Текст книги ""Фантастика 2026-197". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

Соавторы: Регина Грез,Клим Руднев,Татьяна Ван
сообщить о нарушении

Текущая страница: 212 (всего у книги 287 страниц)

– Бросьте, ефрейтор, что вы несёте? Стыдно говорить подобное немецкому солдату.

– Вы сами просили говорить всё, что замечу. Вот я и говорю. Дьявол самый настоящий. Человек не может двигаться с такой скоростью! Его же не видно! Только что он здесь и через секунду уже на другой стороне состава. А дерётся как? Голыми руками обезоружил и обездвижил господина фельдфебеля и с ним троих. В две секунды! Потом ещё двоих… А взгляд? Не смотрят так люди. Неуловимые глаза. По-немецки, кстати, говорит, как мы с вами. Но записку по-русски написал.

– Записку?

– Да, вот, – ефрейтор выложил на стол записку.

С лета прошлого года Йегер учил русский, понимая, что без знания языка врага многого не добьёшься, а с Советами рано или поздно воевать придётся. Говорил пока плохо, понимал на слух ещё хуже, но прочесть написанное мог. Если не слишком сложно.

'«Сообщаю, что продовольствие, снаряжение и медикаменты, направлявшиеся в распоряжение 62-й пехотной дивизии вермахта были захвачены группой советских партизан, – прочитал он слова, написанные чётким разборчивым почерком. – Охрана – отделение немецких солдат – оставлена в живых из гуманных соображений. Не пытайтесь нас искать – в русских лесах вы найдёте только свою гибель. Без уважения, младший лейтенант Рабоче-крестьянской Красной Армии Николай Свят по прозвищу Святой».

Глава семнадцатая

Солнце только что зашло, и над Лугинами растеклись долгие сумерки. Пока ещё летние, но уже совсем скоро в эти края придёт осень, и всё изменится.

Вот она, Виктория штрассе, бывшая Советская. Дом семнадцать, в котором живёт комендант Густав Вебер должен быть чуть дальше.

Не доходя до дома с десяток шагов, Максим остановился под раскидистым тополем, прислушался.

Тихо.

Где-то вдалеке брешут собаки, да погромыхивают на булыжнике колёса одинокой телеги.

Не торопясь, он обогнул квартал, держась настороже.

Никого. Только на соседней улице припаркован одинокий легковой «опель», а из распахнутых окон рядом стоящей избы несутся звуки патефона, весёлый женский смех, звон стаканов и гортанный немецкий говор.

Ага, кто-то из господ офицеров отдыхает. Что ж, правильно, сам бог велел воскресным-то вечером.

Он вернулся назад, к дому коменданта. Снова прислушался, перейдя в сверхрежим.

Нет, всё тихо. Показалось.

Вошёл во двор, постаравшись не скрипнуть калиткой.

На крыльце умывался большой серый кот с подранным ухом. Увидев Максима, прервался, внимательно посмотрел на гостя жёлтыми глазами, зевнул беззвучно.

Максим наклонился, протянул руку, спросил шёпотом:

– Что, серенький, есть тут посторонние?

Кот обнюхал пальцы Максима, позволил себя погладить, бесшумно спрыгнул с крыльца и канул в ближайшие лопухи.

Максим ещё раз оглядел улицу (никого), постучал.

Дверь открыл комендант Густав Вебер. Был он облачён в галифе, белую майку и надраенные до блеска сапоги. Выпирающий живот поддерживали подтяжки. От коменданта густо пахло шнапсом и салом с чесноком.

– А, это вы, Макс, – сказал он. – Входите.

Максим вошёл, огляделся, прислушался. Было тихо. Только тикали где-то в комнате часы-ходики.

– Вы одни, Вебер?

– Конечно, один, – буркнул тот. – Мы же договаривались. Проходите в комнату.

– Я посмотрю, с вашего позволения, – сказал Макс.

– Конечно.

Слева – кухня с дровяной плитой, простым деревянным столом, буфетом и парой табуреток.

Прямо – небольшая комната. Металлическая кровать, застеленная серым шерстяным одеялом, шкаф, стул, низкое окно с ситцевой занавеской.

Направо ещё две комнаты одна за другой. В первой накрыт немудрёный стол: консервы, нарезанный чёрный хлеб, варёная картошка, сало, квашеная капуста, початая бутылка шнапса. Одна тарелка чистая, с другой ели. Пара рюмок, приборы. Под потолком горит неяркая электрическая лампочка.

Во второй – спальня.

Вроде, всё чисто.

Максим присел за стол. Вебер уселся напротив:

– Принесли?

Максим медлил. Что-то было не так. Комендант не смотрел в глаза. Да, он был выпивши и довольно крепко. В таком состоянии взгляд у людей теряет фокусировку, «плавает». Но здесь что-то другое.

– Всё в порядке, Вебер? – спросил Максим.

Комендант взялся за бутылку:

– Будете?

Максим отрицательно покачал головой.

– А я выпью.

Он налил полную рюмку, махом опрокинул в рот. Ухватил пальцами капусту, отправил следом. Вытер руку о майку.

– Да, всё в порядке, – ответил, всё так же не глядя в глаза. – Если, конечно, всё это, – последовал неопределённый жест рукой, – можно назвать хоть каким-то порядком. – Вы деньги принесли?

И тут Максим услышал шаги. Кто-то легко и быстро вбежал на крыльцо, без стука отворил дверь, вошёл.

Максим встал, подошёл к окну, одёрнул занавеску. В сгущающихся сумерках различил фигуры двух солдат с автоматами на груди.

– Им приказано стрелять на поражение при малейшей попытке бежать, – раздался сзади весёлый мужской голос. – Дом окружён моими людьми, так что я бы не советовал.

Говорили по-немецки.

Максим обернулся.

При входе в комнату стоял подтянутый молодой штурмбанфюрер с люгером в правой руке и насмешливой улыбкой на тонких губах. За спиной штурмбанфюрера маячил солдат с карабином за плечами. Светло-серые глаза штурмбанфюрера смотрели твёрдо, уверенно, холодно.

Стоял он, вроде бы, расслаблено, но Максим видел, как плавно движется ствол пистолета, сопровождая каждое его движение. Обученный, волчара. Настоящий охотник. Ну ладно.

– Кто вы такой? – спросил он по-немецки. – Я обычный немецкий коммерсант Макс Губер. Законопослушный.

– Что вы говорите? – изумился штурмбанфюрер. – А я – der Weihnachtsmann[103] 103
  Дед Мороз


[Закрыть] Поднимите руки, господин коммерсант. Медленно. Ну⁈

Максим поднял руки.

– Ганс, обыщи его, – приказал эсесовец.

Солдат с карабином обошёл начальство и двинулся к Максиму. Максим его узнал. Тот самый Ганс из патруля в Лугинах.

Ну, извини.

В тот момент, когда Ганс перекрыл собой директрису выстрела, Максим перешёл в сверхрежим и начал двигаться. Солдату Гансу показалось, что человек с поднятыми руками просто исчез и в туже секунду оказался вплотную к нему. Что-то острое и холодное полоснуло по горлу, в следующее мгновение всё существо Ганса заполнила горячая боль. Он схватился руками за горло, пытаясь остановить кровь, потоком хлынувшую на мундир, зашатался, рухнул на колени, повалился на бок и затих на дощатом полу.

Грянул выстрел.

Стрелял штурмбанфюрер.

Девятимиллиметровая пуля разбила окно и вылетела наружу.

Но Максима там уже не было. Он спрятал нож, одним плавным и быстрым, отточенным на тренировках движением, отобрал у противника люгер и вышел из сверхрежима.

Штурмбанфюрер моргнул и посмотрел на свою пустую руку.

Только что в ней был пистолет, и вот уже он смотрит ему в грудь, находясь совсем в другой руке.

– Спокойно, господин штурмбанфюрер, – сказал тот, кто называл себя коммерсантом Максом Губером. – Без паники. Ведите себя правильно, и никто не пострадает. Кроме этого мальчишки Ганса, он кивнул на солдата на полу, который уже затих в луже крови. – Но вы сами виноваты. Я не люблю, когда меня обыскивают. Значит, будет так. Сейчас мы с вами под руку выйдем отсюда, и вы отдадите солдатам снаружи приказ не стрелять. Всё понятно?

– Я убью тебя, Макс Губер, – процедил сквозь зубы эсесовец. – Или кто ты там. Клянусь. Поймаю и убью.

– Ну, это мы посмотрим, – сказал Макс. – Пока я точно могу сказать, что на волосок от смерти ты, а не я. Но шанс выжить, повторю, у тебя есть. Итак, мы выходим, и ты отдаёшь приказ не стрелять и всем оставаться на месте. Это понятно?

– Понятно, – неохотно буркнул эсесовец.

– Тот легковой серый «опель» на соседней улице. Он твой, верно?

Штурмбанфюрер промолчал, играя желваками.

– Поздравляю, засада почти удалась. Но только почти. Ключи, надеюсь, у тебя?

Штурмбанфюрер молчал.

Ствол пистолета упёрся ему в лоб.

– Советую говорить. Моя доброта не бесконечна.

– Ключи в замке.

– Отлично. Мы выходим, идём к машине, ты садишься за руль, и мы уезжаем. Пошли.

– А…я? – хрипло осведомился Вебер.

– Сиди, пей, – сказал Максим. – Это всё, что я могу тебе предложить.

Первым на крыльцо вышел штурмбанфюрер. Было уже почти совсем темно.

– Это я! – громко сообщил он. – Штурмбанфюрер Георг Йегер. Приказываю опустить оружие и не стрелять! Ещё раз. Приказываю опустить оружие и не стрелять!

Рука об руку Йегер и Максим спустились с крыльца. Правым боком Йегер чувствовал ствол люгера. Его люгера.

Они вышли за калитку и проследовали пустынной улицей к машине. Окно избы напротив было уже закрыто, и звуки импровизированной гулянки утихли.

Сели в машину (оба с правой стороны, Максим заставил Йегера протиснуться на место водителя).

– Заводи, поехали, – скомандовал Максим.

– Куда?

– Я покажу.

Они выехали из Лугин, проехали три километра по пустынной мощёной камнем дороге в сторону Белокоровичей. За селом Лугинки Максим велел остановить машину.

– Здесь выйду, – сказал он и приставил люгер к голове штурмбанфюрера.

– Ты же обещал, – сквозь зубы выдавил Йегер. Он не боялся смерти. Но было обидно. Чертовски обидно. Этот человек переиграл его по всем пунктам.

– Не ссы, – по-русски сказал коммерсант Макс Губер. – Русское слово дороже немецкого. Запомни это.

Он нажал на спусковой крючок.

Грохнул выстрел. Пуля обожгла голову Йегеру, и штурмбанфюрер сполз на сиденье, потеряв сознание. Кровь потекла вниз, заползая под воротник мундира.

Максим забрал из кобуры Йегера запасную обойму, вышел из машины и через мгновение исчез в темноте.

Тарас Гайдук обедал. Только что он выпил стопку отличной свекольной самогонки и теперь заедал её огненным борщом, время от времени откусывая от ломтя ржаного хлеба и бросая в рот целые дольки ядрёного чеснока. Борщ был отличный – такой, как надо. Наваристый, со сметаной и мозговой костью.

В открытое окно хаты залетал лёгкий тёплый ветерок.

Хорошо!

Тарас налил вторую стопку, выпил, крякнул, утёр пот со лба.

Он всегда потел, когда работал, вкусно ел или не менее вкусно развлекался с какой-нибудь сговорчивой бабёнкой. Сейчас, когда началась война, сговорчивых стало гораздо больше. Выбирай на любой вкус. Что ж, понятно, жить все хотят. А хорошо жить – ещё лучше. Тарас не жадный, и всегда готов за сладкие любовные утехи заплатить едой, а то и деньгами. Не жадный, и не злой. Он нём говорят – бешеный, мол. Знает он про эти разговоры. Ничего не бешеный. Просто не любит, когда ему перечат. А что? Имеет право. Он – командир. Под его началом почти двести весёлых чубатых хлопцев, готовых по его слову на всё. Особенно, если дело касается уничтожения жидов и краснопузых всех мастей. Ещё – москалей, поляков и бандеровцев, но последние могут и подождать немного. Сначала с первыми надо разобраться.

Без стука вошёл его помощник Богдан Король.

Среднего роста, румяный, улыбчивый, с покатыми плечами и широкими бабьими бёдрами. Ходили слухи, что Бодя при случае не против предоставить свой толстый зад тому, кто на него позарится, но Тарасу было плевать. Среди тех, кто посвятил свою жизнь освобождению Украины от жидов, большевиков и всей остальной сволочи, такие, как Бодя, были не редкость. Руководство смотрело на подобные забавы своих подчинённых сквозь пальцы, значит, и Тарасу не стоило лазать в чужие постели. Во всех смыслах. Своих, слава Богу, хватает.

Бодя выглядел довольным. Глаза смеются, рот до ушей.

– Ну, – спросил Тарас, наливая себе третью стопку. – Чего?

– Смачного[104] 104
  Приятного аппетита (укр.)


[Закрыть], Тарас Григорьевич, – сказал Богдан.

– Дякую, аж пiдскакую[105] 105
  Спасибо, аж подпрыгиваю (укр.)


[Закрыть], – ответил Тарас.

Кроме всего прочего, Гайдук страшно гордился, что по имени-отчеству является полным тёзкой великого Тараса Шевченко.

– Анекдот розповiли. Смiшний, аж не можу[106] 106
  Анекдот рассказали. Смешной, аж не могу (укр.)


[Закрыть].

– Розповiдай. Я ж бачу, ты зараз лопнешь[107] 107
  Рассказывай. Я ж вижу, ты сейчас лопнешь (укр.)


[Закрыть].

– Зустрiчаются кум Iван та кум Степан. Кум Iван каже:

– Пiшов я вчора на рiчку лапати рибу. Тiльки сiв, бачу, по берегу йде жид. Я йому ногою – гуп! Вiн в волу скочив, та втопився. Сижу далi, лапаю рибу, бачу по берегу йде два жида. Я ногою – гуп, гуп! Вони оба два в воду поскакали та втопилися. Сижу далi, лапаю рибу, бачу по берегу йде вже три жида. Я iм ногою – гуп! гуп! гуп! Вони всi в воду поскакали, та втопилися. Сижу дали, лапаю рибу, нiкого не чiпаю. Бачу по берегу йде велика-велика купа жидiв!..

– Брешешь, кум Iван.

– Брешу, кум Степан. Але, якшо б ти знав, як я iх ненавиджу[108] 108
  Встречаются кум Иван и кум Степан. Кум Иван говорит:
  – Пошёл я вчера на речку ловить рыбу. Только сел, вижу, по берегу идёт жид. Я ему ногой – гуп! Он в воду прыгнул и утопился. Сижу дальше, ловлю рыбу, вижу по берегу идёт два жида. Я им ногой – гуп! гуп! Они оба в воду прыгнули и утопились. Сижу дальше, ловлю рыбу, вижу по берегу идёт уже три жида. Я им ногою – гуп! гуп! гуп! Они все в воду попрыгали и утопились. Сижу дальше, ловлю рыбу, никого не трогаю. Вижу, по берегу идёт большая-большая куча жидов!..
  – Врёшь, кум Иван.
  – Вру, кум Степан. Но если б ты знал, как я их ненавижу! (укр.)


[Закрыть]!

Тарас поставил на стол стопку с самогоном и захохотал.

Бодя, довольный произведенным эффектом, засмеялся вместе с ним.

Ух, – сказал Тарас, отсмеявшись. – Добре! Але як я iх ненавиджу! – повторил с удовольствием. Выпил самогонки, заел хлебом, отправил в рот ложку борща.

Дверь без стука отворилась, и в горницу вошёл немец. Да какой! Чёрная эсесовская форма сидит, как влитая. Сапоги сияют. На животе, на ремне – кобура с пистолетом. Руки затянуты в чёрные тонкие лайковые перчатки. Голова под фуражкой перевязана белоснежным бинтом. Гладко выбрит. Лицо, словно вырублено из холодного северного камня. Тонкие губы. Светло-серые глаза, под взглядом которых хочется немедленно вытянуться по стойке «смирно», выбросить вперёд и вверх правую руку и гаркнуть: «Хайль Гитлер!»

Однако Тарас сдержался. Этот немец сам к нему пришёл. Значит, ему что-то надо. Значит, можно поторговаться.

– Добрий день, пан офiцер, – вежливо поздоровался он. – Прошу ciдати[109] 109
  Добрый день, господин офицер. Прошу садиться (укр.)


[Закрыть].  Шнапсу? – он кивнул на бутылку самогона.

– Ньет, – сказал немец по-русски с сильным акцентом. – Ты Тарас Гайдук?

– Я, – ответил Тарас и неожиданно для самого себя добавил по-русски, – К вашим услугам.

– Правильно, – кивнул немец. – Мнье будет нужно твой услуга.

Он сделал два шага вперёд, остановился перед стулом, придвинутым к столу, покосился на Богдана, сидящего на лавке, едва заметно повёл глазами.

Бодя вскочил, отодвинул стул:

– Прошу, господин.

Эсесовец сел, уставился на Тараса. Некоторое время тот выдерживал его холодный изучающий взгляд. Потом не выдержал, отвёл глаза. Взялся за бутылку, налил себе самогонки.

– Я – штурмбанфюрер СС Георг Йегер, – представился немец. – Слышал?

– Никак нет, – ответил почтительно Тарас. Он не слишком любил немцев, нутром ощущая их презрительное отношении не только к москалям, но и к «справжнiм украiнцям»[110] 110
  Настоящим украинцам (укр.)


[Закрыть] Однако нелюбовь эту прятал подальше, понимая, кто сейчас настоящий хозяин на украинской земле. Подчиняться же хозяину было у него в крови. Поколения его предков подчинялись, и он подчинялся. Хотя никогда бы не признался в этом даже сам себе.

– Значит, услышишь, – немец улыбнулся. Тарасу неожиданно стало холодно.

– Деньги хочешь работать? – осведомился немец.

– Э… заработать?

– За-работать, йа. Хочешь?

– Кто ж не хочет.

– Партизанен. Мнье нужен партизанен, – он вытащил из внутреннего кармана листовку, бросил на стол. – Этот.

Тарас взял лист бумаги. На нём неизвестным художником был изображён молодой черноволосый симпатичный парень. Тарасу дажее показалось, что он похож на какого-то киноактёра, но вот на какого припомнить не смог.

«Разыскивается опасный бандит!» – было напечатано на листовке. «Может называться Максом Губером или Михаилом Златопольским. Хорошо говорит по-русски и по-немецки. За сведения о местонахождении награда 10 000 ₽ и две свиньи».

Десять тысяч были неплохими деньгами. Очень неплохими. Однако Тарас предпочитал рейхсмарки.

– Я его не знаю, – сообщил. – Впервые вижу. Это партизан?

– Бандит. Партизан. Преступник, – пояснил штурмбанфюрер. – Он мнье нужен. Есть сведений, что он скрываться в лес. Лес за речка Жерев, – штурмбанфюрер махнул рукой в сторону, где, по его мнению, протекала речка Жерев. – Знать этот лес?

– Знать, – кивнул Тарас. – Сколько?

– Деньег?

– Да, денег. Сколько вы хотите за его голову и головы партизан. Всех, кого найду.

– Если привести его ко мне живой – получить двадцать тысяч. Мьёртвый – десять и пять тысяч.

– Пятнадцать, значит.

– Так, пятнад-цать.

– Нет, – покачал головой Тарас. – По десять тысяч рублей за каждого партизана и пятнадцать тысяч за этого Макса, если найду. Не рублей. Рехсмарок.

– Ого, – засмеялся немец. – Как у вас говорить… Губа не дура?

– Какая есть, – сказал Тарас. – Вам решать.

– Десять тысяч рейхсмарок, – сказал немец.

– Четырнадцать. И ни маркой меньше. Мне с хлопцами делиться.

Немец подумал.

– Гут, – кивнул. – Четырнадцать и по десять тысяч рублей за каждый живой партизанен. За мёртвый – пять.

– По рукам, – сказал Тарас. – И ещё мне потребуется зброя. Оружие.

– Оружие?

– У моих хлопцев есть оружие, но для таких операций его мало, и оно… как сказать… не очень хорошее. Старое. Хорошо бы ваше оружие, немецкое. Винтовки, автоматы. Пулемёт бы не помешал. Ручной. А лучше два.

– Немецкое – нет, – покачал головой немец. – Советское могу обещать. Трофеи.

– Сойдёт и советское. Если целое. И патронов к нему…

Они обсуждали условия сделки, торговались, и никто из них, включая Бодю Короля, который внимательно и почтительно слушал начальство, не замечали иссиня-чёрного матового жука с длинными усиками-антеннами. Жук сидел за открытым окном на карнизе, грелся на солнышке, а когда разговор закончился, снялся, набрал высоту, превратился в едва заметную точку и пропал.

Глава восемнадцатая

Не доходя до дома старого пасечника, Максим уже привычно замедлил шаг. Затем и вовсе остановился, перешёл в сверхрежим. Чувства обострились. Мир заиграл тысячами красок, звуков и запахов. Пахло свежескошенным сеном из стожка неподалёку, тянуло болотной водой (ручей за домом, как уже знал Максим, впадал в небольшое болотце), нагретыми на солнце деревянными ульями и дымом. Громко и недовольно жужжали пчёлы. Недавно прошёл дождь, и теперь солнце сияло миллионами маленьких радуг в каплях воды на листве и стеблях травы.

Всё в порядке.

Он вернулся в обычное состояние, вошёл в калику, обогнул дом.

Старый пасечник, орудуя дымарём, отгонял пчёл от улья. Его руки защищали брезентовые рукавицы, а голову – причудливая сетка-маска.

– Добрый день, дядя Аким. Бог в помощь.

Пасечник поднял руку – слышу, мол. Поставил дымарь на землю, достал рамку с сотами, счистил ножом пчёл, закрыл улей и пошёл к дому, махнув Максиму.

У стола, вкопанного в землю, дядька Аким снял маску-накомарник, рукавицы, вырезал из рамки кусок, сочащихся мёдом, сотов положил на тарелку.

– Угощайся, – предложил.

– Не откажусь.

Максим присел к столу, откусил, пожевал. Свежий пахучий сладкий мёд был настолько вкусен, что, казалось, ничего вкуснее в жизни и быть не может.

– Молочка? – осведомился дядька Аким, улыбаясь. – Свеженького, а? Утром доил.

– Угу, – кивнул Максим.

Аким налил молока из стоявшего здесь же на столе кувшина, присел напротив.

– М-мм… волшебно, – сообщил Максим, запивая мёд холодным молоком. – Вы волшебник, дядя Аким.

– Волшебник у нас ты, – сказал пасечник. – А я простой деревенский колдун.

– Да какой же я волшебник. Так, учусь.

– Где учился, хотелось бы мне знать? Ты подошёл – я не услышал. А у меня слух, как у собаки, хоть я и старый уже. Да и рассказывают о тебе всякое разное, во что и поверить-то трудно. Мол, двигаться так умеешь, что куда там зверю. Тут исчез – там появился. Видишь в темноте, словно кот. Ну и прочее в том же духе.

– Брешут люди, – сказал Максим. – Кое-что умею, это правда, но ничего сверх того, что смог бы каждый человек.

– Каждый да не каждый, – покачал головой пасечник. – Я в молодости, до революции ещё, женьшень собирал в Приамурье. Золотишко мыл по ручьям… Но то так, понемногу, на табачок, выпивку да бабам на булавки. В Китай ходил, как к себе домой. Так вот, знавал одного китайца, вместе промышляли. Он тоже умел, как ты. Птицу мухоловку знаешь?

– Ну.

– Маленькая, быстрая. Однажды при мне на лету её поймал. Рука так быстро двигалась, что, казалось, исчезала в воздухе. Р-раз, и птица в кулаке.

– И что он с ней сделал?

– Ничего. Поднёс к уху, шепнул что-то по-китайски и отпустил. Это я к чему? Он рассказывал, что учился много лет в каком-то китайском монастыре. Специальные упражнения делал, постился, дзен постигал. Слыхал, что такое дзен?

– Слыхал, – кивнул Максим.

– Вот то-то и удивительно, – сказал пасечник. – Никто не слыхал, а ты слыхал.

– Ты же слыхал, дядька Аким, – улыбнулся Максим.

– Так то я. Я много чего слыхал и видал. Жизнь длинная… Ладно. Ты чего пришёл-то?

– Дело есть, дядя Аким. По моим сведениям к тебе не сегодня завтра заявится Тарас Гайдук со своими хлопцами. Знаешь такого?

– Кто ж не знает… Тот ещё гад. Ублюдок мельниковский.

– Явится и потребует показать, где партизаны.

– О как, – глубокомысленно произнёс пасечник. – Ну да, верно, к кому же ещё ему идти… Интересно, какая курва проболталась? Хотя, тут и болтать не надо. Кто больше всех по лесам местным шляется? Знамо кто, пасечник вуйко Аким. Был раньше ещё лесник Трофим, несколько охотников, да все на фронте сейчас.

– Всё так. Догадываешься, что нужно сделать или рассказать?

– Тут и гадать нечего, Коля. Скажи, куда их отвести, я отведу. Шаг в шаг.

– Прямо к нам и отведи. Как нас вёл, помнишь? Сразу за болотом и через овраг. В овраге мы их и встретим. Только вот что, дядя Аким. Не геройствуй, ладно? Как услышишь первый выстрел, так сразу ложись. В ту же секунду, понял меня?

– Да понял, понял, чай не дурак. Когда, говоришь, Тараска должен заявиться?

– Может быть, уже сегодня. В самом крайнем случае – завтра.

– А ты как узнаешь, что я их повёл?

– То моя забота, не думай об этом.

– Как скажешь.

Николай оказался прав. Не прошло и двух часов после его визита, как раздался шум моторов, и к пасеке подъехали три разномастных грузовика. Из открытых кузовов на землю посыпались вооружённые советскими трехлинейками хлопцы с вещмешками за плечами. Сотня, не меньше. Кое у кого висели на груди автоматы, а у двоих хозяин пасеки, наблюдая за незваными гостями со двора, заметил даже ручные пулемёты. Он не особо разбирался в современном стрелковом оружии, но понял, что и пулемёты советские. Николай об этом тоже предупреждал – мол, немцы вооружат мельниковцев советским трофейным оружием.

Выше среднего роста, чуть сутулый широкоплечий мельниковец с густым русым чубом выбивающимся из-под козырька плотно надвинутой кепки, поправил ремень, которым был перетянут поверх телогрейки (ишь, и не жарко ему, подумал Аким), перебросил на грудь автомат, отдал короткую команду и в сопровождении, похожего на бабу толстобёдрого и румяного мельниковца, направился к дому.

Пасечник ждал. Сидел за чистым пустым столом, курил самокрутку.

Незваные гости вошли.

– Ты вуйко Аким? – спросил сутуловатый, подойдя к Акиму.

– Ну я. А ты кто?

– Здорово.

– И тебе не хворать.

– Я – Тарас Гайдук. Слыхал о таком?

– Слыхал, как не слыхать. А это кто с тобой?

– Помощник мой, Богдан. Дiло до тебе е, вуйко Акiм. Допоможешь[111] 111
  Дело к тебе есть, дядька Аким. Поможешь? (укр.)


[Закрыть]?

– Дивлячись, яке дiло. Мiст треба пiдiрвати[112] 112
  Смотря какое дело. Мост нужно подорвать? (укр.)


[Закрыть]?

– Якiй мiст? Жартуешь, вуйко[113] 113
  Какой мост? Шутишь, дядя? (укр.)


[Закрыть]?

– Жартую, хлопче, жартую. Так шо за дiло[114] 114
  Шучу, хлопец, шучу. Так какое дело? (укр.)


[Закрыть]?

– Партiзани менi потрiбни. Говорят, ти знаешь, де вони[115] 115
  Партизаны мне нужны. Говорят, ты знаешь, где они. (укр.)


[Закрыть].

– Хм… – Аким глубокомысленно пыхнул табачным дымом, поднял глаза к небу.

– Може, i знаю, – уронил.

– Вiдведешь[116] 116
  Отведёшь? (укр.)


[Закрыть]?

– Хм… То грошi коштуе[117] 117
  Это денег стоит (укр.)


[Закрыть].

– Скiльки?

– Двадцать пьять тысяч рублiв.

– Пьятнадцать.

– Двадцать.

– Домовились. Коли вiдведешь[118] 118
  Договорились. Когда отведёшь? (укр.)


[Закрыть]?

– Да хоть зараз. Тiльки половину грошей поперед[119] 119
  Да хоть сейчас. Только половину денег вперёд. (укр.)


[Закрыть].

– Добре.

Тарас вытащил из внутреннего кармана пачку денег, отсчитал десять тысяч, положил на стол:

– Тримай. Решта, коли дiло зробим[120] 120
  Держи. Остальные, когда дело сделаем. (укр.)


[Закрыть].

Вышли через двадцать минут. Пасечник Аким только переоделся, переобулся, взял дорожный мешок и крепкую палку.

Хлопцы Тараса вытянулись за ним в змею-колонну, но не растягивались, держались довольно плотно.

Шли ходко. Заметно было, что все хлопцы в лесу не впервые. Опять же, молодость и сила – это молодость и сила. Что такое для крепкого молодого человека двадцать километров по лесу? Ерунда. Даже с оружием.

Когда дошли до охотничьей заимки, Аким устроил привал.

Подошёл Тарас.

– Ну шо?

Аким объяснил, что до лагеря партизан остаётся около десяти километров.

– Години двi ходу[121] 121
  Часа два ходу? (укр.)


[Закрыть]?  – спросил мальниковец.

– Може трохи бiльше[122] 122
  Может, немного больше (укр.)


[Закрыть], – ответил Аким.

– В темрявi проведешь[123] 123
  В темноте проведёшь? (укр.)


[Закрыть]?

– Проведу. Нiчь мiсячна повинна бути. Вiдпочиваемо. Як сонце зiйде, двигаемось[124] 124
  Ночь лунной должна быть. Отдыхаем. Как солнце зайдёт, выдвигаемся. (укр.)


[Закрыть].

Когда стемнело, и взошла луна, освещая лес призрачным светом, Тарас поднял хлопцев.

Ещё на привале разработали план, по которому сразу за длинным оврагом следовало рассыпаться в разные стороны, бесшумно окружить партизанский лагерь и по сигналу красной ракеты, который должен был дать Тарас, пойти в атаку.

Этот овраг Тарасу не понравился, но Аким объяснил, что другого пути нет – слева и справа болото, которое и до утра не обойти.

– А часовые? – спросил Тарас.

– Часовые за яром, – пояснил Аким. – Там ще пройти треба з кiлометр, потiм сосновий бiр, потiм вже табiр[125] 125
  Часовые за оврагом. Там ещё пройти нужно с километр, потом сосновый бор, потом уже лагерь. (укр.)


[Закрыть].

– Ну дивись, вуйко Акiм. Коли брешешь…[126] 126
  Ну смотри, дядька Аким. Если врёшь… (укр.)


[Закрыть]

– Собака в тебе на селi бреше, а я правду говорю[127] 127
  Собака у тебя на селе брешет, а я правду говорю (укр.)


[Закрыть].

Тарас велел хлопцам повязать на левый рукав белые повязки, чтобы в темноте отличать своих от чужих, и они пошли. Через два с половиной часа, когда вокруг царила уже глубокая ночь, вышли к оврагу.

– Ось вiн[128] 128
  Вот он (укр.)


[Закрыть], – шёпотом сообщил Аким Тарасу, который шёл рядом с ним.

– Добре. Бодя! – позвал он Богдана.

– Слухаю, Тарас Григорьевич.

– Пiдешь зразу за Акiмом. Тримай його на мушцi. Зрозумiв[129] 129
  Пойдёшь сразу за Акимом. Держи его на мушке. Понял? (укр.)


[Закрыть]?

– Зрозумiв, Тарас Григорьевич. Якшо рыпнеться – куля в голову[130] 130
  Понял, Тарас Григорьевич. Если дёрнется – пуля в голову. (укр.)


[Закрыть].

– Так. Але чекай. Спочатку розвiдка. Орест, де Орест[131] 131
  Да. Но подожди. Сначала разведка. Оскар, где Оскар? (укр.)


[Закрыть]?

Подошёл вперевалку молодой губастый хлопец с винтовкой за плечами.

– Звали, Тарас Григорьевич?

– Звал. Розвiдай шлях по яру. Тихо та швидко, як ти вмiешь. Подивись, шо да як. Ми тут зачекаемо[132] 132
  Разведай путь по оврагу. Тихо и быстро, как ты умеешь. Посмотри что да как. Мы тут подождём. (укр.)


[Закрыть].

– Слухаю, Тарас Григорьевич.

Орест бесшумно канул в темноту.

Потянулись минуты.

Наконец, Орест вернулся.

– Ну шо?

– Тихо все, Тарас Григорьевич.

– Ну, з Богом тодi. Пiшли[133] 133
  Ну, с Богом тогда. Пошли (укр.)


[Закрыть].

Отряд втянулся в овраг.

Три тени вышли из-за деревьев и залегли в траве, перекрывая пути отступления.

Максим лежал с другой стороны оврага в зарослях боярышника, словно растворившись в ночной тишине. Ему не нужен был прибор ночного видения. Оптический прицел на винтовке тоже был не нужен. И так всё прекрасно видно.

На выходе из оврага появился дядька Аким. Шёл не торопясь, опираясь на крепкую палку. Сразу за ним с пистолетом в руке – женообразный помощник Тараса Богдан.

Ага, «бабу» вместо себя послал. Молодец. Ладно, разницы нет.

Максим поймал в прицел грудь Боди в районе сердца и плавно нажал на спусковой крючок.

Хлестнул выстрел.

«Маузер» толкнулся в плечо.

Максим передёрнул затвор. Блестящая гильза вылетела в траву. Запахло сгоревшим порохом.

Тоненько и жалобно вскрикнув, Богдан Король выронил пистолет, схватился за грудь и повалился в траву.

И тут же ночь загрохотала взрывами гранат и выстрелами, осветилась вспышками винтовочного, автоматного и пулемётного огня.

Дядька Аким упал, откатился вбок, а по оврагу уже били со всех сторон.

Взрывы гранат слились в один долгий грохот, и туда, в мат и крики раненых и умирающих летели и летели пули.

Спасения не было.

Те, кто пытался бежать вперёд, натыкались на тела убитых товарищей и падали, сражённые пулями.

Тех, кто попытался бежать назад, встретила выстрелами в упор партизанская засада.

А у тех, кто надеялся вскарабкаться по склонам оврага, и вовсе не было ни единого шанса.

Через пять минут всё было кончено.

С люгером в руке Максим подошёл к оврагу. Навстречу ему, кряхтя, поднялся дядька Аким.

– Ты, как дядька Аким?

– Я уже слишком старый для этой херни, – ответил тот, потирая поясницу.

– Ничего, ничего, – хлопнул его по плечу Максим. – Ты ещё крепкий старик, Розенбом[134] 134
  Цитата из советского мультфильма «Заколдованный мальчик», 1955 год.


[Закрыть]!

– Пожалуй, – ответил дядька Аким. – А почему Розенбом?

– Так, не обращай внимания. Отдыхай, дядя Аким, и спасибо тебе. Я сейчас.

Максим пошёл по оврагу, добивая раненых. С другой стороны шёл Валерка Шило, делая то же самое.

Засветилось в лунном свете бледное губастое лицо с большими испуганными глазами (луна к этому времени поднялась довольно высоко, и её лучи заглядывали в овраг, освещая то, что ещё недавно было живыми людьми)

– Пощадите, – на чистом русском языке произнёс разведчик Орест. Одну руку он прижимал к животу, другую старательно тянул вверх. – Пощадите меня, пожалуйста. У меня мама и сестра, в Золочеве…

– Бог пощадит, – ответил Максим. – Ты знал, на что шёл. Мы пленных не берём.

– Пощадите! – глаза паренька расширились от страха.

Максим выстрелил. Голова Ореста дёрнулась, он завалился на спину.

Максим шёл дальше, внимательно глядя по сторонам.

Ага, вот и Тараска.

Командир мельниковцев лежал ничком в траве и старательно притворялся мёртвым. При этом, как заметил Максим, он даже не был ранен.

Может, этого взять?

А зачем он нам? Корми его, охраняй…

Даже на обмен не годится, для немцев он расходный материал.

Максим присел рядом с Тарасом и тихо спросил:

– Ну шо, Тараска, заробив грошей[135] 135
  Ну что, Тараска, заработал денег? (укр.)


[Закрыть]?

Веки Гайдука дрогнули.

Максим приставил к его виску люгер и нажал на спуск.

Грянул выстрел.

Тело Тараса выгнулось дугой, опало. Пальцы заскребли по траве, ноги задёргались. Наконец, затих, уставившись остекленевшим мёртвым взглядом в небо, где сияла луна.

Максим склонился над трупом.

– КИР, сделай-ка мне снимок этого мертвяка. Лицо покрупнее и почётче. Чтоб страшно было.

– Да он и так уже страшный, дальше некуда.

– Вот и сделай.

– Готово.

Партизаны в этом бою (вернее сказать избиении) не потеряли ни одного человека. Двоих зацепило шальными пулями, но ничего серьёзного, царапины.

Это был разгром. Это была полная и безоговорочная победа, которая подняла партизанский дух на небывалую высоту.

До этого они только мечтали о том, как будут бить врага, а теперь ударили по-настоящему. Да так, что «мама не горюй», как высказался по этому поводу Валерка Шило. Пусть это были не немцы, но они, если подумать были даже хуже немцев. О чем и сказал в речи на могилах мельниковцев комиссар отряда Остап Сердюк.

Это была тяжёлая и грязная работа.

Девяносто восемь окровавленных, нашпигованных свинцом трупов – именно столько насчитали партизаны. Каждый нужно было выволочь из оврага и дотащить до поляны неподалёку, которую выбрали для захоронения.

– Нас тридцать человек, – сказал Нечипоренко, который, как и комиссар Сердюк, участвовал в операции на равных со всеми. – Половина копает могилы, половина таскает. Лопаты взяли?

– Взяли, товарищ командир, – солидно произнёс Стёпка. – Лопат хватит.

Это была уже вторая операция, в которой участвовал молодой партизан. И, если первая – экспроприация железнодорожного состава с продовольствием и снаряжением – прошла фактически без крови, то теперь Стёпке пришлось убивать. Он справился с этой нелёгкой задачей и теперь страшно гордился собой, хотя его и потряхивало от пережитого.

Вообще, для многих партизан этот бой был первым в жизни. Даже те, кто воевал в Гражданскую, уже подзабыли, что это значит – убивать врагов. Ничего, оказалось, что руки и сердце всё помнят.