сообщить о нарушении
Текущая страница: 106 (всего у книги 129 страниц)
— Слушай… — вкрадчиво начала Аня, — ты злишься и имеешь на это полное право, но я же тебя слышу, голос твой, эмоции… Ты что, не хочешь использовать шанс и выяснить реальную причину?
Внутри все клокотало. Не хочет!
— Нет! — отрезала Уля, теряя остатки самообладания. Она готова была бросить трубку, но что-то держало. Воспитание, наверное.
— Почему?
Да что Аня заладила, как попугай? «Почему» да «почему»!
— Потому! За тринадцать лет он не потрудился объяснить мне, почему оборвалась наша детская дружба! — Ульяна сама не поняла, зачем сорвалась на крик. Но остановить себя уже не могла. — А мы одну стенку всё это время делили, виделись постоянно! Думаешь, что-то изменится? Что он передумает? Что я услышу что-то, кроме «Лучше сейчас»? Думаешь, признается, в чём всё-таки дело? Выложит как на духу, что у него стряслось? Он всё решил! Один! Без меня, понимаешь? Он считает нас ошибкой! Так какой смысл мне туда идти? Постоять, посмотреть на него из толпы, вконец свихнуться и прыгнуть в Москву-реку?
— Ты этого не сделаешь, — последовал хладнокровный ответ. — Начало в восемь. Лучше пораньше приходи.
— Ань, ты издеваешься? Зачем ты мне всё это говоришь? — обессиленно выдохнула Уля. Судя по всему, по ходу разговора его подружка всё-таки определилась. По крайней мере, для себя.
— Информация к размышлению. Всё, мне пора. Напиши, поедешь или нет. Пока.
В трубке раздались гудки, а Ульяна невидящим взглядом уставилась в одну точку, чувствуя, что поймана в капкан. Металлические челюсти сомкнулись, казалось, прямо на горле, пробивая трахею, перекрывая подачу воздуха и обещая неизбежную смерть в ближайшее время. Потолок угрожал вот-вот обрушиться на голову, Коржик на своем кошачьем орал благим матом, кто-то звонил в дверь уже минуту, и Уля, неимоверным усилием заставив себя сползти с дивана, поползла в прихожую.
На пороге стоял Миша. При виде вполне себе живой соседки с откровенным облегчением выдохнул, смерил её оценивающим взглядом сверху донизу, пришел к неутешительным, судя по выражению лица, выводам и повторил предложение зайти на разговор. Уля покачала головой, показывая, что сейчас вести душещипательные беседы не настроена. Никак не могла она к Мише этому привыкнуть, не могла простить за то, что теперь он живет в соседней квартире, пусть и понимала, что ни в чем человек не виноват. А всё равно. Не должно его там быть, другой должен открывать и закрывать эту дверь, курить на балконе и звонить в её звонок.
— Ну, не хочешь, как хочешь, в друзья не набиваюсь. В чём дело-то хоть? — пристально разглядывая Ульяну, поинтересовался сосед.
— Нашли Егора, — бесцветно ответила Уля.
— Надеюсь, живого? — замогильным голосом уточнил он и, встретившись с её уничтожающим взглядом, поспешил пояснить: — Просто у тебя вид такой, будто…
— Да, всё в порядке, — поспешила перебить Ульяна, понимая, что не желает слышать продолжение очевидной мысли.
Миша продолжал в сомнении разглядывать её с головы до ног и обратно, и под этим сканирующим и до кучи лишённым всякого доверия взглядом Уля чувствовала себя крайне неуютно.
— Слушай, — нарушив наступившую тишину, заговорил он, — не моё это дело, конечно, я без понятия, что там у вас за отношения были и почему так вышло, но мне кажется, лучше тебе знать, чем не знать. Когда я с ним обсуждал съем этой квартиры за пару дней до того, как сюда въехал, он сказал, что не раньше, чем через месяц.
— Да, ты говорил, я помню, — отозвалась Ульяна апатично. Это Мишино откровение за минувшее время она успела прокрутить в голове тысяч пять раз, и теперь оно не вызывало в душе никакого отклика.
— Он ещё сказал, что не от него зависит, — игнорируя отсутствие интереса, продолжил Миша.
— Да? — вяло откликнулась Уля. — И от кого же?
Мысли бродили где-то далеко, опять вокруг Егора. Где он сейчас? Чем занят? Как себя чувствует? Вспоминает ли о ней хоть изредка? А о них вспоминает?
Миша повёл плечами, поджал губы и неуверенно покачал головой:
— Я тоже спросил, от кого. Он сказал, от близкого человека, но в подробности не вдавался. Вот я и думаю: ты случайно не она? Извини за бестактность. Просто я у него на телефоне твою фотку краем глаза видел. На заставке. Когда мы курили, и он его достал, чтобы на сообщение ответить. На фоне горы какой-то ты там.
«На заставке… Да почему?!»
Внутри вновь что-то дёрнулось, рвануло и закровило фонтаном, будто не прошло месяца. На заставке у Егора раньше стояла фотография пустой, окутанной дымом и светом софитов сцены. Парой фраз Миша уничтожил все её усилия, все пусть смешные, но достижения. Перед глазами вновь поплыли картинки из прошлого: как они с Егором вдвоём идут по этому коридору переодевать её в мотокомбез, и она прячется за его спиной. Как лезет в карман его куртки за ключами от квартиры. Как он обещает поднять ей настроение, а она ещё не знает, что ждёт дальше. Как целует в лоб. Каждый квадратный сантиметр пространства напоминал о том, что когда-то на нём происходило. Да что там! Она видела Егора прямо сейчас, за Мишиной спиной. Прислонившись плечом к косяку общей двери и вертя между пальцами ключ зажигания, скривив губы в надломленной улыбке, он за ними наблюдал. Вчера она видела, как он в ночи курил на своём балконе, позавчера видела из окна лохматый затылок, острые шейные позвонки и крылья лопаток: он сидел на старой лавке, что спряталась за сиренью, и подбирал аккорды. Три дня назад видела на лестничной клетке с набитым фототехникой рюкзаком. Четыре – с тросами в зубах и нагревателем в руках. В собственной ванной. Пять – …
Миражи…
Ледяные пальцы снова оплели шею, вызывая очередной приступ удушья, а застрявший в горле ком мешал дышать. Уля перевела взгляд на Мишино лицо, но тут же опустила голову, понимая, что в глазах собирается вода.
Невыносимо.
— Зачем ты мне это говоришь? — прошептала она.
— Ну… — Миша звучал смущенно и озадаченно. — Хочу, чтобы ты знала, что он серьёзно был настроен.
— Зачем ты мне это говоришь? — вскидывая подбородок, сипло повторила свой вопрос Ульяна.
Окончательно растерявшись, Миша уставился на неё.
— Не знаю. Чтобы ты понимала, что там не было злого умысла, — пробормотал он спустя, наверное, полминуты тягостной тишины. — Ну, скорее всего. Так мне кажется. Я тут кое с кем из соседей успел познакомиться, о нём все в основном приятно отзываются, удивляются, даже расстраиваются, узнав, что… Короче, ладно, — вновь замолчав, Миша нервно застучал пальцами по стенке. — Чувствую себя перед тобой виноватым, хотя не виноват.
Уля смотрела на него, не ощущая себя. Голова трещала, внутри продолжал бушевать умерщвляющий всё живое торнадо: за какой-то час она трижды шмякнулась оземь с неимоверной высоты, трижды разбилась и трижды вынуждена была собирать себя по кусочкам. И, кажется, сегодня у неё впереди четвёртое падение, четвёртая смерть и четвёртая попытка воскреснуть из пепла. Эта точно кончится провалом.
— Прости, — вытолкнула из себя Ульяна. — Ты тут абсолютно ни при чём. Ты не виноват.
— Я тут ему уже третий день намеренно задерживаю оплату. Всё жду, когда сам наберёт и номер спалит, но он пока не объявляется. Увы.
— Спасибо за беспокойство, Миш, — прохрипела она, кое-как беря себя в руки. — Я в порядке и в порядке буду.
«Наверное…»
— Ну ладно. Приходи к нам, если что. Отвлечём.
— Угу. Спасибо.
...
Она пытается! Второй месяц пытается понять и принять его решение. Пытается не возвращаться мыслями, больше не плакать и не обижаться. Почувствовать благодарность за присутствие в своей жизни, за тёплые мгновения вдвоём, за гитару и навыки вождения, разговоры и молчаливую поддержку, за смыслы, руки, губы и полёт. Пытается сказать «спасибо» и отпустить идти выбранным путём. Просто жить дальше.
И не может.
Не получается не думать о причинах. Не выходит забыть. Память к ней немилосердна и то и дело возвращает в минувшее лето: согретое его присутствием, полное открытий, перевернувшее мир вверх тормашками и очень счастливое, несмотря на всю боль, что с собой принесло. Не может она избавиться от воспоминаний, они продолжают ранить. День сменяет день, время ползет себе тихой сапой, березы и клёны потеряли последние листья, а каштан облетел уже давно. Но выносить реальность всё так же невозможно, и она выбрала сходить с ума. Их четыре дня ей снятся, его «Не отпущу» звучит на ночь вместо «Засыпай...». Его касания чувствуются до сих пор: ощущая себя в кольце рук, она проваливается в беспокойный сон. Иначе уснуть не получается. Стоит закрыть глаза, слышит мерное дыхание и мягкий голос, видит его прямо перед собой. Он смотрит по-всякому, но чаще с безобидной усмешкой в пронзительном взгляде. А иногда так, что она начинает гореть и плавиться. Пальцы помнят волосы, брови, лицо, горбинку на носу, скулы, губы, подбородок, щетину, рельеф мышц, шрам на ключице. Наощупь помнят его всего. Тело помнит его тепло. Голова разложила по коробочкам его смех, все до одного выражения лица и оттенки речи. Иногда в мамино отсутствие она курит на балконе – не потому, что нравится, а потому что клубы дыма и запах дарят мнимое успокоение, обманывая наивный мозг и принося ощущение, что он по-прежнему где-то здесь.
Она летит в пропасть. А окружающие помогают.
Не получается испытывать благодарность. Не выходит оправдать и простить. Что бы он, словами Ани, в голову свою ни втемяшил, какими бы ни были его аргументы, его видение их отношений, каковы бы ни были причины... Он не дал ей возможности, права голоса, решил всё один. И оставил. Понимание, что не её одну, а всех, кто так или иначе был ему близок, утешением служит слабым, а если совсем уж честно, то никаким. Ну почему? Она тринадцать лет впотьмах пыталась нащупать объяснения. Искала ответ, которого нет. Глухое молчание – не ответ. «Это ошибка» – не ответ. «Тебе нельзя со мной связываться, я умею лишь гробить», — тоже, лишь тусклый намёк на то, в каком направлении отпустить бродить свои мысли. А деталями он вновь предпочёл её не нагружать. Зачем? И так сойдёт. Она сдалась и больше не пытается дотянуться до правды.
Но колотит всё так же, рикошетит от всех стенок, по-прежнему нестерпимо больно и порой хочется всё прекратить. Не может она разлюбить по чьей-то или собственной прихоти, по щелчку пальцев, и сердце продолжает денно и нощно ныть. Осознание, что у них мог быть этот шанс, но он похоронен, потому что в момент, когда у него случилось что-то страшное, её не оказалось рядом, продолжает пилить душу и кости ржавой пилой. А понимание, что через свою агонию он предпочел проходить в одиночку, добивает. Не поверил и не доверился. Захлопнулся.
Могли ли у них быть хоть какие-то шансы, если он – вот такой? «Такой». И ответ, проступая на поверхность, отдает в грудине чудовищной резью. Невозможно вдохнуть.
Ну почему? Не хочет она принимать очевидное. Ведь они говорят, что он строил планы на жизнь вдвоём. Аня говорит, что изменения заметили все, считает, что на тот шаг его толкнуло нечто совершенно ужасное, а сегодняшним разговором подтверждает, что дела у него хреново до сих пор. Миша говорит о фото на заставке. Баб Нюра… Ей Уля звонила несколько раз справиться о здоровье, о Егоре не спрашивала, но та сама раз от раза считала долгом доложить, что пока он не объявлялся. Поведала как-то, что к ней в последнее время повадились курьеры с продуктами, что дважды звонили из клиники, чтобы сообщить, что у неё новые предоплаченные записи к врачам. Что достала из почтового ящика письмо. Там буквально пара строк: мол, всё в порядке, пришлось переехать, скоро навестит. Но то лишь буквы, а сам он как в воду канул. Баб Нюра принимает к сердцу близко, и это хорошо слышно в дрожащем, готовым сорваться в слёзы голосе.
Так глупо хранить в сердце крупицу надежды, плутая впотьмах в поисках правды. Так наивно продолжать верить в призрачный шанс. И какой же мазохизм – добровольно продолжать мучительную пытку над собой.
Она просто хочет его видеть. Растеряла всю свою гордость и не заметила.
***
Протискиваясь к гримёрке сквозь уплотняющуюся гомонящую толпу, Егор по старой привычке цеплялся взглядом за мелькающие перед глазами лица и не находил среди них тех, кого привык видеть на фестивалях и выступлениях своей бывшей группы. Возможно, выйти на перекур в четвёртый раз за час идеей было дурацкой, однако же в компании чужих людей, на время вынужденно ставших ему коллегами, он чувствовал себя чертовски неуютно. Пепельно-серый день, ничем не отличавшийся от бессчётного количества оставленных позади, обещал и закончиться так же невнятно. А то и вовсе паршиво. Как ещё он может кончиться, если за несколько минут до выхода внутри не наблюдалось ни малейшего движения? Ни желания взорвать зал к чертям, учинив на сцене натуральный разъёб, ни пьянящего чувства триумфа, ни фанфар, ни торжества, ни даже хотя бы простого предвкушения грядущего момента – ни-че-го. В его клетках поселилась и обжилась прозрачная пустота. Расползшись по телу метастазами, лишила способности отзываться на внешние раздражители. Да и вокруг тоже всё по-прежнему, пусть декорации сменились: скорбную тишину холодной квартиры он поменял на репбазу, где минувшие двенадцать суток дневал и ночевал, а теперь вот... Теперь вот на это. Пока не помогало: он до сих пор загривком ощущал направленные на себя тонкие недружелюбные вибрации окружающего мира. Тут уж что хата, что база, что клуб – всё одно.
«Мамихлапинатапайю» в «Тоннах» выступать не доводилось. И, честное слово, находись Егор в ресурсе, прежде чем сунуться на данную площадку с инструментом, нарыл бы всю доступную информацию о её плюсах и недостатках, акустике маленького зала, техническом оснащении и прочей лабудени – в общем, обо всём том, что неплохо бы понимать любому уважающему свой труд музыканту. До каждого причастного и мимо проходящего докопался бы. Но Егор давно себя потерял. А потому ничуть не удивился, обнаружив внутри глубокое равнодушие к тому, в каких условиях предстоит отыграть полуторачасовой концерт. Саундчек прошёл фактически без накладок, звуковик попался более или менее адекватный – и на том спасибо. За неполные две недели без сна и еды умудрился кое-как выучить программу и сыграться с давшими ему приют – и молодец. Договорились с группой, что в случае чего будет импровизировать, ребята выразили готовность подстроиться, фронтмен отнёсся с пониманием – и хорошо. Теперь всё-таки не налажать бы в процессе – и бинго. Можно с чистой совестью забыться до завтра. А там на новый круг, зубрить чужие песни до вскрывшихся мозолей. До тех пор, пока музыка не обернётся надсадным воем. День за днём, ночь за ночью. Он спасал их, они – его, вот тебе и весь смысл. Галимый и смешной, он всё же появился.
Пока с поставленной себе задачей не сдохнуть тупо Кому-то назло Егор с грехом пополам справлялся.
— Эй, Рыжий!
«Блядь! Какого хера?!»
С трудом заставив атрофировавшиеся лицевые мышцы сложиться в должную отображать удивление гримасу, Егор нехотя повернулся на звук голоса, который узнает из тысячи.
— Ты чего тут забыл?
М-м-м… Да… Выражение рожи, может, и получилось более или менее «живым», но кого он пытался обмануть? И зачем? Тон, которым был задан вопрос, радушием не отличался. Впрочем, пусть уж хоть какой тон, любые щи, лишь бы не смахивать сейчас на зомби, которым себя ощущал.
— Девочку свою выгуливаю. В бар отошла, вон там, — для убедительности кивнув в сторону собравшейся у стойки толпы, пояснил Стрижов. От блеска увесистой горсти цепей на массивной шее у Егора зарябило в глазах. Кислотно-зеленая джинсовка на розовую футболку усиливала произведенный эффект. — Чё, как дела?
«Как сажа бела»
Уронив подбородок на грудь, Егор исподлобья уставился на Вадима. Вопрос в голове продолжал вертеться всё тот же: «Какого хера?». Стриж вел себя как ни в чём не бывало, будто это не ему профиль поправили каких-то пару месяцев назад, будто не слали они друг друга нахуй с концами после сольника. И это, прямо сказать, напрягало. Или Вадик перед концертом укурился, в чём уже был как-то замечен, или, ударившись черепушкой об асфальт, схлопотал ретроградную амнезию. Или что-то замышляет, что вероятнее.
— Слышал, тебя чуть не уебали? Это не я, если что, — не дождавшись от Егора не то что вразумительного, а вообще никакого ответа, беззлобно уведомил его Вадик.
— Я в курсе, — проворчал Егор сквозь зубы, продолжая сверлить своего недруга красноречивым взглядом, призванным доходчиво объяснить, что видеть не рад, к общению не расположен, прежние отношения восстанавливать не намерен, и вообще – не катился бы ты, «бро», полем-лесом? Восвояси, если на литературном.
