когда под началом целое стадо марионеток, которых можно дергать за ниточки как заблагорассудится.

Но зачем он делает это со мной, ведь мы ближе, чем просто начальник и подчиненный. А она... Вальтер не оставит ее в покое, он и смотрит на нее теперь иначе, серьезно и вдумчиво. И мне становится тревожно – что, если я не сумею ее защитить, и он заберет ее, изменит под себя и Ася станет совсем другой, не такой как сейчас. Будет говорить и даже улыбаться иначе. Будет ли она тогда вообще улыбаться…

Со мной творится нечто странное и новое ощущение даже не раздражает, словно так и должно быть. Похоже на то, как трескается сухая змеиная кожа и нужно выбраться наружу, освободиться от старого тесного чехла, родиться заново. Стать свободнее и заново моложе, сбросив груз прежних обид, отряхнуть пыль былых забот. А еще это состояние напоминает появление ростка, который изо дня в день прорастает в моей душе. Необходимо – болезненно.

Я хочу ее видеть. Каждый час. Каждую минуту. Слышать ее голос, чувствовать ее запах, хотя она, вроде бы, ничем и не пахнет, но мне кажется, что должна пахнуть морем. Я закрываю глаза и вижу ее на берегу. Она стоит и ждет чертов корабль с алыми парусами, а его все нет.

Я готов искать проклятого капитана по всему свету, лишь бы он поскорее приехал и сделал ее счастливой. Я готов за шиворот притащить его к ней, лишь бы она была рада! Остальное уже не важно, и тем более я сам. Меня почти нет.

Но теперь я хочу жить, хотя бы пока она здесь – рядом, так близко, что иногда наши руки соприкасаются невзначай. Я должен жить, потому что ей это может пригодится, ведь иначе она будет совсем одна. Маленькая и трусливая. И еще хочет казаться храброй. Строит из себя отважного бойца. Такая глупая. Беспомощная.

Я боюсь за нее, боюсь, что с ней может случится что-то очень плохое и меня не окажется рядом. Как это произошло во мне? Когда? Прошлым вечером или немного раньше… Вчера уже было странно – я даже почти ее поцеловал.

Она сидела с закрытыми глазами и пела свою обычную чепуху, она всегда поет чепуху, когда очень волнуется. С ней нужно в это время быть рядом и держать за руку. Я бы сидел и держал… я делал так с Эльзой и ей становилось лучше на время. А потом маму увезли.

Асю тоже могут увезти, если станет известно, кто она и откуда. Вальтер, наверняка, уже все про нее разнюхал, я не сомневаюсь, что в комендатуре давно нет тощего поляка, но Вальтер пока молчит, у него на руках козыри, он ждет лишь удобного момента, он любит рассчитать точное время. Ему пока некуда спешить.

И вот я стою у окна и смотрю, как Курт заносит Франца в машину и садится вперед. Она бросает взгляд на окна кабинета и усаживается рядом с мальчишкой. Она поворачивается и снова смотрит наверх, а я прячусь за занавеской, задыхаясь от бешенства.

Только я должен был их отвезти! Я должен был катать их по городу, мы остановились бы у того магазина с игрушками, я купил бы ей всех кукол, ну и безделушки для Франца, конечно. А потом мы заехали бы в парк и покормили птиц, у нее бы улучшилось настроение, она бы смеялась и шутила, как будто у нас все хорошо.

Машина трогается с места и мне хочется бежать следом, потому что сейчас ее от меня увозят. Мучительно больно, но я должен усвоить урок Вальтера. Мне нельзя к ней привыкать, потому что она мне не принадлежит и не будет принадлежать никогда. Сейчас он совершенно ясно дал мне это понять.

И значит, сегодня будет еще один длинный бестолковый день, я должен хоть немного сосредоточиться на отчетах, которые мне поручил проверить фон Гросс. Он сказал, что это важно. Но точно не для меня. Я думаю лишь о ней. Я представляю, как она выходит из машины и с отвращением смотрит на Курта, он же чурбан, у него в голове только одни приказы и распоряжения, ну, иногда девки.

А если он будет пялиться на нее? У меня кулаки сжимаются, когда я представлю, что он может о ней фантазировать. О моей Асе… Она все равно немножко моя. И никто не запретит мне так думать.

Ася.

Я запретила себе думать о ком-либо кроме Франца. У нас есть задача найти подарок для его папочки и мы это сделаем. А еще купим цветную бумаги, карандаши и все забавное, что захотим. Я бы, конечно, поискала некоторые вещи себе лично, но только не с этим водителем. На его месте должен быть Грау и тогда все было бы иначе. Гораздо проще и легче… Мы, кажется, немного подружились в последнее время.

Как обидно, что Вальтер его не отпустил. Он это сделал нарочно, чтобы показать, что он главный, да кто сомневается? Мы все у него под колпаком. Хм, кажется, это фраза из «Семнадцать мгновений весны», я где-то читала, что половина женщин Советского Союза были влюблены в образ Штирлица, созданный Вячеславом Тихоновым.

Даже какой-то журналист писал, что фильм приукрашивает высшее немецкое руководство, делая гитлеровских офицеров подтянутыми гламурными красавчиками. А я вспоминаю кадры с женщиной и ее новорожденным ребенком на подоконнике раскрытого окна и вся эта «арийская привлекательность» моментально исчезает. Можно ли быть симпатичным чудовищем? Можно ли быть элегантным, изящным, соблазнительным чудовищем? Только в глазах извращенцев, по-моему.

Отто симпатичный, но ведь он же не монстр. Я просто не верю, что он мог пытать и бить беспомощного человека. А Вальтер? Он – генерал, он тоже не должен заниматься сам такими вещами, он только ими руководит. Господи, так это ж еще страшнее – руководить адом! Следить, чтобы вовремя подвозили дрова, чтобы хватало крючьев и плеток наивысшего качества.

Нет, Вальтер все-таки не в гестапо служит, он совсем по другой части. Фон Гросс занимается поддержанием порядка в городе, чтобы все работало как часы, он – хороший хозяйственник, так о нем однажды сказал Грау.

Я же хотела думать о Франце… Да, вот и магазин с канцелярскими товарами. Водитель поворачивается ко мне и спрашивает, буду ли я выходить. Я отвечаю утвердительно. Голова пустая… что же нам нужно… какую-нибудь ерунду тоже не хочется дарить, подарок вручит Франц лично дорогому папочке, все должно быть прилично.

– Ася, смотри какой красивый конь!

– Где?

И я тоже замечаю массивную статуэтку, она даже чем-то напоминает маленькую копию памятника Петру Первому в Петербурге. Вот был бы намек весом в пару килограмм.

– Тебе нравится, Франц? Твой отец, кажется, любит лошадей. Заверните!

Еще мы взяли много разных мелочей: краски, бумагу, карандаши. Несколько открыток с видами старой Познани. У меня с собой много денег и их почти не на что тратить. Потом мы едем мимо парка, и я прошу остановиться, хотя мне не очень и хочется. Вот если бы с нами был Грау, мы бы вместе здесь погуляли, а с новым шофером…

Он поглядывает на меня с возрастающим интересом, даже пытается заговорить, я его игнорирую. Но ради Франца придется немного посидеть среди высоких старых лип и раскидистых грабов, посмотреть на проходящих мимо людей.

Пора возвращаться в особняк, я начинаю беспокоиться. Вдруг приходит утешительная мысль, что генерал не отправит Отто воевать. Нелепо. Франц привязан к Отто да еще владеет пророческой информацией, знать бы, что на самом деле думает Вальтер по поводу «особого дара» своего служащего.

Водитель снисходительно улыбается, и я прячу глаза, невнятно говорю, что надо ехать домой, только медленно, Франц любит глядеть из окна машины на домики и пейзаж у реки.

Мы вернулись уже к обеду, гораздо раньше, чем сделали бы это, будь с нами Грау. Генерал отсутствовал, как обычно, Берта накрыла стол в комнате возле гостиной и вскоре к нам присоединился Отто.

Франц был оживлен, поездка ему все же понравилась, да и Грау был каким-то непривычно мягким с ним, подробно расспрашивал обо всем, даже разок приобнял и погладил по голове.

Умилительная картина – они словно два братца, чем-то неуловимо похожи, оба светленькие, ясноглазые и немного бледные, с задумчиво-печальным выражением на лице. Я представила, что Франц тоже будет любить футбол, когда подрастет и сможет нормально ходить. Все мальчишки любят футбол…

Вечер прошел спокойно. Франц дорисовывал картину, которую хотел презентовать генералу, мы сидели в гостиной все вместе, я даже нашла ноты и сыграла «Турецкое рондо» Моцарта. Грау одобрил. Он опять пристально смотрел на меня и если мы встречались взглядами, тут же отводил глаза. Чудеса в дырявом решете!

Еще месяц назад он был злой, недовольный, вечно фыркал, когда я просила вынести хлам с чердака. А что сейчас? Понял, что я не просто русская, а русская из другого времени и ему пришлось смириться? Должно быть, так.

Неспешно подкралась ночь. Мы долго разговаривали с Францем, уже лежа в кровати наверху. Точнее, Франц лежал под одеялом в пижамке, а я пристроилась на покрывале с книжкой. Отто упрямо сидел в кресле напротив, хотя я уже в который раз намекала, что пора бы ему пойти к себе, нечего тут торчать. Он отвечал, что ему тоже нравится сказка, и он не уснет, пока не узнает, чем завершилась история. Пришлось мне продолжать повествование:

– Король женился на принцессе, они жили долго и счастливо, и умерли в один день. Конец. Ах, нет… до того как они умерли, у них родилось много-много детей и в старости появилась куча внуков. Вот так будет правильней. Все сказки должны хорошо заканчиваться. Непременно хорошо, иначе, что это за сказка, если у нее грустный конец? В настоящей жизни и без того много грустного… Ты со мной согласен, Франц?

– Совершенно согласен!

Он важно надул щеки и свел брови вместе, мы с Отто расхохотались и кинулись его обнимать. Как-то сразу же, одновременно. И поэтому наши руки встретились, будто мы тоже обнялись. И посмотрели друг другу в глаза поверх маленькой белобрысой макушки, зажатой между нашими телами.

А потом Грау увел взгляд вверх и вздернул подбородок, указывая на потолок, на чердак, я его мигом поняла. И отрицательно покачала головой. Только не сейчас, не сегодня. И вообще, надо как можно меньше оставаться наедине, потому что… а-ах, так будет лучше для всех.

Потому что, когда мы долго бываем наедине, у меня в груди появляется непонятное ноющее чувство, будто что-то сжимается, и от этого становится тревожно и больно, но в то же время мучительно приятно. Так у меня уже было когда-то, в обычном для меня мире, и там все закончилось не очень хорошо.

Больше я подобного не допущу. И тем более здесь... Тем более с Грау. Это просто невозможно. Нет-нет! Даже представить нельзя.