сообщить о нарушении
Текущая страница: 104 (всего у книги 129 страниц)
Телефон говорит: восемнадцатое октября на дворе. Какого года? Тут мать вдруг приснилась. Поначалу плакала и заклинала прекратить рушить свою жизнь. А после внезапно успокоилась и заговорила совсем по-другому. Открывались её губы, а голос с них слетал детский. Владин. Менторским тоном ему пообещали все круги ада не только на земле, но и под землей в случае, если не образумится и продолжит в том же духе. Скорую жаркую встречу пообещали, в общем. Количество кругов не пугало, но пресное и блёклое, лишенное пульса холодное утро принесло с собой ощущение близкого конца.
…И лишь поэтому он достал-таки из-под кровати смартфон, а из-под завалов информационного мусора – объявление о прослушивании в группе, которая в срочном порядке ищет сессионного музыканта. Музыка в нём умерла, в нём вообще всё умерло, на инструмент смотреть тошно. Но хер тебе, а не скорую встречу, Владлена Лиховидова.
Ребята, знакомые по фестам{?}[фест – фестиваль], и ситуация у них там патовая: гитарист выпилился из состава за месяц до начала тура, играть некому, билеты давно в продаже, и издержки они понесут колоссальные. Набрал, в общем, фронмена, коротко обговорили. Сказал прямо, что гонорар ему не нужен и что если пока никого не нашли, подстраховать может, но разъёба от него не ждать. На вопрос: «Ну и нахуя тебе это, Чернов, раз не нужен и не ждать?», ответил честно:
— Чтоб не сдохнуть.
Дубак.
Комментарий к XXXI. Холодно
Обложка к главе и ваши комментарии: https://t.me/drugogomira_public/439
Музыка
Чичерина – Точки https://music.youtube.com/watch?v=QoemKnAK2js&feature=share
Сатисфаер – В мутной воде https://music.youtube.com/watch?v=Kn4_U3ZwT9c&feature=share
Pianoboy – Ну как дела? https://music.youtube.com/watch?v=o99PteTXDQY&feature=share
Визуал:
Метастазы https://t.me/drugogomira_public/443
Под ребра клинками https://t.me/drugogomira_public/444
Тут и сказочке конец https://t.me/drugogomira_public/445
Заблудился https://t.me/drugogomira_public/446
...в каждый дом каждой улицы каждого района столицы https://t.me/drugogomira_public/447
Она – тут https://t.me/drugogomira_public/448
Холодно https://t.me/drugogomira_public/449
Холодно https://t.me/drugogomira_public/450
...атласными лентами вплетены воспоминания, его руками вязаны в тугие узлы https://t.me/drugogomira_public/451
Щетина отрастает в бороду, обрубаешь концы https://t.me/drugogomira_public/452
Горелым пахнет https://t.me/drugogomira_public/453
Кипяток не спасает https://t.me/drugogomira_public/454
Листва кружилась... https://t.me/drugogomira_public/455
Осень, Рыжий https://t.me/drugogomira_public/456
Слушать и слышать Егор умеет https://t.me/drugogomira_public/457
Умеет. https://t.me/drugogomira_public/458
========== XXXII. Не отрекаются ==========
— Алло. Юля? Здравствуй, это Надежда Александровна, Улина мама. …Нет-нет, всё нормально. Более или менее. …Юля, у меня к тебе просьба. Мы можем встретиться? … Нет, не у нас, я бы хотела поговорить с глазу на глаз. …О дочери своей, конечно, о ком же еще? …Можем? Прекрасно! …Да. …Тебе удобно через час? Я вот только-только вышла из института. …В «Мяте»? Это которая за домом культуры? Да, знаю, давай там. …До встречи.
«Слава Богу!»
Обессилено выдохнув, Надя поспешно убрала телефон в карман, зябко поёжилась, повыше подняла воротник пальто и натянула перчатки. Ну и погода! Ледяной ветер продувал насквозь, так и норовя свалить с ног. То ли уже снег, то ли ещё дождь лобзал лицо сырыми холодными поцелуями, и Надежда, опустив голову пониже, проклинала себя за рассеянность. Как можно было забыть в кабинете зонтик? С другой стороны, чему удивляться? Голова-то заботами и хлопотами забита. В чугуне отлита, гудит... Слякоть под ногами наводила на мысль о том, что по возвращении домой сапоги придётся мыть и обрабатывать специальной пропиткой. А еще – о том, что, кажется, всё-таки пора доставать зимнее пальто и обувь: к выходным синоптики обещали первые заморозки.
В тусклых пятнах фонарей мельтешила влажная крупа, под ногами хлюпало, чавкало, а за воротник задувало. Где-то вдалеке, метрах в двухстах от неё, в промозглой темноте светилась спасительная красная буква «М», и рабочий люд устремлялся в ту сторону бодрым плотным потоком. «М» манила магнитом. Скорее бы. Под лучи яркого искусственного света, в тепло и сухость. Вот где не бывает времен года, осадков и оголтело сигналящих в пробках раздражённых усталых автомобилистов. Вот где можно взять передышку. Впереди паровоза всё равно не побежать, так ведь? То-то и оно. Так что и остаётся только, что сидеть и не дёргаться, выдыхать. Её жизнь – спринт с раннего утра и до позднего вечера. Это куча ежедневно растрачивающихся на что ни попадя нервных клеток, извечная борьба и ни минуты спокойствия. Годы летят, не успеваешь моргнуть – ещё один прошёл. Она не молодеет, зеркало упрямо констатирует сей прискорбный факт, и только в метро время, кажется, останавливается, предоставляя краткосрочную возможность закрыть глаза и попробовать услышать себя.
Как раз с этим у Нади последнюю неделю дела обстояли неважно. Пошёл второй месяц, а просвета всё не видать. Да какой там просвет?.. Над её семьей, поглотив редкие блики света, сгустилась чернильная мгла. Ульяна продолжала медленно угасать прямо на глазах, а Надежда ощущала, как покрылись трещинами столпы её непоколебимой веры в правильность однажды сделанного выбора.
Не было у неё выбора.
Не было! Но железные аргументы в собственное оправдание звучали тем тише, чем больше походила на призрака её дочь. Ульяна перестала нормально есть. Выходить на воздух. Заниматься дурацким своим пилоном. И танцами. Вернула Юле гитару. Когда Надя последний раз видела её с книгой или карандашом в руке над листом бумаги, уже не вспомнит… До Камчатки. Как сказала, что учиться не будет, так и всё: больше на эту тему не заикалась. Она вообще толком перестала разговаривать, полностью замкнувшись в себе и отказываясь замечать, что за окном продолжается жизнь. День за днём, ночь за ночью в их доме происходило одно и тоже: на виду Уля носила на лице каменную маску и хранила упрямое молчание, а по ночам плакала. Может, Надя бы и не узнала, что она до сих пор плачет, если бы однажды посреди ночи не приспичило в туалет. Почудились в тишине еле слышные всхлипы, сначала подумала даже, что показалось, но... Нет, не показалось. На стук в дверь дочь не откликнулась, на касание не отозвалась, на растерянное бормотание не отреагировала – забилась к самой стенке и в таком положении замерла. Она походила не просто на раненого зверя. А на раненого зверя, готового испустить дух в любую минуту. И всё это – из-за какого-то… Из-за кого! Из-за ветреника из соседней квартиры!
Той ночью Надежда больше не уснула, мучаясь нахлынувшим вдруг чувством вины и вместе с тем понимая: ведь всё равно было неизбежно. Но может, всё же не стоило вмешиваться? Может, стоило подождать, когда Егор сам её наивной глупышке на дверь укажет? Эти вопросы не давали Наде покоя до самого утра. Всё убеждала себя, что поступила правильно, а главное – поступила правильно своевременно. Ведь если трагедия поистине вселенского масштаба разразилась спустя жалкие несколько дней, прости Господи, отношений, то что сталось бы с дочерью, затяни он свои игрища ещё на неделю – вторую? В окно бы вышла? Успокоиться и задремать удалось лишь к рассвету. Но червяк сомнений успел прогрызть в её вере дыру.
Плач по ночам – это еще не всё, лишь полбеды. Беда, как водится, не приходит одна. Не меньше состояния, в котором месяц с гаком пребывала дочка, пугало остервенение, с которым она вновь взялась за переводы. Кажется, Ульяна откликнулась на первую же попавшуюся на глаза вакансию. По крайней мере, через несколько дней после тяжелого разговора на кухне она куда-то ездила, а уже вечером сухо сообщила, что нашла работу. «Я устроилась. Надеюсь, теперь ты довольна», — вот и всё, что услышала Надежда. И от голоса, который толком не оглашал стен этой квартиры со дня, как Уля, резанув по плечи своё богатство, свои прекрасные шёлковые локоны, объявила о твёрдом намерении съехать, по коже бежал мороз.
На каких условиях её взяли, сколько обещали платить за лист, оформили ли по трудовому кодексу или нет – всё это так и осталось тайной за семью печатями, в которую дочь свою мать посвящать не стала. Но длилось это уже две недели. Уля садилась за тексты рано и работала как одержимая. Бывало, уходит Надя в семь утра, а она уже приступила. Возвращается к девяти вечера – еще не закончила и позы не меняла. Однажды довелось услышать, как Ульяна звонила кому-то и требовала прислать в работу «всё, что есть». Вот когда тревога сменилась животным ужасом. Вот когда Надежда ясно осознала, ради чего дочь убивается над документами по двенадцать-четырнадцать часов в день. Отвлечься – да, безусловно, но у дочки была и другая, не менее весомая причина зашиваться. У неё появилась цель. Уля действительно вознамерилась в ближайшее время покинуть родные стены и впахивала сейчас как папа Карло ради оплаты первых месяцев аренды и залога. Прогремевшие на кухне слова оказались не пустым звуком. Ульяна не передумала.
Всю ту ночь вновь мучилась бессонницей. Он же там, наверху, видит. Видит, как нужна ей дочь. Видит, на что пришлось пойти ради того, чтобы сохранить её рядом, ради того, чтобы уберечь. И отбирает. К утру пришло осознание: Он наказывает…
Время шло, но ситуация, вопреки надежде и доводам здравого смысла, не улучшалась. Наоборот: с каждым следующим днём в Улином взгляде проступало всё больше ожесточения, с каждым она всё реже покидала пределы своей комнаты, всё меньше ела. Её дочь гасла на глазах, ужас сковывал душу, а в голове зрело решение улучить момент и переговорить с той, кому Ульяна ещё открывала душу.
Юлия была единственным человеком, с которым дочка продолжала контактировать. У них дома Юля появлялась регулярно – приходила по вечерам, после работы. Несколько раз даже удавалось пересечься с ней на пороге, однако разговора не получалось: Улина подруга здоровалась и тут же прощалась, каждый раз придумывая предлоги, по которым ей срочно нужно домой.
Складывалось впечатление, будто Юля продолжала её избегать, как избегала с детства. Но Надежда знала – если просьба о личной встрече прозвучит прямо, отказать она не сможет. Понимает же…
Так и оказалось.
Через час и десять минут они рассматривали друг друга в одной из многочисленных забегаловок района, которые нынче гордо именуются «кофейнями».
Склонив голову к плечу и задумчиво переставляя телефон с ребра на ребро, Юля Новицкая изучала её открытым и при этом беспардонно безразличным взглядом. А Надежда гадала, липовое ли это спокойствие или же Улина подруга действительно не испытывает к ней никакого пиетета. Вопрос оставался открытым уже две минуты, за которые юная особа так и не продемонстрировала тот самый инстинктивный страх, затаённый под тончайшей вуалью благоговейного трепета, что Надя давно привыкла видеть в глазах своих студентов – ребят приблизительно её возраста. Наоборот, прямой дерзкий взор рождал тревогу в самой Надежде. Возникал резонный вопрос о причинах столь иррационального поведения, а внутри крепло естественное желание расколоть девочку, как орех. Однако пришлось взять себя в руки, ведь сюда она пришла отнюдь не за этим. В Юле Надежда рассчитывала найти союзника.
— Я вас слушаю, Надежда Александровна. О чём вы хотели поговорить?
У Юлии, оказывается, редкие веснушки, глаза карие, а взгляд острый: взгляд у Юлии – рентген. Никогда не обращала внимания. А ещё, оказывается, она храбрая: молчание нарушила первой.
— Я хочу поговорить об Ульяне, — ответила Надежда без обиняков. — Ты единственная, с кем она общается. И я… Может, она говорила тебе что-то… Что-то важное? О чём мне следует знать?
— Надежда Александровна… Если бы она рассказала мне что-то, о чём следует знать именно вам, я бы непременно просветила вас в тот же вечер, — сдержанно ответила собеседница.
— Я не понимаю, что делать… — прошептала Надя, буквально физически ощущая, как кто-то перерезает ниточку между ней и её дочерью.
Юлия не ответила. Издав странный, похожий на мычание звук, она продолжила свой молчаливый визуальный террор. По мере того, как текли секунды и минуты, Наде всё явственнее чудилась укоризна, стужа и неприязнь, проступающие в глазах цвета корицы. Будто Юлия видела её насквозь со всеми страхами и аргументами и намеревалась зачитать по пунктам список её прегрешений с рождения по день сегодняшний. То было жуткое ощущение, стряхнуть которое не выходило.
Встречный взгляд остывал, выдерживать его оказалось непросто, и сердце начало заходиться от предположений о причинах, по которым на неё смотрели волком. Но ради информации, которой, судя по всему, всё же обладала эта девочка, Надя готова была и дальше продолжать делать вид, что не замечает «приветливого» выражения лица Улиной подруги.
— У неё нет страшных мыслей? — спросила Надежда, прикрывая веки и прерывая зрительный контакт.
Это – самый главный, буквально с ума сводящий вопрос, и ответ на него услышать необходимо, каким бы он не оказался. Дыхание сбоило, а наступившая тишина, которую Юля не торопилась нарушать, ввергала Надю в состояние отчаяния. Красивая густая бровь, изогнувшись, вернулась на прежнее место. Надежда не могла понять: над ней смеются? Презирают ее? О чём эта девочка думает?
— Вам, как её матери, должно быть виднее, — с плохо скрываемым осуждением протянула Юля. — С крыши прыгать вроде не собирается, если вы об этом. Она сильная. Гораздо сильнее, чем вам кажется.
«С крыши… Господи, спаси и сохрани…»
Вздрогнув, Надежда тут же трижды перекрестилась: то, о чём она боялась думать, только что прозвучало – бесстрастно и холодно. А Юля, немного помолчав, негромко добавила:
— Но не железная. И ей действительно очень… Ей всё еще очень тяжело, Надежда Александровна. Это правда. Я искренне надеюсь, что она ничего от меня не прячет. Но гарантий, что в её голове не бродят вот такие мысли, дать вам не могу.
«Спаси и сохрани!»
— Я не понимаю, что с ней происходит! — заламывая пальцы, в сердцах воскликнула Надежда. Паника внезапно захлестнула её с головой. Если и Юлия не уверена, о чём вообще говорить? Что думать?! — Всё это слишком затянулось, Юля… Ну больше месяца же! Это уже чересчур! Ни в какие ворота! Тебе не кажется?
Неожиданно для Нади эмоции на лице девушки сменились. Маска – а то была, видимо, именно маска – стремительно полетела с лица, являя миру гримасу. Во встречном взгляде вспыхнули огоньки адского пламени, а уголки губ поползли и скривились в сардонической ухмылке. Теперь к неприязни и стуже абсолютно точно примешивалась толика презрения и открытое разочарование. Осуждение. Юлия больше не пыталась скрыть, что думает по поводу женщины, напротив которой сидит. А к Надежде пришло осознание: нет, союзника ей в Юле не найти. Наоборот. Подруга её дочери пришла сюда исполнить роль палача, ни больше ни меньше.
— Извините, но нет, мне не кажется, — в набравшем высоты голосе, перекатываясь, зазвенели кубики льда. — Ни что это «слишком затянулось», ни что это «уже чересчур». А знаете, что мне кажется, Надежда Александровна? — уточнила она тихо, продолжая сверлить её изничтожающим взглядом.
Тон, которым был задан вопрос, звучал совсем уж нехорошо. Волосы на теле внезапно встали дыбом и трудно задышалось. Холодея, Надя уставилась на Юлю: не могла отвести глаз, ей мерещилось, что ещё секунда или две – и прозвучит обличение. Что эта фурия ткнёт тонким наманикюренным ноготком в грудь и прошипит: «Это всё ваших рук дело, Надежда Александровна. Не отпирайтесь, это вы!»
— Мне кажется, что вы совсем её не знаете, — резко выдохнула Юлия. — Вы, Надежда Александровна, абсолютно не знаете собственную дочь! Вы полагаете, вот так ей просто должно быть? Взять и отпустить? Вычеркнуть? Думаете, что ей пережить второе предательство близкого человека легко?! В недельку следовало уложиться? Вы сами-то любили? Хоть когда-нибудь, Надежда Александровна?
От такой откровенной наглости и неуважения, от ярости, напора и выплюнутых прямо в лицо обвинений Надежда задохнулась и опешила, а страх сменился неодолимым ужасом. Перед ней, пожирая глазами в ожидании ответов на вопросы, которых Надя боялась и потому избегала себе задавать, сидела какая-то ведьма. Гарпия! Загипнотизированная, оглушенная прозвучавшим откровением, Надежда пыталась сбросить наваждение. Любила ли?.. Уже не вспомнить. Может быть. Знает ли собственную дочь? Уверенность тает с каждым днем… Но… В любом случае, знает получше этой дурынды, которая возомнила о себе чёрт знает что.
— Ну какой он ей близкий? — Надежда прикладывала все усилия, чтобы вести себя с достоинством, но голос зазвучал надменно: верх все же взяло желание поставить эту выскочку на место. — Что за ерунду ты городишь? Старое давно быльем поросло. Они тринадцать лет не общались, она его сторонилась. А тут два – три месяца, и близкий? Это смешно. Впрочем, что с вас взять? Вы обе пока слишком юны и наивны в своих представлениях о людях и отношениях.
Юля и бровью не повела: доводы Надежды звучали для неё неубедительно, и выражение лица подтверждало данный вывод лучше любых слов. Острый подбородок взлетел вверх, а губы, прежде чем вновь разомкнуться и продолжить извергать потоки ереси, сложились в тонкую линию.
