Текст книги ""Фантастика 2026-197". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"
Автор книги: Алексей Евтушенко
Соавторы: Регина Грез,Клим Руднев,Татьяна Ван
Жанры:
Боевая фантастика
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 240 (всего у книги 287 страниц)
Глава семнадцатая
На патруль он всё-таки наткнулся.
Двое солдат в сопровождении фельдфебеля вывернули из-за угла, подсвечивая себе дорогу фонариком.
Максим остановился.
Луч фонарика скользнул по нему, ушёл в сторону.
Патруль остановился, солдаты вытянулись, вскинули ладони к козырькам, отдавая честь.
Максим небрежно откозырял в ответ:
– Вольно, парни. Как хорошо, что я вас встретил. Вы давно в этой дыре?
– Две недели, герр обер-лейтенант, – почтительно ответил фельдфебель.
– Я только прибыл. И слегка заплутал.
– А куда вам нужно, герр обер-лейтенант?
– Мне сказали, где-то здесь неподалёку есть бордель, – Максим расслабленно повёл рукой, разыгрывая слегка выпившего человека.
– Офицерский, – уверенно ответил фельфебель. – Так вы правильно идёте. Сейчас прямо, потом справа увидите церковь. Сразу за ней – двухэтажный кирпичный дом. Это он и есть.
– Благодарю, фельдфебель.
– Согрейтесь там за нас, герр обер-лейтенант, – позволил себе небольшую вольность фельдфебель.
– Мой совет, – ответил Максим. – Живее двигайтесь, сразу станет теплее. Знаете, как русские говорят?
– Как?
– Не догоним, так хоть согреемся, – Максим засмеялся пьяным смехом.
– Было бы кого догонять… – пробормотал фельдфебель.
Всё-таки, он был туповат.
– Как этого – кого? Русских догонять, русских. Они бегут – мы догоняем. Заодно и согреваемся. Всё ясно?
– Jawohl! – щёлкнул каблуками фельдфебель.
– Молодец, похвалил Максим. Вытащил из внутреннего кармана плоскую металлическую фляжку с коньяком, приложился к ней, похлопал фельдфебеля по плечу и двинулся дальше преувеличенно твёрдым шагом.
Миновал церковь, указанный двухэтажный дом, пересёк бывшую улицу Ленина и вскоре остановился у невзрачного одноэтажного дома за деревянным забором. В окошке дома теплился свет, там горела свеча. Перед домом, на улице, росла большая липа.
Он прислонился к стволу дерева, сливаясь с ним, и постоял так некоторое время, вслушиваясь и вглядываясь в окружающее пространство.
Никого.
Только пахнет горелым от разрушенного авиабомбой дома на другой стороне улицы, да где-то далеко брешет собака.
Доносится хлопок выстрела, собака визжит и затихает.
Убили.
Он открыл калитку и вошёл. Здесь тоже была собака – вон там, справа, в будке. Сидит тихо, не лает.
Молодец, умный пёс.
Максим тенью скользнул к двери, постучал негромко. Один раз и, после, паузы ещё трижды: тук, тук-тук-тук.
– Кто? – раздался мужской голос.
– Macht auf, – сказал Максим и добавил, имитируя акцент. – Открыффай.
Лязгнул засов, дверь открылась.
Не спрашивая разрешения, Максим шагнул внутрь и быстро закрыл за собой дверь. Снял фуражку.
– Акулич Василий Степанович? – осведомился уже без всякого акцента.
Перед ним со свечой в подсвечнике стоял невысокий кряжистый мужчина, облачённый в холщёвые серые штаны и такую же рубаху. На ногах чуни[230] 230
Коротко обрезанные валенки.
[Закрыть]. Года пятьдесят три-пятьдесят четыре. Седой, бритый, вислоусый.
– Это я, – ответил мужчина.
– Николай, – Максим протянул руку. – Вас должны были предупредить о моём визите.
– Да, конечно, – в глазах мужчины заплясал радостный огонёк. – Ждём вас, проходите.
Максим посмотрел на свои сапоги.
– Не разувайтесь, – сказал Акулич. Обернулся к комнате, позвал: – Марфа! У нас гости, придумай что-нибудь на стол.
– Отставить стол, – сказал Максим. – Вам самим есть нечего, а я не голоден. Вот, держите, – он вытащил из карманов шинели две банки мясных консервов, передал хозяину. – Всё-таки я, пожалуй, разуюсь и разденусь. Тепло у вас.
– Спасибо… – растерянно сказал Акулич.
Максим снял шинель и сапоги, прошёл в комнату. Пол был чистый, дощатый. Топилась печь. На столе горела ещё одна свеча. За столом сидела Марфа – девочка лет четырнадцати с хмурым лицом. Красавицей её назвать было нельзя, но и дурнушкой тоже. На столе перед ней лежала раскрытая книга. Стихи.
Максим чуть прищурился и прочёл про себя несколько строк:
'Я к ней – и пламень роковой
За дерзкий взор мне был наградой,
И я любовь узнал душой
С ее небесною отрадой,
С ее мучительной тоской'
– Дочь моя, Марфа, – представил хозяин. – Марфа, это Николай… как вас по отчеству?
– Неважно, – сказал Максим. – Просто Николай.
– Здравствуйте, – поздоровалась Марфа, вставая со стула.
– Добрый вечер, – ответил Максим. – Пушкина читаете? Это хорошо.
И процитировал дальше наизусть:
Марфа слегка покраснела, опустила глаза. Затем посмотрела прямо на Максима.
– Как это вы увидели с порога, что я читаю? – спросила.
– Вот такой я глазастый, – улыбнулся Максим.
Марфа осторожно улыбнулась в ответ, её лицо сразу посветлело, стало милым и симпатичным.
– На, отнеси на кухню, – Василий Степанович передал дочери консервы. – Поставь чайник и посиди там. Нам с товарищем Николаем поговорить надо.
Марфа, прихватив консервы и книжку, упорхнула.
Мужчины уселись за стол.
– Не проболтается подружкам? – счёл необходимым спросить Максим.
– Ну что вы, – сказал Василий Степанович. – Во-первых, какие подружки, не осталось, считай, никого. А потом, она немцев ненавидит и всё понимает, не хуже нас с вами. Мать убило во время бомбёжки, двадцать пятого сентября… – он помолчал, сглотнул комок в горле. – Марфа поздний ребёнок. Только на неё у меня все чаяния теперь. Если, не приведи господь, с ней что-то случится, то и мне жить незачем.
Максим посмотрел на Василия Степановича испытывающим взглядом.
Акулич был железнодорожником, работал в депо и одновременно состоял в вяземском подполье. Его рекомендовали как надёжного человека, преданного Родине. Но с такой любовью к дочери… Не станет ли она, эта любовь, помехой в нужный момент?
Василий Степанович разгадал мысли Максима.
– Думаете, как бы не подвёл Акулич? – усмехнулся он. – Не беспокойтесь, не подведу. Я немцев не меньше вашего ненавижу, и предателей среди Акуличей никогда не было. Сделаю всё, что нужно.
– Да я не волнуюсь, Василий Степанович, что вы. Скажите, куда обычно приходят немецкие эшелоны и где они разгружаются?
– Смотря какие. Если с людьми, с пополнением – непосредственно на станцию. С техникой – тоже туда. Танки, броневики и прочее долго на путях не стоят – сразу на фронт ползут. Ну, день, не больше. С горючим, обмундированием и продовольствием направляются обычно ближе к нам, к паровозному депо. Там стоят какое-то время, иногда день-два, потом разгружаются. Но там всё рядом, поэтому так сразу и не скажешь. Между станцией и депо метров триста-триста пятьдесят, не больше. Станция со стороны города, депо – с другой. Получается, всё вперемешку.
– Депо же должно заниматься починкой вагонов, паровозов, нет?
– Оно так. Мы и занимаемся. Да только в депо народу почти не осталось. Ещё пятого октября, за день до того, как немцы в город вошли, людей, специалистов, эвакуировали в Красноуфимск. Со всем оборудованием. Поэтому те, кто остался, для немцев на вес золота, считай. Не своих же завозить из Германии. Они нас стараются беречь. Ну, как могут, понятно. По крайней мере, с голода и холода не дохнем, как пленные красноармейцы и раненые, которых тут, в Вязьме держат. Ходим, опять же, почти свободно всюду по путям…
Василий Степанович дал много ценнейшей информации.
По его словам выходило, что сейчас, во время немецкого наступления на Москву, сил в самой Вязьме у немцев не много. В том смысле, что войска, прибывающие сюда, практически сразу отправляются на фронт. А сам гарнизон мал, людей немцам не хватает.
– Оно ведь как? – излагал Василий Степанович. – Нас, путейцев, должен конвой всюду сопровождать. Но на деле конвойных мало, очень многие заняты на охране пленных и эшелонов. А те, что есть, предпочитают в депо посидеть, покурить, чаю попить. Или даже чего покрепче. Проверки есть, но редко и о них обычно заранее известно. Тогда всё чин-чинарём.
– Обыски? – спросил Максим.
– Где, в депо? – не понял Акулич.
– И в депо, и в домах путейцев.
– Зачем? – удивился Василий Степанович. – Немцы у нас, считай, непуганые. Партизаны, говорят, на Смоленщине уже появились, но от нас пока далеко.
– А подполье чем занимается?
– Ну как чем… Информацию собираем, раненым и пленным стараемся хоть какую-то еду передать, одежду. Кто-то в лес ушёл, землянки вырыли, оружие копим.
– Хорошо, – сказал Максим. – Значит, действовать будем следующим образом…
Немецкие эшелоны прибыли на станцию Вязьма через два дня, в понедельник, двадцать четвёртого ноября.
Погода не менялась – всё те же минус семь-десять и временами небольшой снег.
За это время отряд Максима, переодевшись в немецкую форму и вооружившись немецким оружием, перетаскал в развалины напротив дома Акулича магнитные мины и надёжно спрятал их там. Место было удобное, – двухэтажный кирпичный дом наполовину был разрушен прямым попаданием бомбы, развалины никто не разбирал (таких развалин по всей Вязьме было полно), и там нашёлся уцелевший, закрывающийся на замок, вход в подвал.
Мины перенесли в ночь с субботы на воскресенье, набив ими маршевые пехотные ранцы.
Сюда же перенесли и рацию.
Обошлось без происшествий.
Если не считать происшествием какого-то не в меру ретивого припозднившегося майора, который остановил свой «опель», когда отряд уже выходил из развалин.
– Что-то случилось, обер-лейтенант? – поинтересовался он у Максима, высунувшись из машины. – Что вы там делали?
Ночь выдалась ясной, и подросший месяц давал достаточно света, чтобы разглядеть погоны.
– Всё в порядке, герр майор, – ответил Максим, подходя ближе и отдавая честь. – Поступили сведения, что в развалинах кто-то прячется. Возможно, беглые красноармейцы. Мы проверили.
– Нашли кого-то?
– Никак нет, герр майор. Одни кошки.
– Кошки – это хорошо, – зачем-то сказал майор и добавил. – Люблю кошек.
Махнул рукой и уехал.
В понедельник эшелоны начали прибывать с раннего утра, один за другим.
Первыми – два эшелона с горючим.
Сразу за ними – эшелон с тёплым обмундированием и продовольствием.
За ними в течение двух часов должны были подойти два смешанных эшелона с техникой и пополнением (все эти сведения раздобыли подпольщики).
Утром в понедельник, как только прибыли эшелоны с горючим, Янек Кос вышел на связь из развалин дома и передал следующую радиограмму: «Всё готово к концерту. Ожидается полный аншлаг. Начало через два часа. Гитарист».
Максим знал, что на подмосковных аэродромах уже прогреваются моторы бомбардировщиков и истребителей прикрытия, и все ждут только этой радиограммы.
Ответ пришёл незамедлительно.
«Удачи всем нам. Ректор».
– Начинаем, – скомандовал Максим.
Два эшелона с горючим. На пятьдесят пять и шестьдесят цистерн фирмы «Юрдинген».
В каждой цистерне объёмом тридцать кубических метров больше двадцати тонн бензина.
Каждая цистерна восемь метров и семьдесят два сантиметра в длину от буфера до буфера.
Один эшелон в шестьдесят цистерн – пятьсот двадцать три метра длиной.
Второй – четыреста семьдесят девять.
Это без паровозов.
«Тук-тук, тук-тук», – стучит молотком по тормозным буксам Василий Степанович, двигаясь вдоль эшелона.
С платформы, на которой установлена лёгкая четырёхствольная зенитная пушка FlaK 30/38 на него лениво смотрит часовой.
Каска надвинута чуть ли не на самые брови, тёплые наушники, красный нос, тёплые перчатки, винтовка за спиной.
Как-то подозрительно смотрит.
Максим (на этот раз он одет в обычную солдатскую форму) достаёт сигарету суёт в рот, хлопает по карманам, ругается по-немецки:
– Вот, чёрт, потерял, что ли…
Часовой переводит глаза на Максима.
– Огня не будет, камрад? – спрашивает Максим.
Часовой лезет в карман, достаёт спички, передаёт Максиму.
Максим прикуривает, отдаёт спички:
– Чёртова зима, а?
– И не говори, – охотно соглашается часовой. – Чёртова зима, чёртова Россия.
Он уже потерял интерес к русскому обходчику. Тоже достаёт сигарету, прикуривает.
«Тук-тук» – стучит молотком по очередной буксе Василий Степанович. Что-то ему не нравится. Он лезет под вагон, ощупывает буксу (не нагрелась ли) и незаметно цепляет к цистерне магнитную мину.
Это уже пятая.
Три прицепил Максим, две – он Василий Степанович.
Будет, что рассказать внукам.
Если у него будут внуки и если он захочет им обо всём этом рассказывать.
Вдоль второго эшелона идёт другой обходчик, сопровождаемый переодетым Яном Косом, который немного владеет немецким языком.
Настоящие конвоиры уже убиты (быстро и бесшумно), и трупы их спрятаны в депо.
Пятнадцать минут на каждый эшелон.
Двадцать мин на первый и восемнадцать на второй.
Этого должно хватить.
Вооружённый патруль – офицер и два солдата – вывернул навстречу, когда Максиму и Василию Степановичу осталось пройти пять цистерн и поставить одну мину.
Кос со вторым путейцем к этому времени уже должны были закончить своё дело и скрыться в депо.
– Halt! – повелительно вскинул руку немецкий офицер с погонами гауптмана на шинели. – Кто вы такие и что здесь делаете?
– Обершутце Ханс Майер, герр гауптаман, военная комендатура! -бодро доложил Максим, отдавая честь.– Плановая проверка подвижного состава.
– Что в сумке? – гауптман кивнул на рабочую сумку Акулича.
– Инструменты, герр гауптман!
– Открыть! – приказал гауптман, расстёгивая кобуру.
Солдаты справа и слева потянулись к ремням, чтобы снять с плеч винтовки.
Василий Степанович вопросительно посмотрел на Максима.
В сумке, кроме прочего, лежали магнитные мины.
Раздумывать времени не было – до налёта советской авиации оставалось меньше десяти минут.
Максим кивнул Акуличу – открывай, мол.
Василий Степанович поставил сумку, присел, начал открывать.
Гауптман шагнул вперёд, глядя на сумку.
Финка словно сама оказалась в руке Максима.
Одним неуловимым движением он сместился вбок, и в тот же момент гауптаман, хрипя и хватаясь за горло, повалился на железнодорожный щебень.
Из его горла фонтаном хлестала кровь.
Максим ещё успел обратить внимание на расширенные от ужаса глаза немецких солдат, но полностью осознать случившееся не дал.
Первый солдат повалился с перерезанным голом вслед за гауптаманом.
Второй, уже успевший снять с плеча свой «маузер», получил нож точно в сердце.
С удивлением посмотрел на грудь. Выронил винтовку. Произнёс тонким голосом:
– Mutti… [232] 232
Мамочка (нем.)
[Закрыть]
И свалился мешком на землю.
Из-за последней цистерны соседнего эшелона вынырнул Кос.
– Товарищ коман… – начал он и остановился. – Оп-па.
– Здесь рядом порожняк, – показал Василий Степанович. – Вон там. Товарные вагоны, пустые. Туда можно трупы спрятать. Только бы никто не заметил.
– Быстро, – сказал Максим. – Наклонился, взвалил на плечо труп гауптамана. – На второе плечо – второго мне, – приказал. – Третьего хватайте за руки за ноги и тащите за мной.
И побежал, чуть покачиваясь под тяжестью двух тел к ближайшему товарному вагону.
Откатили двери в сторону, забросили трупы внутрь, закрыли двери.
– Уф, – выдохнул Кос. – Кажется, пронесло. Ну ты даёшь, командир – покачал головой восхищённо. – Настоящий командир. Таких у меня ещё не было.
Взвыла сирена воздушной тревоги.
Послышался ровный грозный гул моторов советских бомбардировщиков. Пока ещё далеко, но с каждой секундой всё ближе и ближе.
Максим посмотрел на часы. Три минуты до начала концерта.
– Уходим, – скомандовал.
– Интересно, как там наши, – сказал Кос.
– Встретимся – узнаем.
Они нырнули под вагоны товарняка, выбрались с другой стороны, побежали к депо.
– Василий Степанович, – на бегу дал последнее наставление Максим. – Всё, как договорились. Не жди ни минуты. Хватай Марфу и уходи в лес. Немцы будут хватать всех, не пощадят.
Акулич молча кивнул, понял, мол.
– Красноармейцы, кто сумеет сейчас убежать из лагеря, тоже пусть прячутся в лесу. Собирайте партизанский отряд, бейте гадов, двигайтесь на восток. Красная Армия скоро придёт!
Они забежали за стены депо.
Тридцать секунд.
Оскальзываясь на снегу, Максим и Ян побежали вниз, на лёд Бознянского болота.
Рёв советских бомбардировщиков нарастал.
Вон, они уже показались с востока.
Сзади грохнуло.
Взрывная волна докатилась до бегущих, ощутимо толкнула в спину.
Максим обернулся.
Над железнодорожной станцией Вязьма вставали жёлто-оранжевые огненные шары, столбы чёрного дыма, словно щупальца неведомого чудища тянулись к небу. Это горели цистерны с горючим.
Концерт начался.
Глава восемнадцатая
Бегом они обогнули станцию с юга, снова пересекли железнодорожные пути, и вернулись в город.
Как раз к тому моменту, когда первая волна СБ зашла на круг, и вниз посыпались бомбы.
Затявкали зенитки.
В небе вспухли разрывы снарядов.
Бросив короткий взгляд вверх, Максим профессионально отметил работу МиГов и ЛаГГов, завязавших бой с «мессерами». Однако любоваться всем этим времени не было. В городе начиналась паника.
Выли сирены. Где-то тарахтели моторы грузовиков. Слышались крики и выстрелы.
Бомбы накрыли станцию, и теперь там уже горело всё – и цистерны, взорванные минами, и танки с прочей техникой на платформах, и вагоны с обмундированием и продовольствием.
Ба-бах!
Грохнуло так, что за спиной Максима и Янека упала кирпичная стена разрушенного здания.
Сверху посыпались осколки кирпичей, щебёнка, горящие обломки досок.
Камень размером куриное яйцо ощутимо стукнул по каске, отскочил.
Они добежали до ворот временного лагеря для военнопленных.
Возле них стоял немецкий солдат с винтовкой за плечами и испуганно смотрел в небо.
– Идиот! – заорал на него Максим. – Открывай ворота! Быстро! Приказ коменданта!
– А вы кто такие? – солдат нахмурился.
– Сейчас узнаешь, – Максим выхватил пистолет и выстрелил солдату в сердце.
Солдат упал.
Под грохот бомбёжки и разрывов они ворвались в лагерь.
Длинной очередью из автомата Кос уложил, ещё двоих немцев, бегущих к воротам.
Лагерь располагался на территории Вяземского литейно-механического завода. Сам завод был эвакуирован, но здания и помещения остались. В них и содержались пленные красноармейцы, но охраны было не слишком много – не больше взвода.
Это, действительно, не слишком много, когда стреляешь первым и действуешь максимально быстро и нагло, на кураже, а совсем рядом – так, что трясётся земля и закладывает уши от взрывов, идёт бомбёжка, и рвутся боеприпасы.
Когда враг не понимает, что происходит, а вам, наоборот, всё известно.
Когда один из вас – опытнейший боец, сражавшийся с фашизмом ещё в Испании, в интербригадах, а второй и вовсе человек из будущего.
Сверхбыстрый, беспощадный и милосердный.
Беспощадный к врагам и милосердный к своим.
Не прошло и десяти минут, как охрана лагеря была перебита.
Максиму пуля зацепила левое плечо (казалось, уже мёртвый немец был не до конца мёртв и успел выстрелить, прежде чем Кос добил его короткой очередью из автомата). Везучий Янек же был и вовсе цел и невредим, только весело и зло скалил зубы, охваченный азартом боя.
– Давай перевяжу, командир, – предложил, заметив кровь на рукаве и порванную шинель.
– Ерунда, царапина, – махнул рукой Максим. – Всё потом, уходим, времени мало.
– Товарищи! – обратился он к военнопленным, которые собрались во дворе завода. – Берите оружие убитых немцев и уходите в лес, на юго-запад! Там крупный лесной массив. Копайте землянки, создавайте партизанские отряды, ждите наших или прорывайтесь на восток. Мы больше ничем не можем вам помочь. Теперь ваша судьба – в ваших руках.
Красноармейцы загомонили.
Максим и Ян, открыли заводские ворота.
Грохнул взрыв – одна из авиабомб попала в уже опустевшие ремонтные мастерские.
Красноармейцы присели. Кто-то упал на землю, прикрыв голову руками.
Одновременно с этим перед воротами на улицу вывернул грузовой «опель», остановился и тут же из кузова посыпались солдаты.
– Огонь по пехоте! – крикнул Максим, выхватил из-за ремня ручную Stielhandgranate, одним движением открутил внизу длинной деревянной рукояти колпачок, дёрнул за шнур, швырнул гранату в грузовик и упал за воротный столб.
Кос уже лежал на земле и бил короткими очередями из автомата.
Пам! Пам! Пам! – открыл Максми огонь из винтовки.
Немцы залегли. Кто-то пытался отвечать, но таких Максим убивал первыми.
Каждый его выстрел находил цель, да и Кос не зря тратил патроны. Но против них теперь была не лагерная охрана, а обученный пехотный взвод, и пришлось бы совсем худо, не приди подмога, откуда не ждали.
СБ сыпали бомбы довольно точно, все эшелоны на станции уже горели и взрывались, но были и промахи по окрестным домам и улица.
Один из таких промахов несколько секунд назад пришёлся по ремонтным мастерским, а сейчас случился второй, и пятидесятикилограммовая осколчно-фугасная бомба угодила точно по перекрёстку улиц, на котором застыл «опель» и где залёг немецкий взвод.
Взрыв бомбы превратил грузовик в горящие искорёженные обломки и на несколько секунд лишил немецкую пехоту способности вести бой.
Этим воспользовались, подоспевшие к заводу Герсамия, Николаев и Озеров.
Они были заняты уничтожением немецких зениток – тех, до которых сумели дотянуться, и чуть опоздали к точке рандеву. Опоздали, но оказалось, что явились вовремя.
Справа, по ошеломлённым взрывом немцам, ударил MG 34 Герсамия, прижимая к земле тех, кто пытался вскочить и поменять позицию.
Тех, кто всё-таки вскакивал, добивали одиночные меткие выстрелы Максима, Николаева и Озерова, а также короткие очереди Коса.
Через минуту к огню на поражение присоединились ещё трое красноармейцев, успевших вооружиться трофейными винтовками, и вскоре дело было кончено – немецкий взвод был уничтожен полностью, до последнего человека.
– Уходим! – подал команду Максим, и, поднявшись с земли, кинулся за ворота.
Чтобы добраться до заимки у отряда ушло чуть больше часа. Помогли заранее припрятанные за болотом лыжи и уже хорошо разведанный путь.
– Пусть они там все сгорят, на хрен, – повторил Максим слова Михеева.
Они стояли на пригорке неподалёку от опушки леса, в котором пряталась заимка, и глядели на запад.
Судя по звукам и огненным всполохам, встающим над станцией, там творился не меньший ад, чем тот, который немцы устроили тридцать первого июля этого года.
– Пусть, – согласился Кос. – Только раненых жалко.
Он говорил о двух немецких лазаретах для раненых красноармейцев, расположенных рядом с железнодорожной станцией.
Хотя какие там лазареты, одно название… Накануне Максим изучил обстановку рядом с ними и даже сумел проникнуть внутрь. Это было несложно, охрана легко пропустила любопытствующего обер-лейтенанта, которому с чего-то вдруг захотелось посмотреть на сдыхающих от ран, голода и мороза русских.
Они и впрямь сдыхали.
Раненые лежали прямо на полу, без медицинской помощи, еды и воды.
Можно сказать, под открытым небом, поскольку крыши зданий, в котором размещались лазареты, были разбиты прошлыми бомбёжками, и никто их, разумеется, не чинил.
Отопления тоже небыло. Совсем.
Некоторые местные женщины, живущие неподалёку, старались, как могли, облегчить их участь – приносили воду и какие-то продукты, охрана смотрела на это сквозь пальцы.
Но что они могли?
По большому счёту – ничего.
Как и Максим вместе со своим отрядом. Раненые есть раненые, им нужна квалифицированная медицинская помощь в первую очередь. Такой помощи отряд им оказать не мог.
Поэтому они сделали только то, что могли – освободили пленных красноармейцев. Ну а дальше, кому как повезёт.
К слову, трое красноармейцев – те, которые помогли уничтожить немецкий взвод, увязались при отходе из города за ними. Теперь – оборванные и голодные, но в тоже время злые и полные надежды они стояли, ёжась на холодном ветру, и смотрели на горящую Вязьму.
Максим исподволь разглядывал их.
Все – погодки, в оборванных грязных чёрных комбинезонах поверх формы, шлемофонах и разбитых сапогах. Танкисты.
Первый, явно русак, младший лейтенант, твердоскулый с упрямым прищуром серых глаз.
Второй синеглазый, с тёмно-русыми волосами, рядовой.
Третий черноволосый с характерным разрезом карих глаз явно откуда-то со Средней Азии. Младший сержант.
Ну вот что с ними делать, подумал Максим. Не гнать же. Опять же, отдадим должное, дрались цепко и не отстали при отходе, хотя мы были на лыжах, а они нет.
Младший лейтенант, почувствовав, что на него смотрят, повернул голову, встретил взгляд Максима.
– Я же сказал, уходить на юго-запад, – сказал Максим, улыбаясь одними глазами.
– Вот же чёрт, – танкист усмехнулся и почесал заросшую щетиной щёку. – Перепутал. Что значит, нет компаса.
– Я – командир этого отряда Николай. Большего вам пока знать не обязательно, – сказал Максим, посерьёзнев. – Кто вы такие?
– Младший лейтенант Заруба, – представился русак. – Ульян Иванович. Пермяк. Командир танка. Это мой экипаж, – он повёл рукой. Младший сержант Ровшан Каримов, механик-водитель и заряжающий, рядовой Остап Гнатюк.
– Самарканд, – добавил механик-водитель с заметным акцентом. – Узбекистан.
– Станислав, – назвал свой город заряжающий. – Украина.
Западная Украина, добавил про себя Максим. Ты смотри, а воюет на нашей стороне. Он поймал себя на том, что смотрит на заряжающего более пристально, чем на остальных, словно пытаясь разглядеть в танкисте какой-то внутренний изъян, какую-то червоточину, сразу незаметную.
Ну-ну, сказал он себе. Легче. Просто ты их навидался не так давно, убивал их и знаешь, на что эти нелюди способны. Не все западенцы бандеровцы и мельниковцы. Есть и наши люди.
– Мой отец – коммунист, в обкоме партии работал, – сообщил Гнатюк, словно прочитав мысли Максима. – Його нимци расстреляли.
По-русски он говорил свободно, но по этим «його» вместо «его» и «нимци» вместо «немцы», было понятно, что Остап с Украины.
– Понятно, – сказал Максим. – Пошли. Остальное потом расскажете.
В заимке новых членов отряда первым делом накормили, переодели, во что смогли и Максим похвалил себя за то, что настоял на мешках с запасной одеждой, когда собирали снаряжение для отряда. Вот и пригодилось.
– Эх, ещё бы баньку, – сказал Ульян Заруба. – Но пока снегом оботрёмся, и то хлеб.
– Вы, вроде, не завшивели, – обратил внимание Кос. – Попахивает от вас, конечно, но ничего, терпимо.
– Немцы нас мыли раз в неделю, – сообщил Заруба. – Приказывали раздеться догола, выгоняли во двор и хлестали ледяной водой из шланга. – Несколько человек воспаление лёгких подхватили, их в лазарет, там они и концы отдали.
– Да, – сказал Максим. – Я был этом лазарете. Смотрел, что можно сделать, как помочь. Никак. Из ада выхода нет. Оставь надежду всяк сюда входящий.
– Без надежды жить нельзя, – сказал Заруба. – Мы только надеждой и жили. И вот дождались. Вы пришли. Партизаны?
– Красная Армия, – ответил Максим. – Диверсионно-разведывательный отряд.
– Так это вы дали немчуре прикурить на станции?
– Сначала мы, потом наша авиация добавила.
– Лихо получилось, – Заруба поднялся, принял стойку «смирно». – Разрешите обратиться, товарищ командир?
– Разрешаю, – кивнул Максим.
– Прошу принять в состав отряда меня и экипаж моего танка. Обязуемся не подвести.
– Вольно, – сказал Максим. – Садитесь.
Младший лейтенант сел.
– Как в плен попали?
Заруба рассказал, что их сто сорок шестая танковая бригада в начале октября попала в окружение под Вязьмой и была практически полностью уничтожена.
– Прямое попадание в двигатель, машина загорелась, удалось выскочить. Боекомплект рванул, когда к лесу бежали. Башня отлетела, как пробка от бутылки, сами упали, оглушённые. Подняли головы – немцы, пятеро. Окружили, винтовки наставили: «Рус, здавайс!» А у нас оружия – только мой наган за голенищем. Даже гранаты ни одной.
– Положены, вроде, гранаты танкистам? – спросил Максим.
– Положены, – криво улыбнулся Заруба. – В рот тоже много чего положено, да не всё съедено. Не было гранат. Да если б и были… – он махнул рукой. – Взяли нас тёпленькими, в общем. И – в лагерь. Там и сидели, пока вы не пришли.
– Коммунист? – спросил Максим.
– Я? Нет. Не успел вступить. Поэтому и не расстреляли, наверное. Других расстреляли. Прямо там же, на заводском дворе.
Максим посмотрел на часы. Пора было выходить на связь. Показал Косу глазами на дверь. Радист кивнул, взял рацию вышел.
– Посидите здесь, – сказал он танкистам и вышел вслед за Яном.
Постоял, прислушался. Тихо.
Николаева и Озерова он оставил на опушке леса, километрах в трёх отсюда, с приказом наблюдать до вечера и, в случае обнаружения немцев, быстро и тихо, не вступая в бой, возвращаться на заимку.
Пока дозорные не возвращались.
Значит, немцы или не напали на след отряда или вообще пока не поняли, кто им устроил эту небольшую катастрофу.
– Есть связь, командир, – позвал Ян.
– Передавай. Концерт удался. Зрители в восторге. Принял в оркестр трёх новых музыкантов. Гитарист.
Кос споро отстучал радиограмму.
Вскоре пришёл ответ.
«Спасибо за добрые вести. Музыканты под вашу ответственность. Уходите в гостиницу, о месте нового концерта сообщу. Ректор».
Николаев и Озеров появились через полтора часа.
К этому времени погода поменялась.
Набежали серые плотные тучи, небо присело ниже. Повалил густой снег, его тут же подхватил северный ветер, закрутил, понёс над лесом и заимкой вьюжным бесконечным полотном, заметая всё подряд: следы, тропинки и дороги, замёрзшие болота, озёра и реки, луга и поляны, лес и рощи. Всё.
– Немцы идут, – сообщил Николаев. – С собаками.
– Вьюга, – коротко добавил Озеров. – Скоро окрепнет. Это хорошо. Собаки след потеряют.
– Но до заимки, думаю, доберутся? – спросил Максим.
– Думаю, да, – ответил Николаев. – Это егеря, на лыжах и в масхалатах. Матёрые гады.
– Много их?
– Мы насчитали двадцать пять человек. Три собаки, овчарки. Миномёт, пулемёт, пять автоматов.
– Ого, – сказал Максим. – Интересно, как собаки след взяли?
– В лагере были собаки, – сообщил Ульян. – Они наш запах знают. И вообще натасканы на пленных. Могли их взять, они живы остались, в вольерах, их никто не убивал.
Максим припомнил. Действительно, он слышал собачий лай при налёте на лагерь, но не придал этому значения.
Чёрт, а надо было придать.
Ладно, теперь поздно сетовать.
– Что делать будем, командир? – спросил разговорчивый Кос. – Уходить? Пурга следы заметёт, Савватий правильно говорит.
– Да, уходить, – сказал Максим. – Но не сразу.
Немцы появлялись из пурги медленно, постепенно, друг за другом.
Так появляется изображение на фотобумаге под влиянием проявителя, подумал Максим.
В отрочестве он ненадолго увлёкся древним фотографированием на плёнку и даже научился печатать фотографии. Потом надоело.
Собачий лай они услышали издалека. Но теперь, вблизи, собаки не лаяли, только хрипели, задыхаясь и вывалив языки. Устали.
Ещё бы не устать по такому снегу.
Егеря на лыжах, в облепленных снегом масхалатах, с оружием наизготовку, окружили заимку. Их командир профессионально показал рукой: «Двое – внутрь. Остальным ждать».
