сообщить о нарушении
Текущая страница: 75 (всего у книги 129 страниц)
Улины умозаключения опираются на его резкие призывы не лезть в душу, а стоять и терпеливо дожидаться приглашения. И уметь принимать отказ. На признания, что у него не вызывает никакого восторга тот факт, что в его голове кто-то поселился. Что ему не кажется нормальным посвящать мысли людям и хотелось бы как-то с этим справиться. На категоричные заявления, что неплохо бы уметь отличать сказку от обёрнутой в метафоры страшной жизни. И на собственные мутные домыслы на эту тему. На цитату об одиночестве, которое как голод: «Не поймешь, как проголодался, пока не начнешь есть»{?}[Том цитирует Бакмана, сам Бакман цитирует Джойс Кэрол Уотс. "Loneliness is like starvation: you don't realize how hungry you are until you begin to eat" ―Joyce Carol Oates,Faithless: Tales of Transgression]. На фразу о том, что в её списке придурков он претендует на первое место. На упорное игнорирование её готовности его послушать.
Её умозаключения построены буквально на интуиции, которая нашептывала, что Том возвёл стену между собой и остальным миром. Что он потерян. И не примет помощи от той, кого никогда в жизни не видел.
Все её умозаключения могут оказаться абсолютной дуростью, бредом воспаленного воображения.
Чем бы они ни оказались, ей не хватало слов, чтобы донести до него собственные чувства, свой раздрай, объяснить неравнодушие сердца. Пусть музыка донесёт и объяснит. Она сделает последнюю попытку достучаться. Последнюю, обещает себе.
21:53 Кому: Том: Привет. Пожалуйста, прости за наезд, очень сложный период, я уже с собой не справляюсь, срываюсь на людей. Не обижайся, пожалуйста.
21:54 Кому: Том [вложение]: том – Земфира
21:54 Кому: Том: Я не знаю, как ещё тебе сказать, чтобы ты меня услышал.
Отбросила телефон на кровать, упала лицом в подушку и замерла. Вообще никаких гарантий, что он отреагирует. Да каких там гарантий? Её шансы стремятся к нулю. Однако вечность спустя гаджет ожил. Уля схватила смартфон и во все глаза уставилась на экран.
22:05 От кого: Том: Не, нахер
Он писал голосовое. Впервые больше чем за полгода их общения. Голосовое! Том! Кажется, в эти секунды она перебивалась жалкими дозами поступающего в лёгкие кислорода – забывала дышать.
22:05 От кого: Том: [Отправляет голосовое сообщение]
22:07 От кого: Том: Откуда ТЫ знаеть, а?
«Боже... Передумал… А, нет, снова записывает…»
22:07 От кого: Том: [Отправляет голосовое сообщение]
22:07 От кого: Том: Нах. Кто тв вообще есть? Кто тебя пдослал?
«Что у тебя происходит? В смысле, “кто подослал?”?!»{?}[Чтобы понять реакцию Тома, надо послушать песню]
Что ответить на это, Уля не понимала. Какого ответа он от неё ждал? Неужели, стреляя наудачу, всё-таки попала не в «молоко»?
«Может, он… пьет там?»
Только сегодня думалось о том, чтобы наклюкаться до беспамятства, залить пустоту и отключиться от реальности. А её инкогнито не думает – он делает. И причины снова ей не известны.
22:09 Кому: Том: Том, я никто. И звать меня никак. Я маленькая, кое-как прозревшая (и то не факт!) девочка. И всё. Мы никогда не встретимся и не посмотрим друг другу в глаза, не назовем по имени. Расскажи, что с тобой происходит. Я же чувствую! Поверь мне… Пожалуйста.
22:10 От кого: Том: зачем? нахрена тебе эт?
22:10: Кому: Том: Я хочу помочь! Выговорись! Давай!
22:10 От кого: Том: пожалеешь
22:10 Кому: Том: Нет. Не молчи.
22:15 От кого: Том: [Отправляет голосовое сообщение]
22:15 От кого: Том: ладнь. Нах войс
22:16 От кого: Том: [Отправляет голосовое сообщение]
22:16 От кого: Том: [аудиосообщение] Кхм… На фига оно тебе, я не пойму никак… Своих проблем, что ли, мало, а?..
22:16 От кого: Том: [аудиосообщение] Бывший кореш пару [часов?] назад сообщил, что наш общий знакомый [сторчался?] … … … Очередной. … … … Блядь…
Ульяна крупно вздрогнула. Всё это время, гипнотизируя взглядом экран с открытой перепиской, она не верила, что всё-таки услышит его голос. Услышала. И звучал этот голос так, будто его обладатель вещал прямиком из-под стылой земли: хриплый, сиплый, неразборчивый, лишенный энергии жизни, угасающий. И – да – пьяный. От прозвучавших слов, от смиренного тона, от всего вместе волосы на голове вставали дыбом. В первую же секунду стало ясно как день: Том там вовсе не на празднике жизни, отнюдь. А скорее всего, один на один с бутылкой чего-то горячительного.
22:17 Кому: Том: Продолжай
Следующие двадцать минут прошли с колотящимся сердцем и в мольбах, чтобы Том не смахнул в корзину следующее голосовое. Он записывал, а она, воткнув в уши наушники, не сводила глаз с экрана.
22:37 От кого: Том: [аудиосообщение] Знаешь, сколько моих знакомых уже там? До хуя... А знаешь, сколько им лет? — послышался звук, похожий на обреченный смешок. — В основном до тридцатки, до сорокета. Этот до тридцати с хреном дотянул… Он сторчался, а кому дело? Да никому. … … … Нашли через неделю, и то, походу, случайно. Бомжевал… — на фоне с глухим стуком упало что-то лёгкое, следом раздалось неразборчивое бормотание. — Пф-ф-ф… Иди сюда. М-да… Я такой же, как он, они все. Мы все – му-у-у-сор. Мусор. [Отбросы ?]. … … … Смешно. Вроде люди, вроде нет… Зачем я тебе всё это рассказываю?.. Потому что ты очень настойчивая, ты открытая, чуткая… Правда, раньше мне казалось, что ещё и тактичная… В общем, ладно, — прерывисто выдохнул он. — И ты наивно считаешь, что это мне поможет. Хэ-э-э… зэ-э-э. … … … Спасибо за заботу, конечно… Не знаю, зачем тебе чужое на себя брать.
Том замолчал, на минуту, наверное, а запись продолжалась. И Ульяне, которая перестала ощущать под собой хоть какую-то опору, казалось, что она слышит, как шевелятся его мысли. Как он решается.
— Наверное, первое воспоминание … … … моё – не мама, не папа, а огромный зал, наполненный детьми. Гигантский… И там много нас… А, да, еще рёв по ночам, вот. Чужой ... … … Где-то совсем рядом… А ты уже плакать разучился… И как пол скрипит... Я не помню своей матери. Однажды мне рассказали, что меня [ночью?] нашли. На автобусной [остановке?]. Завёрнутого в тряпки какие-то, — хриплый, тихий, убитый голос звучал отрешённо, словно речь шла не о брошенном на улице младенце, а о мешке картошки. — Все моё раннее детство в детдоме прошло, с первого года. Хер знает, может, [с первых?] дней. … … … Просто выбросили. Избавились от ненужного, я им [жить?] мешал, — бормотание то и дело переходило в еле слышный, неразборчивый шепот. Ульяна оцепенела, не могла найти в себе сил шевельнуться, взгляд уперся в стенку, а стенка постепенно начала размываться. Слух приходилось напрягать изо всех сил. — На хуй им не сдался. Зачем тогда рожать, вот в чём вопрос. Грех на себя не хотела брать? Ну да... А вот это – не грех? Сломанные жизни – не грех? Я-то выбрался, а другие? … … …Находят вон под мостами трупы до сих пор, — в каждом слове сквозила горечь, каждое слово, прежде чем прозвучать, словно через невидимую преграду прорывалось. — И будут находить. … … … В пять лет я о себе понимал уже всё. А в четыре часто представлял, какая у меня мама, придумывал, как она за мной придёт, из окна высматривал. … … … Думаешь, пришла? — чуть окрепший было голос сломался и треснул. — Угу. Десять раз.
— Ха! Что ты хочешь от меня услышать, а? — боль. Чужая боль просачивалась через наушники прямо в мозг, прямо в сердце, и там оседала. Чужая боль её парализовала. — Хочешь, расскажу тебе, как у нас в [инкубаторе?] [порядки?] наводили? А просто. Кто сильнее, тот и прав. Кто жестче вмажет, тот и прав. Кто зубов больше выбьет, тот и молодец, того боятся и не лезут, тому [???]. Дедовщина цвела … … … Один раз девчонку в окно выкинули. Со второго этажа. Выжила… Воровать заставляли для командиров. … … … Мне был привычнее удар в рожу или под дых, чем поглаживание по голове. О поглаживаниях там никто и не мечтал, — в уши просочилась его тоска, Том вновь надолго замолчал. — Я не знал, что это... Домашним не объяснишь. … … … Ты с пелёнок понимаешь, что никто тебя не защитит, никто не вступится. Что защищаться ты должен сам. И ты защищаешься, блядь. Потому что жить хочешь, — на выдохе заключил он. — А прогибаться – нет. Я, [по крайней мере?], не хотел.
— Воспиталки на всё закрывали глаза, они выгорали там, на такой работе, не справлялись ни с нами, ни с собой. Помню одну особенно озлобленную, была у неё парочка любимчиков, … … … Я… — Том как-то нервно усмехнулся там, что ли, Уля не поняла, его голос сипел. Понимала она одно: её жизнь после этих голосовых больше не будет прежней. Никогда. Боль пропитывала собой всё вокруг, прошивала её насквозь. Она сама стала его болью. — При каждом удобном случае воспиталка эта напоминала нам, что мы [отказники?]. Нравились мы ей очень. … … … Логика знаешь, какая была? Раз отказники, значит ущербные. Потому что нормальные мамашки от нормальных детишек не отказываются. Следи за пальцами, — засмеялся Том обессиленно, и от этого смеха стало жутко. — Варик первый: отказываются шлюхи, наркоманки, бомжихи и пьяницы. А гены-то передаются. «Яблочко от яблоньки», м-м-м? Да-а-а, кла-а-а-асс…. Как тебе такое, Илон Маск? Варик второй: это что-то, значит, в нас не так, мы где-то сломаны. И ведь, сука, блядь, не поспоришь! На выходе все равно уроды. … … … Вот ещё помню, как она нам сказки рассказывала, спать нас укладывая: «Своим мамкам вы оказались не нужны, а нам тут нужны, что ли? Избавиться бы от вас побыстрее, сил нет. Жаль, утопить нельзя, иногда очень хочется. Особенно тебя!». И на меня как зыркнет. «Ты как ящик этот… как его… Пандоры. Не знаешь, что из тебя вылезет», — говорила мне. … … … Я же подкидыш, наверное, поэтому так считала. У неё еще такое родимое пятно на пол-лица было, я её боялся очень…
Раздался протяжный сдавленный стон, будто резко голова у него затрещала. Тому плохо там было – судя по всему, совсем одному. Это сообщение оборвалось, но Улю, зажавшую рукой рот и пытавшуюся таким нехитрым образом придушить в себе рыдания, пока не прибежала перепуганная мама, уже ждало следующее.
«Сама напросилась…»
22:55 От кого: Том: [аудиосообщение] Чувствовали, короче, свою безнаказанность, бардак такой там тогда творился, пиздец. Помню, как на кровати раскачивался, ну, вроде как себя успокаивал, а кровати эти скрипели адски. … … … И тогда они приходили, матрас на пол швыряли и орали: «Тут твое место». Как собаке. ... … Даже собаки такого не заслуживают. … … … До сих пор иногда в кошмарах снится. Моя приёмная мать себя положила на то, чтобы я не чувствовал себя отбросом, который… В общем… Недостойным воспитанного общества. Но её больше нет и иногда снова накрывает. … … … Её не хватает…
Повисла долгая, тяжёлая пауза. Уля ощущала себя в плотной вате, к горлу подкатила тошнота. И приёмную мать он потерял. «Её не хватает». Какая страшная судьба... Воображение рисовало молодого парня, лежащего на кровати в тёмной комнате и глядящего в потолок. А телефон его наверняка валялся где-то рядом в режиме аудиозаписи. Наверное, его потолок кружится… Её – кружился. Её потолок на неё падал.
— Воспиталки у нас вообще были классные. Только попробуй пасть свою [поганую?] разинуть. Заставляли горячий чай пить прямо из ладоней. Сажали голышом на стул посреди столовки, да-а-а… Порки показательные устраивали … … Выгоняли в одних трусах на мороз … … … подумать о поведении. Или в кладовке с крысами на ночь запирали. У нас там крысы знаешь, какие были? М-м-м... Ненавижу. … … … Крыс. … … … Одного пацана однажды в [мешке?] вынесли в лес... Бля-я-я… Ты сама этого захотела. … … … Текучка там была постоянная: сегодня одна, завтра вторая, мы прямо подсознательно понимали, что даже если вдруг добрая, привязываться нельзя – уйдет. Сдастся и уйдет. … … … Я им в глаза старался не смотреть.
— Один раз всё-таки поверил и привязался. Была там одна нянечка, даже имя её помню – Зульфия… … … Хм… Вот она меня почему-то среди всех выделяла. Могла по голове погладить, на руки взять… — мёртвый голос внезапно дал дрожи, послышался протяжный, шумный выдох. И еще один. — Тебе, может, смешно или дико это слышать, ты к такому привычная, а мы ничего этого не знали. Ну и вот… В общем… В общем… Да бля, Элис, какого черта ты это устроила, а?.. — простонал Том. — Она стала говорить, что к себе меня возьмет, [буду жить с ней?]. Мне тогда четыре было, я уши развесил, даже мамой стал её называть, привязался как щенок, ждал её, как мать родную не ждал. Каждому слову верил. Первый и последний раз там «мама» у меня была. В общем, вселила в меня надежду эту… Что... А потом сказала, что … … … не может взять, потому что у самой трое, четвертого ждёт и совсем тесно будет. И уволилась. И не пришла больше. … … … Не вернулась за мной. … … … В общем, вот так. Как-то… … … … Кстати, читать меня она учила. Увидела интерес к книжкам. … … … Читать мне нравилось: можно было спрятаться от реального мира в совсем другом. Светлом. Добром. Что бывает свет и добро, я оттуда узнал.
— Помню, как к комиссиям готовились: драили всем составом весь детдом: полы, стены, окна, двери, [унитазы?]. … … … Потолки, блядь, только не драили – не дотягивались. В ледяной воде. У нас там другой и не было. Еле тёпленькая или лёд. … … … Из всех щелей дуло, холодно было пиздец, особенно зимой. Газетами затыкали. Всегда в тряпье, как [цыганята?] какие-то, а как большие дяди или потенциальные родители приходили, так рожи наши чумазые отмывали, одевали … … … Даже обувь выдавали новую, почти по размеру. Девчонкам косички заплетали такие тугие, аж глаза у них слезились. И смотры устраивали. … … … Они приходили, а мы блестели перед ними начищенными физиономиями, как пятаки. Я это всё не любил. Они там сватали всех. Почти … … … Кроме меня … … … Про меня прямо говорили, что я подкидыш и чёрт знает, какие у меня там гены и болезни. «Вы же понимаете…», — слабо передразнил Том кого-то.
Его голос, еле слышный, вновь стал ровным: в нём снова звучало полное смирение и принятие. Выровнялось дыхание. Этот монотонный монолог Уля слушала с закрытыми глазами, грудную клетку разрывало, слёзы текли ручьем, она не могла их остановить. Кап-кап. Ей казалось, что, должно быть, он истерзан, раз говорит о таких жутких вещах с таким пугающим равнодушием. Лишь иногда из него пробивалось и становилось понятно, что боль жива.
— [Медосмотр?] помню два раза за восемь лет, и то для галочки. На восьмом году я потерял надежду, что меня возьмут. Они уходили, а мы – назад в свои обноски казенные. ... ... ... Выдавали ботинки чуть ли не раз в год, если они у тебя развалилась – твои проблемы, решай, как умеешь. [Клей?], шей, чё хочешь – других нет. … … … Вообще, у нас не принято было эмоции показывать, плакать там, жаловаться или ещё что, это слабостью считалось. Ты не мог быть слабым, нельзя. Ты должен был уметь подавлять эмоции, и мы подавляли. Так хорошо научились подавлять, что я до сих пор не могу себя заставить их показать.
— [Жрать?] хотелось постоянно, — апатично продолжил Том. — В столовке видели только картошку, размазанную по тарелке кашу и хлеб. Поговаривали, что повара и воспиталки продукты домой забирали… Ну… Кушать-то всем хотелось. Я потом на бананы таращился, как на диковинку заморскую. … … … Да и вообще похож был на Маугли в этом «дивном новом мире»... — он там словно бы усмехнулся, но от усмешки этой веяло не иронией, а безысходностью. А затем послышалось шуршание и кошачье мурлыканье. Значит, есть всё-таки душа живая рядом… — Ничего своего не было и быть не могло. Всё – [общак?]. У меня когда появились первые личные вещи, я их прятал, ни с кем не делился, вот так. И до сих пор мне тяжело своё отдавать. … … … Есть одна девушка, для неё не жалко, но это… … … … Одежду по привычке занашивал. Мама моя приёмная покупала новую, а я смотрел и понять не мог: зачем? Ведь на этой даже дырок еще нет, не то что… Это была лично мне купленная одежда, я её так любил, всё расстаться не мог.
— Про нас много что говорят, — Том замолк и тяжело сглотнул. — Мол, у нас гены херовые и мы очень агрессивные. … … … М-м-м. … … … Вы нас боитесь, ждёте от нас неприятностей, приговор заранее выносите. Не хотите увидеть, судите. … … … А нас так жизнь научила: или ты или... От нехуй делать я не нападаю, но если нужно защитить себя или своих… Своих я в обиду не дам. … … …О травмах могу [лекции?] читать. Так что обращайся, если что… Не, нах, пусть не пригодится.
