Текст книги "Соседи (СИ)"

Автор книги: Drugogomira

сообщить о нарушении

Текущая страница: 79 (всего у книги 129 страниц)

В нём сейчас, кажется, всё взорвется на хрен, и станет неважно, кого она выбрала. Нет, уже взорвалось, и теперь с личного неба, кружась в красивом танце, плавно падают ещё горящие и уже остывшие хлопья того, что осталось от... А там, внутри, ничего не осталось. Нужно прекратить пытку, что с каждой секундой становится изощрённее и извращённее. Нужно выяснить, расставить точки. Понять её правильно. Успокоиться – один раз и навсегда.   — А… ты?   «Я-то тут при чём?!»   Неожиданный, заставший врасплох вопрос, дрогнувший голос вынудили всё-таки распахнуть глаза, хотя ответ он намеревался выслушать с закрытыми, чтобы не показывать ей. На задний план давно ушли боль в подреберье и пояснице, шум в ушах, все до единой проблемы. Нутро содрогалось, будто пришел его конец, и магнитуда этого «нутротрясения» увеличивалась с каждым глотком воздуха. Горло и губы пересохли, кислород редкими короткими дозами поступал в легкие.   «Не молчи…»   — Я первый спросил, — отрешённо отозвался Егор, складывая на груди руки и готовясь защищаться от удара. Звук голоса вышел утробным, он себя не узнавал.   В её глазах плескался испуг и хмель, и Егору казалось, в этом хмеле он что-то видит… Самообладание утекало ежесекундно: поначалу струясь вон из тела тоненьким ручейком, а теперь же хлынув бурным потоком. Ульяна сделала шаг назад. И ещё один. И ещё. Он не понимал, что, к чертям, прямо сейчас у них происходит! Он неверно читает? Пусть скажет уже и перестанет его терзать!   Уля напоминала загнанного в угол клетки оцепеневшего зверька. Как в замедленной съемке раскрылись губы:   — Егор, слушай… Я всё понимаю, у нас другие отношения, — «Какие «другие»? Какие?!». — И для тебя я всегда буду маленькой девочкой, — «Что?..» — о которой тебе привычно заботиться. Просто… девочка выросла. И…   «Выросла. И?.. Можно больше не заботиться, дальше сама? Или типа теперь есть кому? Или что?!»   Ещё секунда-вторая – и заорёт. «Хватит!». Не заорёт, конечно, сдержится. Воплей души более чем достаточно, он от них глохнет.   Закусив губу, Ульяна смотрела на него беспомощным, умоляющим взглядом. Она что, сбежать собирается? Вот сейчас? Сама же сказала, что не оставит! В ушах вновь шумело. Егор не понимал, как через этот шум пробилась её речь. Может, на самом деле он и не слышал ничего, а просто по губам читал и додумывал? Он ничего не понял. Зачем она рассказывает ему про их «другие отношения»? Что значит «всегда буду»? На лице её замешательство, чуть ли не паника, но в глазах, под ресницами… Там же ответ, чёткий и ясный. Ответ на его вопрос. Или что там?   С такого расстояния не видно! Ближе!   Кажется, из этой комнаты выкачали воздух, и кто-то бросил его погибать в вакууме, задыхаться выброшенной на берег рыбкой. Мир резко качнулся, ось Земли дала крен, и Егора повело вместе с куда-то уезжающим полом.   — Слушай, тебя это ни к чему не обязывает, — пролепетала Уля на одном дыхании. — И ни на что не должно влиять. Мало ли что соседским девочкам в голову взбредёт.   «... ... ... ... ... ... .. ... ... ... Меня?... .. ... ... ... ... ... ... ... ...Не обязывает?.. ... ... ... ... ... ... ... ...Меня выбрала?»   В глазах почернело. Час назад, встретившись с пыльной землей, равнодушно думал, что, может, вот и пришла она, обещанная в тридцать смерть, а сейчас до одури хочется жить. Всполохом в памяти – Ульяна на полу в своей прихожей: шепчет, что это – благословение и наказание одновременно. Всполохом – собственные чувства. И в тот момент, и после. Отчаянная тяга к саморазрушению, желание изжить в себе всё, напалмом выжечь, чтобы во-об-ще ничего живого не осталось. У-ни-что-жить. Он же подумал тогда, что у Ули там серьезнее некуда. К кому-то…   Если это очередная шутка Вселенной, то она еще более несмешная, чем первая. Она гениальна в градусе своего сарказма. Дважды. Трижды.    Десять раз! Когда это было? В другой жизни. А теперь Ульяна знает. Всё.   «…Несмотря на… это? Меня?…»   «Да…»   Да.   — Егор, ты же теперь не…   Он, честно говоря, не соображал и толком не слышал – сознание помрачилось. Не помнил, как оторвало от стола, не помнил расстояния, как оно таяло, таяло и растаяло, не помнит ни единой мысли, в голове пустая пустота. Не помнит боли, если только чуть. А запомнит он огромные глаза. Васильковые. Вспорхнувшие длинные ресницы. Близко. Смятенный вдох. Прохладную шершавую стенку и тёплую шёлковую кожу. Жаркий судорожный выдох в шею. Как полетел к чертям с катушек. Как обожгло и унесло.   Как потрескавшимися, саднящими, оробелыми губами цеплялся за дрожащие, трепещущие, бархатные. Как она цеплялась за него. Запомнит он неутолимую жажду, дрожь в каждой мышце, стучащую в висках кровь, магму в венах, по капиллярам. Разряды по позвонкам. Трясущиеся ладони. Раненые вздохи. Запомнит, как подавалось и обмякало хрупкое воздушное тело, невесомые пальцы в волосах. Как в его руках она слабела и оседала, а он вжимал её в стену, удерживая лицо в ладонях, как по голой коже рук струились, оплетая, мягкие локоны длинных волос.   Сто лет без поцелуев, без всяких эмоциональных соприкосновений. И вот. Не оторваться от неё.   Трещат, звенят и рассыпаются незыблемые принципы, кипяток бурлит в мозгу и шпарит внутренности, желание гонит кровь. Он же знает себя – мудака, от которого ничего хорошего ни одна девушка не видела. Не может сопротивляться ни себе, ни ей, отказывается слушать слабый лепет возражений головы. Если очень захочешь жить, можно разрешить себе совсем всё. Доверять. Привязаться. Любить. Отдавать. Ничего не бояться. Ни о чем не думать и ничего не ждать. Она сказала, что не оставит. Яркие вспышки перед глазами слепят разум, обесцвечивая страхи, выжигая их и обращая золой.   С неимоверным трудом всё же отрывается. Только для того, чтобы заглянуть в глаза и убедиться, что в собственной агонии чувствует её правильно. Касаясь лбом лба, тяжело переводит дыхание. Ждёт. Уля дышит прерывисто и шумно, грудь вздымается часто-часто, она не рвётся из рук, не просит отпустить, напротив: жмётся, а тонкие пальцы теряются в волосах. В башке одна вата, пылающий румянец на щеках путает сознание, и пунктирные мысли плывут маленькими редкими облачками туда, куда их гонит ветер. Кажется, все эти годы он не жил, кажется, что только-только родился и удивленно взирает на огромный новый мир, где всё совсем иначе: ярко, громко, причудливо и осмысленно. Пропускать подобное через себя не приходилось, не доводилось чувствовать даже отдаленно приближенного к сотрясающему лихорадящее нутро. Если любовь проживается так, то он, наконец, всё понял. Она не поддается лечению, а если всё-таки да, то он подпишет добровольный отказ.     Пушистые ресницы отбрасывают тени, Уля опустила взгляд, температура тела растет, а жалкие остатки воли испаряются. Душистые, ниспадающие волнами волосы щекочут нос, и, чуть отстранившись, Егор осторожно, словно касаясь эфемерной нитки паутинки, заправляет за ушко шелковистую прядь. Теперь же можно разрешить себе так делать, да? Можно обнимать по первому зову сердца и к нему прижимать, можно перебирать волосы и долго смотреть, не боясь быть раскрытым. Можно быть рядом по-новому, прятать её от всех и в ней прятаться. Закрыть собой от бурь, греться в её свете, искать нежности и дарить, претендовать… Целовать… Совсем везде… Отдавать. Обладать.   Эти мысли предсказуемо показывает тело, и она, ощущая и откликаясь, порывисто выдыхает и вскидывает глаза, окутывая дымным взглядом, что преследовал его днем и ночью три недели кряду. Только сейчас в её глазах не тление, а пожар, и пытаться тушить слишком поздно. Мозг, ворочаясь в черепной коробке со страшным скрежетом, тщетно пытается воззвать своего опьяненного хозяина к остаткам разума, но проблема в том, что разум похерен без остатка. Мозг пищит что-то про приличия, пытаясь напомнить, кто именно перед ним, но… Он и без подсказок знает, кто перед ним. Она – мягкая, теплая, хрупкая, уязвимая, роскошная, бархатная, сотканная из света и тепла. Она нежная, невероятно пленительная в собственном оторопелом молчаливом смущении. Она распаляет одним лишь невинным видом, не отдавая себе в этом отчета. Или отдавая? Считывая его замешательство, притягивает крепче... Обвивает руками, пускает пальцы по шее, впечатывается всем телом, тяжелее дышит, заставляет забыть обо всем, забыть себя, своё имя. Полные губы манят, зовут ключицы и ямочка между ними, фарфоровая кожа и треугольный вырез сарафана. Он её поймал или она его, неважно.   Она – его!   Горячие ладошки, соскальзывая по бедрам, робко пробираются под футболку и предохранители срывает. То, что осталось от крыши, закручивает и уносит ураганом в неведомые дали. Прямо как домик Элли{?}[А.М.Волков – «Волшебник Изумрудного города»]. Этот поцелуй – жадный, захлёбывающийся, болезненный, требовательный – совсем другой. После себя Уля оставит пепелище, потому что он не выдерживает раскаленной тягучей магмы, в которую стремительно погружается. Его футболка, стянутая ею без капли сомнений, куда-то летит, и спустя мгновение сквозь шум крови в ушах пробивается возмущенное «мяу»: кажется, Корж, всё это время мирно почивавший на испорченных шмотках, такого развития событий не ожидал. А кто ожидал?.. Услышав кота, Ульяна кротко улыбается в губы, откидывает голову, подставляя шею, горячие, шумные, частые – безумные! – выдохи раздаются прямо в ухо… И чувствуя, как она дрожит в его руках, чувствуя губами бешеный пульс, чувствуя ладонь на загривке, всем телом чувствуя её желание, чувствуя свободное падение, он исчезает.   Нет боли, нет мира, нет его, ничего больше нет. И когда её нога, взлетая, обнимает бедро, Егору становится ясно, как день: он всё-таки захлебнётся в ней и утонет.   ...  Пальцы, скользя к цели по атласной коже бедра, в последний момент передумывают и принимаются на ощупь терзать верхние пуговицы джинсового платья-рубашки. А следующим в очереди станет туго перехватывающий талию ремешок. Диван вообще не подходящее место, но ближайшее. Видимо, Ульяне оно показалось симпатичным именно по этой причине. Здесь они оказались её милостью, он вообще не понял, как именно – она очнулась первой и повела. Раз – и он пятится спиной, а она, мягко подталкивая, направляет. Два – и ноги упираются в препятствие. Три – и он падает, ощущая лопатками спинку, увлекая за собой. Четыре – и забирающий звук когтей по ламинату подсказывает, что Коржа только что сдуло с куртки в неизвестном направлении. Какой тактичный кот, это у них семейное. Уля не падает следом: все её движения сдержаны страхом причинить физическую боль, и это чувствуется, и пока ему не удалось её убедить, что вот сейчас плевать он на боль хотел. Не падает: аккуратно устроившись сверху, укрывает обоих плотным куполом густых волос. Не сводя глаз, прерывисто дышит. Подушечки подрагивающих пальцев осторожно касаются поврежденной скулы, соскальзывают на рёбра и замирают в нерешительности, будто оценивая риски. На всё пофиг… Его всё глубже затягивает в потемневшие омуты. Узкая каёмка василька, расширившиеся зрачки, блестящие влагой припухшие губы, жаркое возбужденное дыхание и безумие в глазах, крупная дрожь доводят до исступления. Она не остановится и взглядом умоляет его не останавливаться. Она – восторг, экстаз, умопомрачение, упоение, эйфория. Она – тонко настроенный чувствительный инструмент, реагирующая на каждое касание гитарная струна. Она – бездна: без дна. Подол платья задрался, открывая доступ к мягким округлым бёдрам, и это – это выше его сил! Еще немного, он и до них доберется, предвкушение уже собирается на кончиках пальцев. Сжимать, сминать, гладить и ласкать. Он ощущает исходящий от неё жар. А она, без всяких сомнений, в полной мере ощущает его собственный, его ставшую еле терпимой жажду. Целует ключицы и шрам, грудь, возвращается к губам. Требует прекратить медлить. Острые коленки сдавливают бёдра с неожиданной силой, и посещает вдруг смутное подозрение, что на «Ямахе» она и вовсе его не касалась – так... еле-еле.   Тугие пуговицы наконец поддались. Под невесомой тканью тончайшего белья вздымается упругая грудь, а эти бугорки... Они… От зрелища спирает дыхание: небольшая, аккуратная, нежная, такая красивая – невозможно… Невозможно оторвать взгляд. И фактически идеально ложится в ладонь, подтверждая: любимый второй размер. Отныне и впредь любимым будет второй неполный. Пальцы, бесцеремонно пробравшись под ткань, захватили меж фаланг отвердевшие соски. Шершавые мозолистые подушечки, должно быть, царапают хрупкую кожу, но Ульяне нравится. Дыхание сбивается, в губы слетает полустон, второй, срывается собственное имя, и от настолько откровенного, наполненного, неприкрытого желания остатки самообладания разлетаются вдребезги.   Воздуха! Уже не думаешь о том, что всё похеришь. Весь мир перерождается вместе с тобой. Вы падаете на ускорении. Удерживая под лопатки, резко опрокидываешь навзничь, подминаешь под себя. Её ногти на спине, укус в плечо – она забылась, уже не здесь. И ты, взятый в плен стальным кольцом ног, осязая пальцами тёплую влагу и ощущая приближение конца, забываешься вместе с ней. Уносит, хочешь слышать эти срывающиеся стоны постоянно, чувствовать её постоянно. Последние мысли: «Только не диван… Туда…». Никаких диванов. Только не с ней.       Помнишь, как пытался себя остановить, как, сшибая углы, добирались до спальни, вспышки сознания, резинки, чёрт бы подрал их. А больше ничего не помнишь. Вышел в открытый космос. Аффект. Экзальтация.   До свидания.     ***  «Таким нельзя быть… Это же преступление…»   Первые рассветные лучи подкрадывались к истерзанным простыням. Где-то там, у подножья кровати, на сваленном покрывале сладко посапывал кот. Егор не посапывал – он спал, казалось бы, мертвецким сном, очень тихо. Однако при этом выбраться из-под его руки так, чтобы не разбудить, оказалось задачкой со звездочкой. Пару раз за последние полчаса Уля пробовала немного отодвинуться – желание воспользоваться моментом и разглядеть его получше стало еле терпимым. Но Егор, не открывая глаз, тут же возвращал её назад, загребая в охапку.   Смотреть хотелось… Просто смотреть беспрерывно. Но ты попробуй смотреть, тыкаясь носом в грудь, как слепой котенок. С переплетенными ногами, рукой в обхват рёбер. Этот шрамик не дает ей покоя, она интуитивно знает, что он – оттуда, из прошлой жизни, и губы сами тянутся его касаться. Так, в обнимку, прижимаясь, тоже хорошо, даже чересчур – просто волшебно: как в сказке, конец у которой обязательно будет счастливым. В эти минуты рядом – спокойно и правильно, но ни того ни другого о минувшей уже ночи сказать язык не повернется. Как обмерла, как в одно мгновение окончательно помрачилось сознание, как тронулась рассудком, как заполыхала в момент, как впервые увидела его глаза так близко, так до сих пор и не очнулась, не потухла, до сих пор горит…  Ночью в неё словно бес вселился, она была одержима, неуправляема, впала в беспамятство… Она же не такая… Что он о ней, тихоне, подумал? Щеки полыхают огнём, в голову бьёт кипяток. Это он виноват!   Бес, к слову, пока прекрасно себя в ней чувствует и на выход не собирается: пригрелся.   Уля горит, горит и никак не догорит. Потому-то и бодрствует в шесть утра. Несколько часов сладкой дремы, неги, забытья – и вот глаза распахнулись и жмурятся теперь в немом изумлении. Не верится, не укладывается… Но вот же! Ей не приснилось, это не плод сбрендившего воображения, не белая горячка: вот он! Мирно спит, она слышит размеренный стук сердца – ­тук… тук… тук... – чувствует тонкий запах кожи, осязает, как медленно поднимается и опускается грудная клетка. Замерла и греется. Пытается запомнить каждую секунду, каждую. Это его рука на её талии – надёжно притягивает к себе. Это линии его татуировки бегут по ребрам. Это его теплое дыхание щекочет кожу. Прижимается к нему крепче, желание влиться, слиться – необъяснимо. И неодолимо. Пальцы вновь стремятся в спутанные волосы, но вдруг разбудит? В носу почему-то непрерывно щиплет, внутри всё плавится, плавится и пускается в обезумевшую пляску, стоит разрешить себе отмотать назад, стоит поднять в памяти обрывочные картинки.   Друг с другом сплелись. Сейчас и тогда.   Память, пуская бурлящие волны по телу, возвращает к пережитому всего несколько часов назад… Как целовала отчаянно, распаляясь до неистовства, до умопомрачения; как всё не могла напиться. Как явственно чувствовала его откровенное желание и доходила до исступления. Как лихорадило от томления и нетерпения, как трепетала осиновым листом под сухими губами, вновь и вновь умирала в подернутых прозрачной дымкой синих глазах. Изнывала, доверялась ему, принимала его, наполнялась им, растворялась в нём и, впадая в забвение, теряя связь с миром, исчезала. В его руках взмывала выше, выше, выше – и содрогалась, разбивалась, растекалась тягучим расплавленным воском. Чтобы вскоре взмыть вновь. Тело отзывается напряжением каждой мышцы, ломит, а ей мало. Ей его так мало.