сообщить о нарушении
Текущая страница: 117 (всего у книги 129 страниц)
— Он… Ань… — в глотке вновь замкнуло, язык снова прилип к нёбу, а губы склеились – не разлепить. Уля беспомощно уставилась на замершую с карандашами в руках Юльку.
— Что?.. — нетерпеливо спросила Аня и, не дождавшись ответа, продолжила: — А, ладно, давай я сначала. Короче, Юрка сказал, что ближе к концу концерта Егора вывели из строя, увидел кого-то. — «Из строя?». —Думаю, тебя как раз, — «Господи…» — Сказал, что пришлось акустику в руки брать и а капелла исполнять, чтобы дать ему возможность… Ну… Разобраться. Вынесся куда-то, — «Куда?..» — Вернулся сам не свой, кое-как отыграл до конца, на бис не пошли уже, — Анька тараторила без умолку, как заведённая, а Ульяна чувствовала, как вновь камнем идёт ко дну. — Наорали друг на друга в гримёрке. По Юркиным словам, там до стабильности, как до луны, — «Боже…» — Егор, типа, кричал, что с задачей не справляется, пусть ищут того, кто справится. А Юрка ему в ответ, что, блин, братан, заканчивай давай. Ты меньше чем за две недели выучил всю программу, с кем не бывает, все мы люди, никто не робот, успокойся. Будет новый день, всё будет нормально. Такие дела, представляешь? Ни к чему они там, в общем, не пришли, а сегодня… — повисла внезапная долгая пауза. Возможно, Ане понадобилось перевести дух, а может, опять взвешивала собственные «за» и «против». Только Ульяне в своей вновь разгоревшейся агонии было уже всё равно. В разлетевшейся на осколки голове билась единственная мысль: Аня не знает. Она не знает... — В общем, Юрка дал мне его номер, я ему кое-что утром отправила, потом решила набрать, но он меня игнорирует. Весь день, сволочь! — «Аня!» — Ни на сообщение не ответил, хотя точно прочёл, я же вижу! Ни на звонки, — «Аня!!!» — Вам удалось поговорить? Рассказывай давай!
— Ань…
— У тебя такой голос, будто я номером ошиблась и на тот свет попала… — озадаченно протянула Аня. — Не пугай меня. Что?
— Юль, я не могу, — просипела Ульяна, протягивая подруге телефон. — Это Аня. Вокалистка их. Скажи ты ей… Пожалуйста.
Юля в сомнении покосилась на трубку, но всё-таки взяла её в руки, и освободившиеся ладони неосознанно потянулись к лицу, защищая от мира.
— Аня, привет, это Юля. Улина подруга, — раздался Юлькин неуверенный голос. — Мы виделись пару раз. Ей тяжело говорить, она меня попросила. Короче, — послышался звук тихо закрывающейся двери: кажется, Юля решила Улю пощадить и выйти из комнаты. — Сегодня у нас здесь случилось ДТП… С жертвами...
Уши перестали различать слова: они слились и превратились в тихий монотонный гул, доносящийся откуда-то с кухни. Анин звонок выдернул из состояния мнимого равновесия, всколыхнул совсем свежие воспоминания, и теперь Ульяна, застыв изваянием в облаке голубиных крыльев, вновь безотчетно фиксировала на сетчатку сменяющиеся кадры. Резкое движение мотоцикла, его внезапную остановку посреди перекрёстка. Ноздри снова вдыхали запах выхлопных газов, а уши слышали скрежет шин, металла… И по новой: голуби, мотоцикл, визг тормозов, газ, скрежет… И по новой. Крылья… Егор… По новой. По кругу. Мама… Егор. Крылья. Асфальт. Егор. Металл…
Задыхалась. Сколько еще раз сегодня, завтра и за жизнь ей предстоит всё это «увидеть»?
Вернулась Юля лишь спустя минут десять, с лицом мрачнее чёрной тучи.
— Всё, что могла, рассказала, — сообщила она, кое-как справившись с мимикой. — Отправила ей в чат ссылки на посты из наших каналов. Извини, что влезла в твои переписки, но она требовала всей доступной информации. Вообще всей. Сначала впала в транс, потом в истерику. Кричала, что ей нужен номер машины того мудака. Фиг знает зачем. Пришлось пообещать прислать фото с места. Пыталась успокоить как-то, всё, что от тебя знаю, тоже рассказала, но, похоже, ей там серьезно поплохело… — выдохнула Юлька. Кажется, слова у неё находились с трудом. — Я, конечно, всё понимаю, но… У них с Черновым что за отношения вообще?
— Любит его до сих пор по-тихому, наверное, — глухо отозвалась Ульяна, сквозь наплывающий туман осознавая, что, скорее всего, так оно и есть. Говорят же, что некоторые умудряются по-настоящему любить сразу нескольких. Может, Аня как раз из таких уникальных людей. Слишком неравнодушна она к происходящему в жизни человека, её оставившего. — Но отпустила. Она вообще замужем, вроде как счастлива. И ему желает только хорошего. Не претендует…
— А он?.. — замерев над чемоданом со свернутой в рулон толстовкой, пробормотала Юлька себе под нос.
— Что?..
— Ну… — Юля смутилась. — Она его любит. Допустим. А он?..
Судя по напрягшимся плечам, подруге вся эта ситуация казалась стоящей внимания как минимум. А Ульяне – нет. Ни о чём, кроме его состояния, не думалось. Вообще.
— Из того, что видела я, он – ничего. Что-то вроде френдзоны. «Музыка нас связала»{?}[цитата из песни группы "Мираж"], — констатировала Ульяна апатично. — Работа. Егор ей доверяет. Вообще Аня классная, болела за нас.
Вспомнилось, как Анька обманным путем заманила её аж на репетиционную базу – как выяснилось, для того, чтобы помирить их после грызни на пляже. Вспомнилось, как, сидя на лавочке в парке и высаживая сигареты одну за одной, час расстреливала историями о своем гитаристе. Как на их сольнике привлекла внимание всего зала, но в первую очередь его внимание к Улиному запоздалому приезду. Как вполне искренне радовалась, когда они вместе явились на саундчек. Как звонила в ночи, а потом в кафе – сквозь слёзы, почти в припадке – пыталась убедить, что не в угасших чувствах дело. Как отказалась от идеи идти в «Тонны» самой, рассудив, что сделать это должна Уля. Буквально ведь выпихнула её туда, вывалив на голову всю имеющуюся у неё на тот момент информацию и тем самым не оставив Ульяне ни единого шанса спастись.
Всё это сейчас можно было бы рассказать Юльке, чтобы сама оценила опасность и риски, по Улиному убеждению, отсутствующие. Но… Сил не наскрести. Возвращение мыслями к прошлому их лишало, приближая очередную истерику, а следом агонию. А силы ведь были нужны, чтобы перестать раскисать, взять себя в руки, встать на ноги и начать хоть что-то делать.
— Чернов и френдзона – всё по классике, — фыркнула Юлька, но, видя отрешённое выражение Улиного лица, осеклась. — Ясно. Так, Уль… Документы все тут. Паспорт, диплом, СНИЛС, ОМС… Что ещё может понадобиться? Не знаю. Ноутбук здесь. Фен твой пакуем же? Косметичка. И тут вот ещё баночек тьма. Ты без чего не обойдешься?.. А то не влезет всё… И вообще! — застыла она вдруг посреди комнаты. — Вот куда ты сейчас собралась? Давай, может, у меня поживёшь? Пока найдешь…
Улю не покидало ощущение, будто она, зажмурившись, сигает в арктические льды с тонущего корабля. Посреди ночи. Голышом. Неважно. Лишь бы отсюда прочь. Спасаться и спасать! Если есть что спасать...
— Забей на баночки, дневного крема хватит, — меланхолично отозвалась Ульяна. — Куда?.. Да не знаю, Юль. Есть квартира на примете, когда последний раз смотрела, ещё была свободна. Попрошу отца, чтобы отвёз меня в какой-нибудь отель. Пару дней там перекантуюсь и, если с хозяином договоримся, перееду.
Каждое слово продолжало даваться с трудом, время шло, действие препарата прекращалось, и разящие эмоции вновь накатывали. Страх снова сдавил грудь тугими обручами – не вдохнуть, не выдохнуть. Неизвестно, сколько времени прошло со звонка Зои Павловны, неизвестно, в каком Егор состоянии. Есть ли изменения и какие? Неизвестно абсолютно ничего! Перед лицом смерти собственные проблемы казались ничтожными. Таковыми они и являлись.
«Господи, пожалуйста, пусть выберется!!!»
— Спасибо тебе, Юль, — выдохнула Уля. — Но я не стану тут оставаться. Видеть её не могу. Я в наш район больше не вернусь. Подгадаю как-нибудь день, когда она будет в институте до вечера, приеду и заберу оставшиеся вещи…
— Ну, тоже понятно… — кивнула Юлька. Чувствовалось: подруга целиком и полностью на её стороне. — Просто уже поздно, а папа твой что-то…
Раздавшийся звонок в дверь возвестил: вот и отец.
— Я открою, — резко метнулась подруга из комнаты.
Уля не успела рта раскрыть, а Юля уже оказалась в прихожей. Спустя секунды раздался щелчок замка, всё стихло, а потом послышался папин голос:
— Юля, ты?..
— Здравствуйте, Владимир Сергеевич. Давно не виделись, — негромко ответила та. — Проходите.
— Какая красавица выросла! — с нескрываемым восхищением воскликнул папа. — А Уля где?
И от голоса этого, от понимания, что отец не бросил, что он тут и сейчас отсюда её заберет, краны все же прорвало. Двое близких совсем рядом и друг друга помнят, а ведь сколько времени прошло. Он ведь Юльку узнал, хотя последний раз видел её угловатой конопатой девчушкой. А Юлька помнит не только его имя, но и отчество. А сколько тепла в их голосах. Эти двое здесь, чтобы вытащить её со дна пропасти. Чтобы спасти.
Силясь справиться с подступившей к горлу жалостью к самой себе, Уля положила на лицо подушку. Пока поток рвущегося из груди воя удавалось останавливать, тёплый тарахтящий мешочек шерсти под боком забирал на себя пульсирующую боль. Но с каждой следующей секундой внутреннее давление нарастало, всё же обещая скорый, неминуемый взрыв.
— Она в своей комнате… — всё также тихо пояснила Юля. — В неважном состоянии. Надежда Александровна тоже.
— Так. Юля, хотя бы ты можешь мне объяснить, что здесь случилось?
— Давайте лучше выйдемте в коридор на три минуты.
Юлькины три минуты превратились в вечность. А может, и правда, разговор тот длился недолго, да только для Ульяны время застыло. Пока подруга во второй раз за день брала на себя роль переговорщика и мужественно её несла, Уля продолжала лежать тряпичной куклой с подушкой на лице, что впитывала слёзы и глушила всхлипы. И маминого появления в комнате не услышала. Лишь когда рука почувствовала касание ладони, поняла, что вновь не одна.
— Улечка, прости меня! — умоляюще прошептала мама. — Я тебя отпущу куда хочешь, с кем хочешь! Я больше никогда не скажу против твоих решений ни слова! Только прости меня, умоляю.
«Конечно, не скажешь. Я не дам тебе такой возможности…»
Мамины мольбы перемежались всхлипами, слышать их было тяжело. Сердце реагировало против воли, но собственная еле переносимая боль, перелившееся через края отчаяние и страх погасили на мгновение всколыхнувшуюся в Ульяне жалость.
— Мама… Ты понимаешь, что человека убила? — глухо отозвалась она.
— У нас врачи от Бога, они его вытащат! — с жаркой убежденностью воскликнула мать. — Зоя всех уже обзвонила, она…
— Не понимаешь, — стянув с лица подушку, Уля воззрилась на маму. Пусть смотрит. Пусть читает ответ на свою просьбу в опухших глазах-щёлочках, на искаженном чувством неприязненности и отторжения лице. — Ты человека убила. Словами. Моего любимого человека. За моей спиной. Убила! У него нет никого, а ты… Знать не хочу, что именно ты ему сказала. — «Я ведь тогда тебя прокляну». — Только он себя после твоих слов отовсюду вычеркал. Никто не видел его и не слышал, больше месяца днем с фонарем не могли найти, а когда нашли... Ты вторглась в душу, о которой ничего не знаешь, прошлась по ней секирой, как только ты умеешь, и сплясала танец на костях. Ты… — очередная волна истерики уже накрывала, толчки воздуха рвали грудь, горло сипело, глаза горели, руки тряслись, но Уля всё ещё пыталась утихомирить зарождающийся шторм, понимая, что должна попытаться до матери донести. На прощание. — Ради меня старалась, да? Хотела уберечь? Так вот, ты меня уничтожила. И смотрела на меня все эти годы, этот месяц честными глазами. А я тринадцать лет спрашивала себя: почему?
Говорила и ощущала, как ненависть, вновь разгораясь, сжигает сердце и душу, как выступает наружу отвратительной гримасой. Это ужасающее чувство хотелось спрятать от матери за ресницами. Хотелось, чтобы видела всё. Чтобы понимала, почему о прощении её дочь не может и помыслить.
— Мама, ты оставила после себя руины, — глядя в наполненные слезами глаза, прошептала Ульяна. — У него ты отняла веру, у бабушки Нюры – сына, у его группы лидера, а у меня – любовь. Ты превратила наши жизни в ад, мама. Дважды растоптала мои чувства. Я не вижу смысла жить, ни в чем больше не вижу смысла. Мне хочется в окно.
— О чём ты? Какое окно?! — испуганно воскликнула мама. Рука её взлетела ко рту, а во взгляде горел страх. — Ты с ума сошла?
Уля думала, что, наверное, говорить такие вещи своему родителю жестоко. Наверное, говорить такие вещи неправильно. Наверное, признавшись, она дала маме причины серьёзно волноваться. Но ведь в эту ситуацию она затащила свою дочь сама, силком, не спрашивая мнения, опираясь лишь на собственное. Так пусть теперь знает. Пусть попробует, наконец, понять.
— Такое. Не сошла, — выдерживая тяжелый взгляд, просипела Уля. Остатки сил на борьбу с истерикой её покидали. — Не делай вид, что не понимаешь почему. Всё ты понимаешь… Как мне теперь простить тебя, скажи? Мы с ним могли бы… Егор мог бы быть сейчас… цел. Не было бы всего этого… — не хватало воздуха продолжать. — Неужели ты связи не видишь?.. И с папой тоже… Я верила тебе, я тебе доверяла. Зачем? Ты же… На что ты теперь рассчитываешь?.. Мама...
Язык явственно ощущал вкус горечи. «Мама» – слово, означающее самого родного, самого близкого. Защиту, безопасность и утешение. Тепло и уют, дом. Доверие. Любовь. Ласку. Мама – своему ребёнку поддержка и опора. Разве нет?
Где это всё?
— У меня нет больше сил объяснять тебе, мам. Уйди, пожалуйста. Просто уйди…
Кое-как поднявшись на кровати, Ульяна опустила ноги на пол. Пол кружился и плыл, пространство шло пятнами, а звуки глушились. Но там папа, он приехал за ней, а значит, нужно каким-то образом собрать себя на рывок.
Мама в отчаянии мотала головой, будто отказываясь принимать новый расклад. Но он сложился, и что им двоим теперь с ним делать – непонятно. Одно понятно: эта жгучая ненависть утихнет нескоро. А если Егор не выберется, не утихнет уже никогда.
— Улечка, я этого не хотела… Мне казалось, что для тебя он опасен, только поэтому я так поступила, — «Хватит!». — Разве могла я предполо…
И слушать это сил больше нет.
— Знаешь, кто оказался самым опасным человеком в моей жизни? — прервала Уля готовый обрушиться на голову поток оправданий, звучащих для неё сейчас отвратительно и нелепо. — Ты, мам. Ты превратила мой мир в выжженную землю. Ты. Не он.
По коридору разнеслись звуки тяжелой поступи, а следом раздался папин и одновременно вовсе не папин голос:
— Нашу дочь у тебя я должен был забрать сразу. Ульяна, всё, довольно с тебя. Поехали. Юля, поможешь спустить вещи? А доведу её до машины.
Ещё несколько секунд – и родные руки подхватили под локоть и загребли в охапку, защищая от злого мира, а глаза застила плотная пелена воды. Ещё минута – и на плечи накинули куртку, повязали вокруг шеи шарф. Вслепую обулась. Под ногами раздалось жалобное мяуканье: это Коржик пришёл.
— Я за тобой вернусь… — наклоняясь к коту, чтобы на прощание хоть за ушком почесать, прошептала Ульяна. Удерживать себя в состоянии равновесия по-прежнему не выходило: её постоянно куда-то вело. — Как только найду нам с тобой квартиру. Обязательно, Корж. Обязательно…
Бывший дом провожал звуком катящегося по ламинату чемодана, шуршанием верхней одежды, рыданием матери и непрестанным мяуканьем кота. По общему коридору шла, смотря под ноги и занавесившись волосами, держась из последних сил, чтобы не поднять голову и не взглянуть напоследок на соседнюю дверь. На лифтовый холл. И большой балкон.
Во дворе ещё кое-как. С Юлькой обнялась на прощание, за всё-всё поблагодарила, пообещала держать в курсе и встречаться при каждой возможности. Ещё смогла устроиться на переднем и пристегнуться, а когда послышался звук хлопнувшей водительской двери, попросить папу отвезти её в какой-нибудь отель или хостел. Но когда в ответ услышала: «Уля, ты с ума сошла? Какой отель? Одну я тебя не оставлю, не выдумывай. Мы едем домой», агония прорвалась назревшим лопнувшим нарывом.
— Папа… Папа!
Комментарий к XXXIV. Жизнь за жизнь
Обложка к главе, комментарии: https://t.me/drugogomira_public/517
В комментариях к этому посту – схема происшествия на перекрестке: https://t.me/drugogomira_public/513
Музыка:
Памяти мало – Один в каное
https://music.youtube.com/watch?v=IAkjFbttMnQ&feature=share
В этот раз перевод оставлю здесь. Спасибо за него подруге.
Все мои стены надуманные
Серым пульсируют артерии
Люди бетонно задуманные
Люди не имеют материи
Свои свитки нервов
Кутают в тёплые халаты
Тёмная строгая мебель
Светлые пустые палаты
Белым, всё белым
Света добавь побольше
У меня на свет есть право
Оставлю на свете след
Памяти мало
Что-то тут было
Я знала, но забыла
Я опускаюсь в толщу
Я чувствую тягу
Я добавляю "и так далее", а не растягиваю
Знаешь, я стучала-стучала
Но ты такой ватный-ватный
Твои сломанные рёбра
Не понимают намёков
Мою последнюю веру
Топчут стерильные бахилы
Ты опускаешь руки
Я поднимаю архивы
