сообщить о нарушении
Текущая страница: 37 (всего у книги 129 страниц)
— Малая… Ну… — начал он не слишком уверенно, словно сомневаясь, стоит ли сейчас продолжать. — Например, будь она в тот момент еще в сознании, в панике обхватила бы тебя руками, ногами, вцепилась бы в тебя клещами, повисла бы на шее, и пошли бы вы ко дну вместе. Веса там немногим меньше твоего. Ты серьезно рисковала собой, понимаешь?
«Ах, вот оно что! Что позволено Юпитеру, не позволено быку?»
Егор старался говорить спокойно, и, возможно, для остальных и выглядел спокойным, вот только низкий тембр голоса говорил Ульяне о том, что спокойствие это липовое. Уля резко развернулась к компании – другого выбора ей не оставили. Было ей, что «сообщить» ему в ответ, было! Народ не сводил глаз с Егора, а он не сводил их с неё.
Хотелось обрушиться на него волной цунами: «А ты тогда не рисковал?!». Но вопрос свой, рвущийся наружу, она задала молча – слишком много вокруг ушей.
«Это другое» — последовал лаконичный, очень предсказуемый ответ.
«То же самое!»
— Скоро я начну цитировать твою мать, малая, — пальцами истирая в пыль так и не зажжённую сигарету, мрачно произнес Егор. — Почему ты не позвала нас с сапа?
Сердится. Теперь уже в открытую, так, что не заметить невозможно.
«Мать цитировать, значит? И ты туда же? Вот спасибо тебе за поддержку! Огромное! Ещё и при всех! Что, ростом, по-твоему, не вышла? Соплячка еще для таких "подвигов"?»
«Давай-ка успокойся».
«Успокойся?!»
— Потому что каждая секунда на счету была, Егор! Очевидно же! — не выдержав, вскинулась Ульяна. Чем она такое заслужила?! Он что, считает, что она слишком много на себя взяла? Считает, у неё мозгов оценить риски и собственные силы не хватает? Хорошего же он о ней мнения!
Лицо напротив окаменело, не показывая более ни одной эмоции. За этими разборками, не издавая ни шороха, наблюдала вся компания. Уля печёнкой чуяла, что все они на её стороне, все до одного. Юлька положила ладонь ей на кисть, ощутимо сдавив пальцами. Через секунду Вадим подтвердил Улины предположения.
— Рыжий, вот что за наезды на человека, который только что спас жизнь другому маленькому человеку? Совесть у тебя есть?
— Я тебе уже говорил, что нет, Стриж, — холодно отрезал Егор, продолжая истреблять её взглядом. — Малая молодец, никто не спорит, но совсем не теоретически сегодня мы могли остаться без малой. Могла бы наша щупленькая малая рыб отправиться кормить. А всё от желания сэкономить лишние пять секунд, которые бы ушли у взрослых, сильных мужиков на то, чтобы добраться до точки. Тебя, Стриж, устроил бы такой расклад? Звание героя посмертно? Меня – нет.
Выдерживать этот прессинг и дальше у Ули не осталось ни желания, ни сил, ни нервов. Смысл сказанного воспринимался с трудом, её колотило, и теперь она смотрела на него в упор, напрочь позабыв, что еще пять минут назад его внешний вид чуть ли не до трясучки её довел. Впрочем, как только что показала жизнь, раздеваться Егору совсем не обязательно – достичь той же цели он может и словами.
«Иди в пень!»
«Можешь беситься, сколько влезет, — ответил ледяной встречный взгляд. Желваки дёрнулись. — Голову включать иногда полезно. Для жизни».
— Ребят… — робко включилась Аня, — перестаньте…
Парень в красной майке, с которым Уля даже познакомиться не успела, за все это время не проронил ни слова, но вид имл такой, словно его заставили сожрать килограмм лимонов за раз. Бедняга. Вряд ли он ожидал такого от этого отдыха. Вряд ли кто-то тут вообще ожидал…
Выдернув руку из-под Юлькиной ладони, Ульяна вскочила на ноги и заозиралась по сторонам в поисках своей пляжной сумки. К счастью, обнаружилась та в трех метрах.
— Вадим, как отсюда такси вызвать, а?
— Тебе зачем?
— Домой поеду, голова разболелась! — зло выплюнула Уля. Все эти ребята – за исключением одного! – ничем перед ней не провинились и концерта по заявкам уж точно не заслужили, но остановить себя она уже не могла – с каждой секундой раздражение только нарастало. Если не ретироваться отсюда сейчас же, дело кончится смертоубийством! Глаза б её его не видели!
— М-м-м, — Вадик неуверенно почесал затылок, озадаченно оглядел присутствующих и поднялся с покрывала. — Давай я тебя отвезу?
— Я сама, спасибо, — сердито закидывая вещи в сумку, огрызнулась Уля. — Справлюсь, не маленькая!
«Ясно тебе?! Я не маленькая! Я не дура безмозглая! Понял?!»
— Тогда и я с тобой! У меня все равно вечером свидание, собраться еще надо! — выпалила Юля, подскакивая на месте.
Еще порядка двух минут ушло на то, чтобы выловить слизанные волной и плавающие у берега шлепанцы и дождаться, когда соберется Новицкая. Все это время в воздухе висела гнетущая тишина, но Уля чувствовала каждый обращенный на нее взор. Каждый! Особенно хорошо – жжением меж лопаток – ощущался Егоров. Об извинениях сосед и не помышлял. Напротив, впечатление создавалось такое, что он задался целью оставить от неё горстку пепла и прекрасно на этом поприще преуспевал: нутро припекало, горело, плавилось! То ли от так и не выплеснутого возмущения и праведного негодования, то ли от осознания, что себя он считает правым и вот так, изничтожая с расстояния, сейчас ей это демонстрирует. То ли от понимания, что с неё не сводят глаз уже десять минут, не меньше, то ли от всего вышеперечисленного. Наконец Юля кивком дала понять, что готова. Отлично. Ульяна изобразила на лице сожаление, хотя до сожаления там было, как до луны и назад:
— Счастливо оставаться! Извините за испорченный день!
— Да ты-то тут причем? — расстроенно крякнул Вадик, поднимаясь с покрывала и окатывая своего друга уничтожающим взглядом. — Я вас провожу.
— Уль, слушай, да не злись ты на него, просто перенервничал человек…
А это уже Аня, уже в спину. Аня, похоже, как кот Леопольд. «Ребята, давайте жить дружно!».
Поздно!
Послышался странный звук, больше похожий на «п-ф-ф», чем на «угу».
— Все свои нервы я уже потратил – кстати, как раз на малую, – так что ничего не поделаешь, терпите теперь бесчувственного мудака. Или не терпите. C'est La Vie{?}[Жизнь такова (фр.)].
Уля аж на секунду на месте застыла, не дойдя пары метров до мощенной галькой дорожки.
«Ах так?! На меня ты потратил, да?! Тебя об этом кто-то просил?!»
— Егор! — возмутилась Аня.
— Да она себя сейчас угробить запросто могла! Мозги же должны быть?! — заорал он, больше не пытаясь скрыть собственную ярость. — Что «Егор»?!
«Нет мозгов! Адьос!»
***
«Что “Егор”? Что?! Сколько можно в этой жизни потерь?»
Аня сочувственно похлопала его по плечу и повернула голову в сторону зашлёпавшей к выходу компании. Олег, всё это время явно ощущавший себя не в своей тарелке, стянул майку и пробормотал, что пойдет искупнуться.
— Ты не прав, — утыкаясь подбородком в поджатые к груди коленки, миролюбиво произнесла Аня.
Очевидное невероятное. Не прав – да. Прав, черт подери! От одного предположения, каково оно – камнем идти ко дну с намертво вцепившимся в шею грузом, тошнота к горлу подкатывает. До сих пор! В девчонке той килограмм сорок пять. А в малой сколько? На десять больше?
— Сказанного это не отменяет, — ища успокоения в барашках бегущих по небу облаков, категорично отрезал Егор. Прав, не прав – не отменяет. Понадобится – еще пять раз повторит, пока не дойдет. Уму непостижимо! Надо ж такой упёртой быть! Ведь могло и не обойтись, что тогда? Тогда на поверхность подняли бы двоих безмозглых девочек. Безмозглых и, возможно, именно по этой причине мёртвых девочек.
— Я так поняла, знакомы вы давно? — Анька взяла убаюкивающий тон, задаваясь очевидной целью успокоить бушующую бурю. Роль психотерапевта ей никогда не удавалась, но она с завидным упорством снова и снова пробовала себя в этой ипостаси. Что ж, сегодня, пожалуй, пусть, если ей так это нравится.
— С детства, — нехотя отозвался он. — Соседствуем.
Мысленный взор видел прямо перед собой мокрую спину в песке, лопатки и позвонки. Видел перед собой измазанную в строительной пыли девочку восьми лет от роду, появившуюся на крики из-под застрявшей между стеной и полом железной балки весом в центнер. Шестилетнюю девочку, по пояс увязшую в вонючей дворовой канаве. «Девочку» двадцати четырех лет – в обмороке в облаке бабочек. Опять двадцати четырех – вниз головой на безумной скорости, на пилоне… Снова двадцати четырех – прижатую к холодной двери бухим ублюдком. Двадцатичетырехлетнюю, навсегда закрывшую глаза, девочку.
Всё не проконтролируешь. Везде не подстрахуешь. За всем не уследишь. Не побудешь рядом на всякий случай, от всего не убережёшь.
От понимания не легче.
Кровь пульсировала в висках. Глаза отцепились от облачков и прицепились к противоположному берегу, к чайкам над водой. Легкие требовали убийственной дозы канцерогенов. Немедленно!
— Ты не рассказывал. Храбрая... — чуть помолчав, подала голос Анька.
— Да, удивительная… — задумчиво протянул Егор, доставая из рюкзака сигареты. Никотин подарит временное, ложное ощущение успокоения, но если он и дальше продолжит двигаться теми же темпами, пачка в день превратится в две.
— А лет ей сколько?
— Двадцать четыре вроде. У нас шесть лет разницы.
— То есть, наверняка ты не знаешь? — Аня искренне удивилась. Палец, вырисовывающий узоры на песке, замер на полпути.
«Хочешь поговорить об этом? Зачем?»
В следующую секунду Егор осознал, что и сам был бы не прочь немного «об этом» поговорить. А то его, глядишь, разорвет к чертям на тысячи Егорок.
— Мы тринадцать лет не общались. На даты память у меня плохая.
— А теперь общаетесь? — голос звучал вкрадчиво, и сопротивляться ему не наскреблось сил. Он и так только и делает всю жизнь, что кому-то или чему-то сопротивляется.
— Похоже на то, — ответил Егор отрешенно. — Наверстываем. Что-то типа того. Не знаю.
Она снова помолчала. Недолго.
— Ты словно бы меняешься…
Мягкий, уютный, окутывающий, обволакивающий голос... Черт поймет, как Аня это сделала, но орать трехэтажным матом и впрямь больше не хотелось. Хотя стоп, что она там ему и с какой целью втирает? Меняется?
«Чушь собачья»
— Всё как прежде, — проворчал он, туша окурок в песке, отправляя его в пустую бутылку и закручивая крышку. Каждое бездумное, бестолковое действие немного отвлекало от ненужных болезненных мыслей.
Анька несогласно мотнула головой:
— Нет, не как прежде. Я же не слепая, два плюс два сложить в состоянии. Ты ожил, вон даже улыбаться чаще стал. Теперь понятно.
«Что там понятно тебе?..»
Кажется, тревожные мысли в его голове она задалась целью заместить новыми, но при этом не менее тревожными – и это факт. Они тоже вызывают животный страх, но страх совсем, совсем другого рода.
— Ерунда, — вяло отозвался Егор.
«Горбатого могила исправит»
— Я давно тебя знаю, так что понимаю, о чем говорю.
Вот что на это ответить? Эксперты одни кругом собрались, блин. Настырные, упёртые, лучше тебя самого знающие тебя эксперты!
— С тебя шелуха вся опадает, а ты даже не замечаешь. Егор…
Нечего ответить. Взгляд вновь заскользил по водной глади, иногда нарушаемой рябью от поднимающегося ветра или проносящихся мимо лодок. Вода успокаивала – смотрел бы и смотрел. Подумать только, ведь реально могла здесь тихо утонуть, и никто бы не заметил! Ну могла же! Не поинтересуйся он у Стрижа, куда тот подевал малую, не махни Стриж в сторону воды и не ответь про сапы, на которых к той секунде уже никого не было, не начни взгляд её искать – и не заметили бы происходящего прямо под носом. А пойди у неё в тот момент всё иначе… Окажись тонущая в сознании, она, без всяких сомнений, начала бы цепляться за свою спасительницу и её топить… Обошлось, но…
Но... Блядь!
— Не припомню, чтобы ты обо мне так волновался… — вкрадчиво произнесла Аня. Видимо, все до одной его мысли на лице отражались.
«Куда ты клонишь, женщина?»
— А ты таких фокусов и не выкидывала, — поморщившись, ответил Егор. Что правда, то правда. — Надо знать малую, и поймешь, что за ней нужен глаз да глаз.
— И всё равно. Последние годы казалось, тебя уже ничто не встряхнет, и вот… Не думай, я не от обиды, наоборот, рада, что ошиблась, — заторопилась вдруг Аня, пока он не успел «подумать». — Тем, кто дорог, так или иначе желаешь счастья и за благополучие их волнуешься. Пытаешься удержать их если не рядом, то где-то поблизости. Не терять…
Еще один удивительный человек в его жизни. Два удивительных человека. И Егор снова не знает, что ответить. Не понимает, к чему она ведёт, что подразумевает под словом «дорог», если речь не о семье – это как, можно поконкретнее? И тем более не понимает, чем такое отношение заслужил.
— Слушай, я поступаю с людьми, как мудак, — уронив голову, сообщил он полосатому покрывалу. — И с тобой так поступил. И дальше буду так поступать. Это, по ходу, не лечится. За что мне в ответ такие милости с твоей стороны? Я бы на твоем месте сказал: «Скатертью дорожка», и выдохнул с облегчением.
— Не знаю, — ответила она спокойно, будто они тут под шумок сет-лист на сольник составляли. — Просто чувствую, что есть этому веская причина, хоть ты и молчишь все эти годы, как партизан. Говорить ты можешь одно, а в глазах будет читаться совсем другое. Боль. Страх. А еще… Не понимаю, как можно не желать счастья тем, кого когда-то любил.
Егор вскинул голову и уставился на Аню. Она так просто произносила все эти слова, она принимала произошедшее, не желала ему как-нибудь под колесами поезда сдохнуть, говорила о прошлом так легко, как могут говорить лишь те, кто его отпустил. Она знала, о чём ведет речь, а он нет. Знала, как это, а он – нет. И, в конце-то концов...
«За что меня было любить?»
— Вот видишь! — читая в его взгляде не озвученный вопрос, воскликнула Анька. — Вот! В этом твоя проблема и есть, Егор! Ты не понимаешь, за что тебе такие милости, за что тебя можно любить! Ты уверен, что не за что! Более того, ты сам боишься оказаться на той стороне – оказаться тем, кто любит, хоть я и не понимаю, в чем дело. Вот! Потому и ведешь себя, как мудак, твоими словами. Просто поверь, что сердце не выбирает. Однажды ты сам в этом убедишься. И в этот момент ты не будешь спрашивать себя о причинах и не захочешь искать объяснений, почему и «за что». Объяснения будут тебе не нужны. Ты обнаружишь себя перед свершившимся – и всё. И делай с этим, что хочешь.
«Слишком хорошо звучит, чтобы поверить»
В подтверждение только что озвученного Аня энергично тряхнула копной растрепавшихся от ветра волос.
— Я такое дважды проходила. Второй раз – с Костей.
— Как жизнь семейная, кстати?
Сколько они там женаты-то? Года два или около того? Замужество явно пошло Аньке на пользу: характер неуловимо, полутонами, изменился. Раньше она была сумасброднее, истеричнее, а сейчас стала сдержаннее и спокойнее. Взрослее, увереннее в себе. Чаще смеется, тупит реже. Чёрт знает, как это работает. Но человек нашел свою тихую гавань и словно бы угомонился.
— Прекрасно! — заулыбалась Аня. — Но мы сейчас не об этом. Сейчас есть более насущные темы для обсуждения. Ты своего решения не поменял?
«Опять туда же!»
— Почему я должен был его поменять? — нахмурился Егор. Он надеялся, что этот вопрос закрыт. Как выясняется – всё еще не для неё.
— Потому что мне по-прежнему кажется, что не все потеряно, — без обиняков ответила Анька. — Сегодня я в этом даже, можно сказать, уверена. Игорёк, конечно, уже всем растрепал, и уж поверь, не обрадовался никто, даже Олег. Я понимаю твои претензии, я согласна, что у нас есть сложности, я готова попробовать что-то с этим делать. И они тоже готовы. Игорь поклялся, что перестанет дуть перед репетициями. Давай попробуем собраться. Последний раз.
«Ну-ну…»
— Вон Олег выходит, поговорите уже спокойно, по душам.
***
Свет в окне малой горит. Он вновь стал обращать на этот квадрат внимание: сто́ит, спешившись с мотоцикла, повернуться к дому лицом, и взгляд обязательно задержится на окне младшей Ильиной. Третий этаж, второе справа. Сегодня плотные гардины задернуты, но чаще все же открыты, оставляя задравшим головы пространство для фантазии. Видна, например, белая люстра-шар и светильник, а с определённой точки можно заметить даже высокий светлый шкаф. Но самое интересное, конечно, не люстра, не светильник и не шкаф. Иногда мелькнет её силуэт: то с полки книжку возьмет – слева от окна у нее книжный склад, то сядет к мольберту – рисовать. Мольберт установлен справа, в полуметре от подоконника, а на самом подоконнике малая хранит бумагу и карандаши. Пару вечеров назад он видел, как она скачет по всей комнате, как заведенная – конечно, под музыку, кто в здравом уме станет скакать в полной тишине?
Последнее время не спит она долго. Вчера он к часу ночи домой приехал, а свет всё горел.
Свет горит – и это хорошо, значит, она у себя. Свет горит – и он не думает о том, почему ему важно в этом убедиться. Свет горит, и души касается облегчение и тепло.
