сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 129 страниц)
— К Егору мы с Вадимом пошли при маме, она же дома была – все видела. И сегодня она мне выпотрошила за это мозг. Вадим же с Егором дружит, это плохо, подобное тянется к подобному, значит, ничего хорошего от Вадима ждать не приходится, а сосед наш – конченый человек, и она не хочет, чтобы я с ним общалась, потому что он будет дурно на меня влиять. Как-то так, — пытаясь воспроизвести мамину логическую нить, выпалила Ульяна на одном дыхании. — Я как услышала это после вчерашнего, после бессонницы сегодняшней – всё. Меня со стула подкинуло! Накидала в тарелку сырников, чуть дверь ему не выломала, сунула эти сырники и свалила. Хотела до мамы посыл донести.
— Донесла?
Уля растерянно пожала плечами.
— Не знаю. Знаешь, вроде и донесла. За некоторые слова я сейчас себя уже ненавижу, они звучали жестоко, но я как в воздухе нуждалась в том, чтобы меня услышали. А как дальше пойдет – без понятия. Но я всё еще в шоке. Мне всегда казалось, что она искренне за людей переживает, всегда думала: «Ну да, не подарочек у нас сосед, не повезло, но ты-то всё равно его любишь, мама, я же вижу, потому и терпишь». А сегодня почудилось, что все это – лицемерие, попытки казаться лучше, чем она есть, что ни черта я не вижу, как оно на самом-то деле, что слепая. Она потом плакала и клялась, что я неправильно её поняла, что она и впрямь до сих пор места себе не находит, и корит себя, и как-то помочь хочет, только не понимает уже давно, как именно. Но… Юлька, я же сегодня всё своими ушами слышала. Как мне теперь ей верить?
— В чужую голову не залезешь, так что никак, — эхом отозвалась подруга. Время шло, рассказ тёк, а она становилась все задумчивее и задумчивее. — Своими мозгами живи.
«Легко сказать…»
— Я пытаюсь! Но сейчас там такая каша, — Уля тяжело вздохнула. — Я никак не могу понять, чего во мне больше: собственного мнения или её мнения. Откуда все эти убеждения взялись вообще в моей голове.
— По-моему, ты сама на этот вопрос уже ответила: от мамы, — смешно поджав губы, предположила Юлька. — Она для тебя всю жизнь была истиной в последней инстанции.
— Ни фига, — покачала головой Ульяна. Проще всего назначить виноватого, а самой остаться в белом пальто. Смотреть на себя под другим углом оказалось неприятно и больно. Как Том и сказал: страшно, выбравшись из кокона, сотканного из устоявшихся убеждений, обнаружить: а король-то голый. — Теперь мне кажется, началось все задолго до того, как мама включила эту свою волынку про «Горе луковое. В кого он превратился?». В подростковом возрасте еще, злость какая-то поднялась, про меня ведь забыли. А когда лютый треш пошел, я же даже чуть ли не обрадовалась, потому что его поведение стало прекрасным оправданием моему отношению. Я себя тогда почувствовала выше, мы как будто поменялись местами: я стала взрослой, а он – ребенком. Смотрела на его беспечную физиономию и думала о том, что я такой никогда не буду. Никогда! Что бы мне жизнь ни уготовила. И мама еще со своими причитаниями добавляла. А сейчас я себя больше не понимаю, перестала понимать. Где мое, где чужое, где главное, где второстепенное, где корень, где гниль, что еще живо, а что мертво, какие эмоции справедливы, а какие нет. Ни-че-го. Полный раздрай внутри.
Юлька как-то приуныла. Кажется, Ульяна за всю свою жизнь не вываливала на неё столько, сколько вывалила на минувшие сорок минут. Грузанула по полной программе, а не сказанного еще столько осталось. Ничего – о Вадиме, о прогулке этой, ничего о том, как Чернов живет, а ведь ей интересно, по лицу видно. Всё, что связано с Егором, всегда было и будет ей интересно, пусть и не пытается она ничего с ним ловить.
— И что… Будешь теперь общаться? — осторожно уточнила Юля.
— Не буду. Не могу сказать, что нам вчера обрадовались, — это правда: не обрадовались. — И… Столько ведь времени прошло. Каждый давно живет своей жизнью. Как ты себе это представляешь? «Привет! Я тут решила вновь с тобой дружить!»?
— Ну… Через Вадима, например, — повела плечами подруга. — Как вариант...
«Нет, не вариант»
— Предлагаешь мне общаться с человеком лишь для того, чтобы поближе подобраться? Это низко, — еще как! — Да и нет у меня все равно такого уж острого желания. Так что буду дальше тихонечко копаться в себе.
— Не только для того! — воскликнула Юлька. Она явно собиралась продолжить мысль, но тут лежащий на столе смартфон засветился входящим сообщением. Бросив на экран мимолетный взгляд, Уля застыла истуканом.
— Вадим… — растерянно пробормотала она.
Юлька оживилась, усмехнулась. Расслабленно откинувшись на спинку стула, кивнула в сторону телефона: отвечай давай, мол. Что Вадиму уже могло успеть от неё понадобиться? Вчера, что ли, не наболтался?
16:20 От кого: Вадим: «Привет! Я тут мимо проезжал и подумал, что хочу тебя увидеть! Как насчет вместе поужинать?»
— Уж не знаю, что он там тебе предлагает, но соглашайся! — читая ярко проявившееся на Улином лице сомнение, закивала Юлька. — Ты же матери сказала, что будешь общаться, с кем хочешь. Вот – очень удачный момент, подтвердишь намерение, так сказать. И развеешься заодно.
— Да? — Уля все еще не могла понять, хочет ли она сама сегодня с ним видеться или нет. Воде да, а вроде и… И не очень.
— Да. И чтобы дома не раньше десяти вечера – для пущего эффекта. А соскочить всегда успеешь, не ссы!
***
Егор любил насыщенный дождевой влагой воздух – прозрачный, пряный, сырой, землистый, с примесью паров нагретого солнцем асфальта. Петрикор он называется – запах этот, в интернет-энциклопедии вычитал. А еще там же вычитал, что человек унаследовал любовь к петрикору от предков: дождливая погода была важна для выживания, вот они и прониклись так, что десятки и десятки будущих поколений теперь, не в состоянии ничего поделать с этой генетической любовью, настежь открывают форточки и балконы и жадно втягивают ноздрями восхитительный насыщенный аромат.
Любил и морось, и ливень, и плотный туман, то есть туман такой водности, когда микроскопические капельки воды ощущаются кожей. Любил в дождливые дни выходить на перекур на общий балкон, потому что его собственный закрывает огромная крона каштановых листьев, подставлять воде лицо и чувствовать, как встает время. Смотреть на двор, на лужи, на суету разноцветных зонтиков, на очищенную от пыли блестящую листву и низкое тяжёлое серое небо. Думать. Это уже ритуал.
Тема сегодняшних размышлений прежняя – коллектив. Безалаберный в своем отношении к репетициям, так по-настоящему и не сплотившийся, несмотря на годы и годы существования, коллектив. Не имеющий концепции, не готовый к развитию и потому не желающий создавать собственную музыку и довольствующийся уже написанным коллектив. Коллектив, не чувствующий трясины болота, в котором увяз. Впрочем, это в восприятии Егора они в болоте увязли, а в восприятии их фронвумен Анюты всё у них было чикипибарум: своя аудитория, имя, известность в определенных, не таких уж и узких, кругах, открытые двери клубов и фестивалей. «Солянки», собственные концерты и корпоративы. Какой-никакой заработок, и даже – с ума сойти! – целый альбом, предел мечтаний, зачем пытаться прыгнуть еще выше? Суть назревшего конфликта заключалась именно в этом: два лидера группы – формальный и неформальный – смотрели в разные стороны.
Нет, Аня старалась прислушиваться к мнению команды, но завели их её попытки сделать лучше только глубже в омут. Анюта привела на репетицию третьего гитариста и радостно сообщила, что уж теперь-то они зазвучат по-новому, «теперь-то Егор должен быть доволен». Егор как «выпал» в тот знаменательный день, так до сих пор и не вернулся в адекватное состояние.
Во-первых, они не метал играют, они никакие не AC/DC и не Iron Maiden, у них нет задачи создавать «стену звука» за счёт трех гитар. Бас-гитариста и лид-гитариста для каверов на несложные роковые и рокопопсовые вещички вполне достаточно.
Во-вторых, новенький, Олег, поливает{?}["Поливать на инструменте" - играть быстро, на максимуме своих возможностей. Иногда это очень неуместно] на своем инструменте как одержимый, руша музыкальную ткань. Не слыша, как, не успев родиться, в адских муках умирает композиция. Не понимая, что часто гениальность – в простоте. Раскрывая пальцы веером, бравируя «опытом» и отказываясь слышать аргументы против такого подхода.
В-третьих, в их группе соло-гитара, ритм-гитара, а по настроению еще и вокал, собственно, Егор, и ему всегда казалось, что он полностью справляется с возложенной ответственностью. А тут выходит, что нет. Так, что ли? Ну так на вокал он никогда не напрашивается, даже избегает. Прошли те времена, когда он мог выйти и свободно исполнить вокальную партию: сейчас ему комфортнее всего не перед микрофоном в центре сцены, а немного в расфокусе людского внимания. Но Аня всё свою линию гнет: «Они тебя любят, иди!». Никак прошлых «заслуг» забыть не может. А пора бы.
В-четвертых, хаос, который Анька учинила, приняв единоличное решение, пока и не думал упорядочиваться. Егор, переварив новости, предложил первое, что на ум пришло – распределиться: один играет ритм-партию, другой исполняет соло. Один создает подложку, аккомпанирует, другой ведет основную мелодическую линию. Олег самоуверенно метил в лидера, о чем как раз и говорила вот такая агрессивная, задиристая манера игры. И это была катастрофа!
Неделю назад терпение кончилось. Приехав на репетиционную базу, Егор с порога заявил, что в этот раз исполняет ритм-партию и записывает всю репетицию на аудио. Настроились, как обычно, и погнали. В результате случилось именно то, чего он боялся: на записи удалось услышать лишь барабаны и ведущую гитару – бас утонул, голос ушел на задний план и утонул, синтезатор утонул. Всё утонуло, на выходе получилась какофония звуков. Это ли не мрак? Это ли не наглядная иллюстрация к тому, как делать не надо? Олег вроде понял, слегка присмирел, коллектив покивал и с доводами согласился, роли инструментов наконец распределили – вчера опять! «Хочу соло, — говорит. — Дома партию написал». Да Бога ради, давай, вперед! Если так хочется, Егор и аккомпанировать готов. Но и ты тогда веди свою партию так, чтобы вокал и остальные инструменты в твоей игре не захлебнулись!
Многие музыканты с этим сталкиваются на этапе становления, это чистая психология. Когда усердно занимаешься, то и выпендриться хочется, и себе доказать, что всё не зря. С опытом у многих музыка побеждает над техникой, человек начинает использовать свои возможности точечно, для того, чтобы эмоционально подчеркнуть важные моменты. Но есть люди, которые живут с этим до конца своих дней, и, кажется, Олег, отдавший гитаре десять лет и не желающий ничего в своем видении менять, относился к их числу. Как правило, такие музыканты исполняют фьюжн. Но у них не фьюжн, мать вашу!
Невозможно работать.
Проблем хватало. Игорек, барабанщик, дул при любом удобном случае, в таком состоянии мог явиться на базу и запороть встречу на корню. Женька, басист, разрывался на тысячи маленьких Женек между двумя группами, семьей и основной работой. Тексты Егору больше не давались – смыслы не складывались в рифмы много лет. Заработанных на выступлениях денег хватало, чтобы держаться на плаву – на аренду базы и докупку инструментов, «железа», техники, коммутации и расходных аксессуаров, типа гитарных струн. На студийную запись за год накопили. А вот на то, чтобы свободно жить, ни в чем себе не отказывая, не хватало. Так что абсолютно все в коллективе работали на основных работах. Отсюда еще одна проблема – совместные репетиции стали роскошью, которую группа могла себе позволить в лучшем случае дважды в неделю: проще всего было встретиться в выходной и фактически нереально в будний вечер. В будний вечер – только на финальную репетицию перед выступлением. Анька и остальные упрямо делали вид, что всё нормально, а сам Егор не первый раз возвращался к мысли об уходе. На этот раз – с концами.
Первому уходу предшествовали два года плодотворной совместной работы и неуемный творческий зуд, погасить который помогали только чуть ли не круглосуточные занятия: на репбазе в тот период он поселился. Тексты летели из-под руки, партии писались на чистом вдохновении, без намека на муки. Иногда у Егора складывалось ощущение, будто пальцами управляет некий высший разум, а вовсе не его мозг. Он жил музыкой и дышал ею, она ему снилась, звучала в голове не замолкая. Оставалось только разложить её на аккорды, ноты, взять лист, ручку, расчертить табы, набросать ритмический рисунок и зафиксировать результат, наиграв на инструменте. Если родился текст – и текст записать: в таких делах на память надеяться не стоит. После наброски приносились на базу, и какая-нибудь идея мгновенно подхватывалась старым коллективом. Каждый уносил её с собой домой, чтобы уже на следующей репетиции предложить к ней собственную партию и попробовать сыграть всё вместе. Анюта возвращалась с готовым вокалом, и на глазах рождалось чудо.
Егор ушел из группы после того, как лишился семьи – понял, что не хочет и не может больше ни писать, ни играть: боль и липкий страх вытеснили из груди всё живое. Не планировал возвращаться, но спустя три года все же вернулся – по настоянию Ани, решившей во что бы то ни стало вытащить его на свет из личного кризиса – за шкирку, шантажом и угрозами. Помнит, как она ввалилась к нему однажды утром и рассказала про сумасшедшую ротацию состава. За эти три года в группе якобы сменились три барабанщика и два басиста, а за день до ее появления на его пороге об уходе объявил лид-гитарист{?}[ведущий гитарист]. Рассказала, что устала со всем справляться одна, что группа изживает себя, что ей нужны помощь, лидер, гитарист и вокал, что пора возвращаться, иначе всё развалится окончательно, и все их труды, всё, что было за эти годы вложено, вся любовь, все силы – всё пойдет насмарку.
В результате музыка его и спасла. Или Анька. Музыка и Анька. Занял у знакомого денег, немало, до сих пор до конца не рассчитался, купил новую гитару взамен Fender, которую раздолбал в неадекватном по своему выхлопу пьяном угаре. Взял новые мониторы и звуковую карту. Старый компьютер заменил ноутбук. На остаток же перекинутых на карту средств Егор подлатал убитую за три года квартиру. Вот с текстами как отрезало, и группа переформатировалась в кавер-бэнд. Отстой, да, сложно спорить. Но здесь хотя бы стихи уже готовы, а дальше можно постоянно экспериментировать и выдавать слушателю что-то интересное, а не тянуть на площадках заезженные, зато полностью авторские пластинки.
Стоя на балконе, Егор думал о том, сколько еще готов мучить себя и остальных. «То, что мертво, умереть не может»? Наверное. Если смотреть их глазами – всё прекрасно: музыка льется, люди реализуют свои амбиции, слушатели получают свои эмоции, что еще надо? Если смотреть его – сердце группы уже еле бьется. Стоит ли пытаться реанимировать этого пациента или дело дрянь? Вправе ли он без предупреждения спускать курок в контрольном выстреле? Должен ли он думать о других, пытаясь выбраться из западни? Может, и нет никакой западни, может, западня лишь в его голове?
Анюта, конечно, не переживет. Если уж уходить, то сначала хотя бы научить этого чудика, жаждущего восторженных воплей юных фанаток, уму-разуму. Оставить ей после себя наследие в лице прозревшего соло-гитариста. И на выход. А дальше пусть сами.
Взгляд зацепился за трупик голубя, валяющийся рядом с его «Ямахой», а после – за серебристый кругляшок зонта, внезапно поменявший положение в пространстве: девушка решила вдруг сложить трость, хотя еще накрапывало. Егор, по-прежнему в своих мыслях, следя за быстро приближающимся к дому темным пятном, отметил, что кто-то любит мокнуть под дождем так же, как и он. Опущенная голова, черный то ли тренч, то ли пальто, распущенные волосы, белые кроссовки. «Да уж, — с издевкой подумал он, — в такую погоду только в белых кроссах и рассекать».
Внезапно девчушка подняла подбородок и посмотрела на дом. Смазано скользнула по каштану, общему балкону, по нему самому. Задержалась, но лишь на мгновение. Опустила голову и свернула в сторону абсолютно пустой – в такую-то погоду – детской площадки. Егор так и остался невозмутимо стоять, прослеживая ее дальнейший путь.
Малая.
