Текст книги "Соседи (СИ)"

Автор книги: Drugogomira

сообщить о нарушении

Текущая страница: 64 (всего у книги 129 страниц)

Запретная мелодия, она давно с тобой. Услышанная однажды и спрятанная далеко, запертая в сердце, а теперь отпущенная, отныне навсегда с тобой. Руки взлетают и падают, обвивают рёбра, колени чувствуют пол, в тебя словно бес вселился. Или ангел. Кто-то ведёт тебя за собой. Не видишь ничего, ты соткана из ощущений. Ты – там. В вывернувшей наизнанку музыке. Губы беззвучно шевелятся, голова рисует круги, мир кружится, запущенные в волосы пальцы сдавливают виски, бесцеремонно бегут по коже лица, сжимаются в кулаки. Ты кричишь. Безмолвно. Каждым бездумным движением, каждой клеточкой себя, каждым взмахом головы. Кричишь душой, рот кривится. На лице – всё. Всё там. Резко, плавно, стремительно, медленно, ввысь, оземь – музыка окутывает клубами, оплетает и лишает воли, одолела и затягивает в омут, тащит за собой в глубины, которых ты так страшилась. Несёт туда, где всё иначе, один за одним вышвыривая железные аргументы прочь из черепной коробки. Прочь! Музыка становится твоими лёгкими, твоей сутью, тобой. Она – ты. Ты – она. Не существуете врозь.   …Ты так привлекателен. Возносишь выше-выше-выше, чем мне доводилось бывать. Пожалуйста, никогда не уходи.  Что ты со мной делаешь?..   Руки, ноги, плечи, пальцы, грудь, шея, каждый позвонок отдаются этой энергии, каждая капля крови в тебе ею напитана. Веки жмурятся, видит небо, ты этого не хотела. Но не можешь! Больше не можешь создавать в себе и не отдавать, больше не в состоянии яростным движением ластика стирать нарисованное воображением. Твое воображение к тебе немилосердно, оно вынесло тебе приговор. Куда? Куда деть?! Всё это – куда?!   ...Пока ты смотришь, я устрою шоу. Сядь, давай поменяемся местами. Я заставлю тебя потерять самообладание…   Кажется, агония не закончится, останется твоей вечной спутницей. Вот оно, чувство, что ты так долго безуспешно искала: настигло тебя, без предупреждения перемололо душу, как к такому вообще можно оказаться готовой? Никак. Никогда. Не оказаться к нему готовой!   Разве не этого ты хотела?! Вот этого?!     ...Я выжму из тебя все соки, растолчу и подожгу. Не успеешь опомниться – и перестанешь понимать, что происходит. Вот так это и происходит. Теперь ясно?  Хорошо. А сейчас смотри, что будет дальше.   Хочется штурмовать стенку, в бессильном отчаянии падаешь на кровать. Мелодия догорает, языки пламени облизывают и выжигают, разгоняют по венам бурлящую лаву и обдают кипятком живот. «А если бы он предложил, ты бы согласилась?». Чертов Стрижов! Какого хрена он это озвучил?! Ты бы дольше продержалась, дольше.    Сдаешься. Отпускаешь себя. Представляя на себе его руки, понимаешь, что путь назад заказан. Отдаваясь воле фантазии, ощущая растущий жар и влажность, чаще и тяжелее дыша, пропускаешь в голове смазанную мысль о том, как потом смотреть в глаза ему будешь. Никак. Больше не будешь. Пусть не будет следующего дня вдвоем, лишь бы бредни воспаленного воображения обернулись явью. Лишь бы целовать жадно и испить до последней капли. Лишь бы чувствовать его в себе, наполняться. Бёдра сжимаются в попытке унять бушующий пожар, но с каждым мгновением он разгорается сильнее, обращая всё твое существо в пепел. Мышцы ноют. И ноют. И просят!   Горстку остывшей золы – вот что он от тебя оставит.   ...Пожалуйста, никогда не уходи.  Что ты со мной делаешь?..   Если бы ты не была Ульяной Ильиной из соседней квартиры, если бы ты не была малой, всё могло бы сложиться иначе. Ты не стала бы ни лишней секунды это терпеть. Он открыл бы дверь, а ты бы с порога спросила: «Массажистку вызывали?». Нет, ты бы не спросила, ты бы констатировала. Он наверняка усмехнулся бы кривовато и подвинулся в сторону, освобождая проход. Ты бы сказала: «Раздевайтесь. До пояса», и притворно равнодушно смотрела, как он покорно стягивает с себя футболку и укладывается на живот на этом самом массажном столе, который, черт возьми, продал, ухмыляется одним уголком рта и запускает руки под голову.    И тогда…   Ты бы устроилась сверху, прямо на бёдрах. Стол непременно выдержал бы двоих. И, пользуясь тем, что видеть твое лицо он не может, дала бы себе волю. И кусала бы губу, сколько вздумается, рассмотрела бы каждую чёрточку татуировки и пустила ладони гулять по спине и плечам, по лопаткам и позвонкам. Ты бы стала его пытать. Мучительно, долго, с наслаждением. Щекотать кожу волосами, тёплым дыханием, то наклоняясь ближе, то отдаляясь, царапать ногтями и запускать пальцы в волосы. Наблюдать, как вздымаются и опускаются лопатки. Целовать шею, каждый позвонок по очереди сверху вниз, сдвигаться на колени. Ты поквитаешься с ним за всё.   Измучить его. Позволить ему развернуться к тебе лицом и увидеть медовые крапинки в глазах цвета лондонского топаза. Или под ворохом густых ресниц не увидеть. Запустить ладонь под пояс, расстегнуть пуговицу на брюках карго цвета хаки. Всё почувствовать.   В кого он тебя превратил? Тебя, заливающуюся краской от простых слов, не способную говорить об этом вслух – даже с Юлькой. Густо краснеющую при мыслях, что существуют позы поинтереснее миссионерской. А теперь раздувающую собственную агонию фантазиями о том, как могла бы выцеловывать каждый сантиметр его кожи и кусать нижнюю губу, а потом верхнюю; прерывисто дышать, вжимаясь в него бёдрами. Сводящую саму себя с ума грёзами о том, как позволила бы его рукам блуждать по твоему телу и избавлять тебя от одежды. Как безотчётно подставляла бы шею и истерзанную грудь навстречу…   Голова кружится от набравшего красок фильма… Отяжелевшее тело прибило к постели, в каждой клетке тебя бьётся пульс, кровь шумит в ушах, и губы давно пересохли.   Горит.   Ты бы дала ему взять всё, что ему нужно, дала бы больше, чем можешь дать, позволила бы скручивать себе пальцы и кисти. Ты бы взяла всё, забрала его вкус. Обхватила бы руками, ногами, собой, сжала бёдра в тугое кольцо. Смотрела бы в глаза. В глаза!    Задыхаешься.    Дверь за тобой хлопнет и больше не откроется.    Ты конченая. Конченая…              Не будь ты Ульяной Ильиной из соседней квартиры, не будь ты его малой, всё так бы и было. Ты клянешься себе, что понимаешь каждую, каждую вошедшую в его дверь. Каждую, разбившую тарелку на его кухне, каждый крик: «Ты нормальный?!». Потому что это – невозможно! С ним невозможно оставаться равнодушной. Не в обёртке дело, не в мотоцикле, не в гитаре. А в нём самом. В магнетизме и готовности оттолкнуть далеко, в пронзительном взгляде и маске беспечности. В огне и холоде, которые он источает, заставляя все живое вокруг себя рождаться и умирать. В исходящей от него энергии, в стремлении жить и закрыться от всех на семь замков. В желании вскрыть все семь и увидеть, что внутри. Они все падают его жертвами, согласные на что угодно, лишь бы на час или два оказаться ближе. А потом тлеть в языках синего пламени – отверженными. Ты не стала исключением, такая же поверженная. Ты не станешь исключением.     Или не было бы никакого стола. Позвонила бы в дверь и снесла с порога… И плевать.   «Не плевать… … … … … ... … Твою мать…  … … … … … … Что ты со мной делаешь?..»   «Это что? Звонок? Опять ключи забыла?..»   С протяжным беспомощным стоном скатываешься с кровати, кидаешь мимолётный взгляд в зеркало – из него на тебя смотрит растрёпанное создание с болезненным блеском в глазах и пылающим румянцем – и ползешь открывать. Скажешь ей, что заболела, и не соврешь. Музыка всё еще отдаётся в ушах, звучит в голове, всё еще мучает тебя и пытает. Картинки до сих пор сменяются перед глазами, внутри всё еще ноет, полыхает, а в пустом мозгу пелена. Добро пожаловать в реальность. Ты снова здесь, и хочется тебе одного – умереть. На разговоры с матерью тебя не хватит. Пожалуйста…    Открываешь.   — Малая, ты зачем добром разбрасываешься?    «Что ты делаешь?..»   На пороге Егор, в его руках твои наушники, которые ты, сбегая от себя, в себя, оставила на лавке. На пороге Егор, и ты падаешь, падаешь, падаешь в омут цвета топаза в медовую крапинку, растворяешься в одуряющем запахе. Он что-то еще говорит, невесомая, тонкая усмешка сходит с губ, летучий взгляд сменяется долгим, пристальным. Но слышишь ты плохо. А видишь и того хуже, только глаза напротив. Время как тягучий сироп, измывается над тобой, горло сухое, пол плывет. Оказывается, ты тоже что-то говоришь. Шепчешь, сипишь. Кажется:   — Зайдешь?       «Твои мысли пахнут совсем не так, как слова. И это слышно». Комментарий к XXI. Мысли и слова Кхм… 😳🫣😅 Неизбежное неизбежно… Маленький анонс: я написала легкую зарисовку к этой главе и планирую выложить ее бонусом в ТГ-канале (https://t.me/drugogomira_public) вечером 24-ого января ☺️ Как видите, вся 21-я повествуется от лица Ульяны, сегодня Егор остался в тени. По большому счету, осталась в тени и история про то, как у Ильиных водонагреватель появился. В основной сюжет она не попадет, в виде драббла оформлена не будет, по крайней мере, пока (кстати, может быть вы действительно хотели бы видеть зарисовки по ним здесь, на фикбуке? Я пока не понимаю, имеет ли это смысл). Тем не менее, всё уже есть ❤️‍🔥 От фокала Егора. Кому интересно – добро пожаловать :) UPD 24.01.2023 Вот и зарисовка: https://t.me/drugogomira_public/195 Обложка к главе и ваши комментарии: https://t.me/drugogomira_public/193 Музыка главы: You Look So Fine – Garbage https://music.youtube.com/watch?v=M8G77bR20tI&feature=share Bloodshot – Lexy Panterra https://music.youtube.com/watch?v=KPBKa8s3ZS0&feature=share Визуал: «Егорушка» https://t.me/drugogomira_public/199 «Упакованная в изящные сказочные метафоры жизнь» https://t.me/drugogomira_public/200 Память – это много. Очень много: https://t.me/drugogomira_public/203 «Наш…» https://t.me/drugogomira_public/204 «Парень всегда мне нравился. Выбрала правильно»: https://t.me/drugogomira_public/205 «Что ты со мной делаешь?..» https://t.me/drugogomira_public/208 ========== XXII. Выиграл ========== Комментарий к XXII. Выиграл Ну, понеслась… 🖤🤍 Пятница, а это значит, что в огромных окнах школы снова шоу. Никто так и не потрудился наклеить на стёкла пленку, чтобы по вечерам «школьницы» невольно не провоцировали своими откровенными танцами прохожих и всякую шушеру. А стало быть, смотри, кто хочешь. Что ж, в народе, конечно, говорят, что смотреть не возбраняется. Может быть. Хотя в данном конкретном случае он предпочел бы, чтобы не только возбранялось, но и каралось жесткими санкциями.   Но что уж… Раз так… Раз можно… То… Егор и смотрел. Сидя на детской площадке в гордом одиночестве. С тех пор, как он повадился приезжать сюда минут за десять-пятнадцать до окончания занятия, в местном дворе стало спокойнее: зрители рассосались. Достаточно было бросить на жаждущих хлеба и зрелищ несколько многообещающих взглядов, пару раз наглядно продемонстрировать им, кого конкретно он тут забыл, ненароком достать из кармана брюк перочинный ножик – и всё, у глазеющих желание пообщаться поплотнее отваливалось напрочь. Что с ней, что с ним. Кстати, тех охламонов малолетних он так ни разу больше здесь и не видел. Молодцы, взвесили риски, поверили на слово. И правильно, тогда он не шутил, отнюдь: на такие темы он редко шутит. Вообще не шутит, если уж совсем начистоту.   Егор не назовет день, когда стал появляться тут пораньше. Недели три, наверное, как – после истории на мосту. А сегодня притащился аж за полчаса. Просто так – посидеть в тишине на лавке, покурить и посмотреть в эти окна. Она там такое вытворяла! Сердце заходилось от беспокойства и уважения к её смелости одновременно. По ощущениям, самое страшное – это когда опасные сами по себе элементы выполняются в динамике, самое стрёмное – это трюки вниз головой в процессе верчения. Остальные ученицы предпочитали статичное положение пилона, и на их фоне Ульяна выглядела ведьмой на метле. А вот эти постоянные висы, оттяжки на руках, смена ног, кажется, в полете… Только и оставалось надеяться, что под ней там маты. Потому что в его голове в такие моменты – только маты. Но раз от раза выбегала соседка целой и довольной, а значит, разумным было бы уже перестать волноваться и начинать расслабляться.   Но нет. Он лишь больше и больше напрягался. И не только потому, что каждый раз её выкрутасы выглядели ещё немного сложнее и опаснее. Он в принципе всё больше и больше напрягался. А последние недели – особенно: нутро задергалось, как стрелка вольтметра при скачках в электросети. Чертовщина какая-то, от которой не по себе.   Вот что он тут делает через полчаса от начала занятия, за полчаса до его окончания? Хорошенький вопрос без конкретного ответа. Сидит. Курит. Смотрит. Стоит прикрыть веки, перед внутренним взором встает дымный, тлеющий взгляд, которым его встретили в понедельник. Румянец на щеках, лихорадочный блеск в глазах, который не смогли скрыть длинные ресницы, растрёпанность, бледные, пересохшие губы. В моменте Егор решил, что за те жалкие двадцать-тридцать минут, что прошли между её внезапным уходом и его появлением с наушниками, она успела заболеть и слечь пластом. На секунды ему привиделось… Что-то в этих глазах ему привиделось. Пригрезилось.   Конечно, пригрезилось: неважное самочувствие она и сама подтвердила. Но развидеть уже не удается.   От предложения зайти на чай влёт отбрехался, в смятении ляпнув, что нужно ещё по делам отъехать. Никуда ему, конечно, не нужно было, развернулся и пошел на общий балкон курить. Просто… Без «просто». Оторопь взяла и больше не отпускает. И пухлые щечки не мерещатся. И это странное напряжение внутри донимает. Оно другого цвета, другой интонации, другой ноты, другой температуры, вкуса. Оно другого сорта. Оно неясное, незнакомое, тянущее и тем раздражает. Замер, застыл, впал в ступор, а больше всего бесит голова. Она вдруг решила, что хозяину в этой жизни не обязательно думать о чем-то ещё, и гоняет туда-сюда одно и то же. Сбивает с толку! Его черепная коробка годами и годами не загружалась мыслями о людях: зачем тратить время, внимание и умственные силы на тех, кто не играет в жизни никакой роли? А тут мозг вдруг решил с ума своего хозяина свести, видимо. Там поселились, освоились, бросили на пороге тапочки, а в стакане оставили собственную зубную щетку. И пижаму на полку убрали.   Это напряжение – с тёмными примесями, которые не идентифицировать. Столько всего намешано в каше противоречивых, далеких от адекватности эмоций.   Какая-то неведомая херня.    Стоит прикрыть глаза – перед внутренним взором встает другой образ, от картинки не избавиться, как ни пытайся, пижамка с мишками ситуацию не спасает, он не понимает… Стоит открыть глаза – и малая на своем пилоне танцует. И это красиво. И изгибы тела… И он не понимает. Стоит прикрыть глаза, и…    Хоть ты тресни, вместо мишек Егор видит мотокомбез! Какого хрена он выбрал мотокомбез?!   Не. Понимает.    Окончательно и бесповоротно признать следует одно: какая же она малая? Он уже не так давно задавался этим вопросом и в целом пришел к определенным очевидным выводам, но на дальнейшие размышления его не хватило, потому что залитый спиртом мозг наотрез отказался поработать еще немного. Она… Не малая, однако он упорно продолжает так её называть. Возможно, потому, что успел учуять слабый запах пороха, этот запах интуитивно ему не нравится, и, обращаясь к детскому прозвищу, он пытается напомнить себе самому о непреложных ролях.    Не малая. Но ответа на вопрос «Так и кто?» как не было, так и нет. Привычное восприятие рассыпалось по кирпичикам, а новое не спешит рождаться, погружая в состояние глубокого затяжного замешательства. А усугубляет положение однажды озарившее осознание: это не девочка-лучинка. Не костерок, у которого приятно греться. Это бушующее пламя. Лично его.   И прямо сейчас это пламя полыхает в окнах второго этажа, затмевая собой искусственный свет. От зрелища невозможно отвести взгляд. В приоткрытые створки доносится звучащая в зале музыка, и он отчетливо видит танец в фигурах, полете рук, ног и взмахах головы. И волей-неволей заглядывается, про себя отмечая красоту, эстетику, экспрессию и чувственность. Зависает. Он пришел сюда пораньше, чтобы позависать. Погадать, о чем она там думает в такие моменты. Вот так приглядеться, и заподозришь, что тут скорее не «о чем», а «о ком»: эти движения все – это же немой разговор, который она с кем-то ведёт. И с кем?.. Что-то давненько ничего про «товарища» её не слышно. Затаилась, бережет в себе. Ну… да, не удивительно: он и сам никогда личным не делится. Они же с ней похожи, он ясно помнит момент ослепляющего прозрения.   И ведь напрямую-то не спросишь, как там «товарищ» поживает. В чужую душу ломиться, положа руку на сердце, хреновая идея. По крайней мере, у него самого вероломные попытки вторгнуться в личное пространство всегда вызывали лишь одно желание: понавешать новых замков и огромных красных табличек с надписью: «Не влезай – убьет!». И гнать, гнать взашей поганой метлой. За порог.    А он за её порог не хочет.