сообщить о нарушении
Текущая страница: 68 (всего у книги 129 страниц)
— Это не ты ябедничала, это кто-то грамотно вытягивал из тебя информацию, — усмехнулся Егор добродушно. — Абсолютно разные вещи.
Кажется, такое видение Ульяну устроило, по крайней мере, по взгляду читалось, что спорить с ним сейчас она не станет. И впрямь: чуть подумав, вновь пролистав альбомные листы туда-сюда, Уля набрала в грудь воздуха и выпалила:
— Можно… мне одну? Если не жалко… У меня вообще никаких нет.
— Забирай.
— Какую?
— Любую, — отозвался Егор, с интересом наблюдая за тем, на какой она остановится. Качели, лавка, две, сделанные дома, и с рожками. Выбор не ахти, но чем богаты. Через полминуты определились два фаворита: лавка и рожки. Он так и знал. В результате будут рожки, потому что ей не нравится каре.
— Эту, — Ульяна выудила из конверта фотографию с рожками. — Та тоже классная, но это каре меня бесит… — «Бинго». — Правда, тут теперь дыра…
— Ну, я-то буду знать, у кого она. Каре классное, не гони. И вот это тоже забирай, малая. Извини, что задержал.
«На четырнадцать лет…»
Достав из-за спины анкету, Егор протянул её хозяйке. Вот теперь всё. Больше показывать и возвращать ему нечего. С одной стороны, тетрадь принадлежит ей, а с другой, отдавать жаль. Наверное, потому что это единственная здесь её вещь. Но, конечно, стоило предъявить находку хотя бы ради того, чтобы увидеть Улино лицо. Такой гаммы эмоций он не ожидал. Они там с такой безумной скоростью чередовались, что Егор оставил попытки трактовать.
— Это же… — Ульяна трясущимися пальцами раскрыла тетрадь на первой странице, пошла по листам, внимательно вглядываясь в чужие почерки… Растерянная улыбка на её лице, проявившись, постепенно становилась увереннее и шире. — Я… я думала, всё… Ну, что… Я потом о ней вспоминала, но решила, что всё…
Добралась до последнего разворота, глаза побежали по оставленным простым карандашом закорючкам.
— Ты что… ты все-таки заполнил? Недавно? — взгляд у Ульяны вышел какой-то совсем беспомощный. Вода в глазах внезапно перешла из условного сухого состояния в свое естественное.
— Угу.
— Знаешь что, Егор?.. — потерянно протянула она, вкладывая фотографию в анкету и резко поднимаясь с дивана на звук брякнувшихся в коридоре ключей.
— Что?
— Ты выиграл.
Комментарий к XXII. Выиграл
Сами фото "поближе" можно увидеть в главе XIX. "В Петропавловске-Камчатском полночь". Там над ними сидит Егор.
Обложка главы и ваши комментарии: https://t.me/drugogomira_public/213
Музыка главы:
Ocie Elliott – I got you, honey https://music.youtube.com/watch?v=gaORKzKn1i4&feature=share
Екатерина Яшникова – Проведи меня через туман https://music.youtube.com/watch?v=oH2TZmsThwI&feature=share
Визуал:
Он лишь больше и больше напрягался: https://t.me/drugogomira_public/216
И пухлые щечки больше не мерещатся: https://t.me/drugogomira_public/220
Еще чуть-чуть – и внутри что-то бабахнет! https://t.me/drugogomira_public/231
Она – это просто она. Сейчас уже кажется, что в его жизни она была всегда: https://t.me/drugogomira_public/232
Если и даваться в чьи-то руки, то вот эти руки: https://t.me/drugogomira_public/233
Крепче, малая! https://t.me/drugogomira_public/221
Я тебя предупреждал. Предупреждал, что убью: https://t.me/drugogomira_public/234
Ты не один: https://t.me/drugogomira_public/235
Ульяна кого хочешь может приручить: https://t.me/drugogomira_public/236
========== XXIII. Брат ==========
«Не понял… Какого черта?!»
Сначала Стриж, потом какой-то мутный тип из интернета. А это ещё кто?! Что за?..
Этого кого-то рядом с ней Егор, кажется, успел заметить прежде, чем её саму. Как свернул с улицы во двор, так и всё. Сложно сказать, что именно бросилось в глаза первым: откинутая назад голова? Она смеялась. Вот эта довольная лыба от уха до уха на физиономии прилизанного дрыща, походящего на жертву моды? Недопустимо маленькое расстояние между ними? Тот факт, что незнакомец этот, потеряв, видать, всякие представления о нормах и приличиях, с частотой раз в секунду касался пальцами рукава её тренча? Телефоны в руках? В целом непринужденная, лёгкая атмосферка, что там у них царила?
Стоило на пять минут задержаться!
Ульяна медленно, будто неохотно, будто не желая отрываться от беседы, повернула голову на звук мотора и взмахнула рукой в приветственном жесте. И в то же мгновение самоуверенная улыбка спала с лица её собеседника.
«Спокойно...»
Егор вдарил по тормозам аккурат напротив этих двоих, напугав группку высыпавших из школы танцев учениц и мамашу с коляской, которой в этот момент не посчастливилось идти мимо. Поднял визор и смерил затяжным неприязненным взглядом напрягшегося Улиного визави. Тот, впрочем, ответил ровно тем же. Опасность почуял? Очень хорошо, прекрасно! Посчитав, что нужный посыл считан верно, переключился на Ульяну.
— Прости, заработался. Погнали.
Ульяна ответила кивком, но прощаться со своим знакомым не торопилась – замешкалась. Какие-то секунды промедления, но эти секунды – каждая! – буквально из себя выводили.
— А это кто? Парень? — вскинув брови, шкет с нехорошим, полным подозрений прищуром уставился на Егора. Явно оценивал небрежный внешний вид, «Ямаху» и, видимо, выражение лица, хотя что там, под шлемом, можно было разглядеть, большой вопрос. Впрочем, на выражение лица этому обозревшему наверняка намекал многозначительный взгляд.
«Тебе какая печаль?»
— Брат… старший, — пару раз невинно хлопнув ресницами, негромко отозвалась Ульяна. Уголки её рта нервно дернулись, на секунду сложившись в подобие полуулыбки, васильковые глаза на мгновения задержались на лице. «Да? Брат же? Я нигде не соврала?» — вот что – без всякого сомнения! – в них читалось.
«С каких это пор?!»
Егор молча переводил взгляд с одной на второго, пытаясь осознать, какого лешего вообще происходит. Ему послышалось, или он только что уловил в её голосе нотки ехидства? До сих пор «брата» ему припоминает? Или действительно так думает? Или он здесь ей мешает просто? Почему хочется недоумка этого принудительно отодвинуть от неё метров эдак на двадцать? А затем само́й ей на пальцах объяснить, чем друзья от братьев отличаются?
Видишь ли, Ульяна, тут есть нюансы!
По мере того как расслаблялась физиономия её спутника, по мере того как на его лощёную рожу возвращалось выражение бесконечного самодовольства, внутри рождалась злость, плавно переходящая в помутнение рассудка. На вид ему лет двадцать пять – двадцать шесть. Этот пацан что, всерьез полагает, что способен заинтересовать вот её? Чем? Она не из тех, что на фантики ведется.
— Ну тогда, может, телефончик оставишь? — ухмыльнулся парень, в мгновение ока теряя к «брату» всякий интерес. — Сходим куда-нибудь, на Тверской на днях классный клуб открыли. Говорят, топ!
«Пф-ф-ф! “Топ”!»
Склонив голову к плечу, всё ещё силясь себя контролировать, Егор продолжал безмолвно следить за развитием событий. Всё интереснее и интереснее у него там внутри, страшнее всё и страшнее. Там, внутри, кажется, вот-вот атомный снаряд сдетонирует. Камня на камне не останется, все полягут. Там уже закипело и булькает ядовитыми, кислотными пузырями, а язык так и чешется объяснить этому пафосному индюку, любителю бурной ночной жизни, что подходящую спутницу ему следует искать прямо там, у клуба, а вот она – не из этих! Не на ту напал! Нет, всё, чего сейчас на самом деле хочется – избавиться от угрозы. Сильнее языка чешутся лишь кулаки.
— Прости, но, наверное, нет, — опустив очи долу, смущенно извинилась Ульяна.
«Бинго! Сорян, братан, в пролете ты!»
Неимоверное облегчение! Груз с плеч! Торжество! Даже злорадство! Твою мать, какого хера с ним вообще творится?!
Что бы ни творилось, факт остается фактом: Егор испытал огромное удовлетворение от её ответа. Просто-таки до неприличия огромное. Чего не скажешь о желторотике: судя по вытянувшейся физиономии, разочарован тот был знатно. На одну-единственную секунду Егору даже стало немного его жаль. Дэшку{?}[Чуть-чуть (сленг)]. На секунду.
— Почему? Классно же, вроде, пообщались… — скисая, протянул пацан недоуменно.
«Потому! Просто прими. И проваливай!»
— Ну… Мы же просто пообщались. Но вообще-то… Просто… Понимаешь, в чём дело… — Уля выдохнула, резко вскинула голову и воззрилась на этого неудачника широко распахнутыми глазами. — По отношению к тебе это будет нечестно. Сердце занято.
Стало вдруг неожиданно, пугающе тихо, шум улицы выключили щелчком чьих-то невидимых пальцев, и всё вокруг погрузилось в беззвучный вакуум. Нет, Егор не ослышался, звучало чётко. Да и озадаченно-раздосадованное выражение на лице отверженного парня сообщало: оба они слышали одно и то же. Ошибки нет. «Занято». Наступившую могильную тишину нарушал лишь жуткий лязг и грохот – это обваливалось что-то внутри. А в башке забился единственный вопрос, который, Егор это знал, возникнув, уже его не оставит.
«Кем?!»
Что, блядь? Занято? Да кем? Кем?! Вот этим «товарищем» мутным, от которого она однажды утром вернулась? Вот так, значит, да? Не одноразовая интрижка? Всё-таки настолько далеко зашло? Так, а почему он тогда до сих пор ни сном ни духом, почему сейчас впервые слышит? С хера ли она всё это время молчала?! Какого черта?!
А еще там, в его черепной коробке, тоже что-то осыпа́лось со страшным звоном: падало, падало, падало и разбивалось, достигая дна. Мозг поступившую информацию принимать отказывался наотрез. Казалось, в эту самую секунду он рассыпа́лся весь, целиком. Ослепляющая, дезориентирующая в пространстве и времени вспышка, и мир, еще каких-то десять минут назад яркий, буйный, приветливый, ушел в монохром. И посыпался. Всё посыпалось…
Пацан очнулся первым.
— Жаль. Но спасибо за честность. Поболтать с тобой было приятно. А вообще, — достал он из кармана пальто визитку, — вот мой номер. Позвони, если освободится твоё сердечко.
Визитка после недолгих раздумий отправилась в карман тренча, а внутри взметнулась ввысь волна раздражения: Егор еле поборол в себе желание выхватить из Улиных рук цветной прямоугольник и пустить его по ветру. Или одним движением пальцев превратить в бесформенный кусок картона. Поспешно опустил визор, загораживаясь стеклом от жизни, и резким движением протянул Ульяне второй шлем. Все попытки переварить новости заканчивались категоричным их отторжением. Тщетно!
— Поехали, малая, — мрачно повторил он, пристально вглядываясь в прохожих. Не хватало еще, чтобы тут кто-то мысли его читал. Ульяна молча взяла шлем, обошла мотоцикл и привычно положила ладонь на плечо.
Что, мать вашу, происходит?! Что? Что это такое?!
Это похоже на ревность в своих основных оттенках. Ревность, сопровождавшую его с тех пор, как ему показали, что даже ему может перепасть чьей-то заботы, внимания и любви.
Ревность – тяжелое, мучительно медленно уничтожающее чувство, целый комплекс ощущений, способный превратить жизнь в настоящий ад. Беспокойство, тревога, напряжение, страх. Обида! Беспомощность, ощущение ненужности, покинутости. Это чувство хорошо знакомо ему с детства: Егор отлично помнит, насколько болезненно реагировал на внимание к другим детям со стороны единственной воспитательницы, которой умудрился поверить и к которой зачем-то привязался. Он не переносил, если в его присутствии мама хвалила кого-то ещё или открыто восхищалась достижениями другого ребенка. Страх потерять её любовь висел над ним дамокловым мечом, угрозой, которая воспринималась, как самая что ни на есть реальная. Страх, что родители прозреют и от него откажутся, жрал денно и нощно. Побороть в себе ревность удалось лишь годам к шестнадцати, когда пришло понимание, что любовь его семьи безусловна и что они любят его не за что-то, а просто любят – таким, какой он есть.
И вот опять. Ревность! Но оттенки здесь будто бы иные, эта ревность имеет цвет беспросветной, бездонной черноты. Ситуация находится полностью вне его контроля, предпринять хоть что-то для ликвидации угрозы он не может. Её он потеряет. Занято? Значит, влюблена. Говорят, влюбленность вышибает людям мозги, они забывают обо всём, о других. Всё и вся отходит на второй-третий план, и он не станет исключением.
Кричать хочется, орать! Схватить её за плечи и трясти в попытке вытрясти из головы дурь!
Самому отойти на километр, опередить! Обмотать периметр колючей проволокой и не пускать больше никого. Никогда. Никого. Вообще никогда. Вообще никого. Он снова один. Еще нет, но уже да.
Хочется запретить остальным не то что её касаться, а смотреть даже. Это, блядь, что-то новенькое в его жизни, определённо.
Запереть её в квартире – в собственной! – и повесить амбарный замок на дверь хочется. Что-то новенькое в его жизни, дубль два. Новенькое и абсолютно неадекватное.
Хочется заставить её объясниться! Пусть расскажет, каким должен быть человек, чтобы такое сердце ему отдать! Не жирно ли? Ничего у него там не треснет от подобной щедрости, нет?
Заглянуть в эти большие глаза и спросить хочется: «Ты хорошо подумала? Ты точно выбрала? Точно, да? Ты уверена?»
Хочется отдавать. Всё то немногое, что у него есть, отдавать, лишь бы она подумала ещё чуть-чуть. А это даже не новенькое, это вообще из разряда не постижимого ни душой, ни сердцем, ни тем более головой.
Которой он, вестимо, все-таки двинулся.
Все эти желания, кроме, пожалуй, последнего, – страшные. Она ведь не вещь, он не может повесить ей на лоб стикер «Собственность Чернова». Она человек. Свободный. Со своими чувствами, с правом выбора. А еще она ему ровным счетом ничего не должна. И не будет. Это он ей должен до тех пор, пока его агония не разлучит их. Агония или смерть.
Это – ревность. Откровенная, злая, отчаянная, беспомощная, не пытающаяся маскироваться под заботу или защиту. Прямо сейчас он не хочет заботиться и защищать. После. А хочет он сейчас одного: хватать и прятать! От всех! Вот что обескураживает и пугает до одури! До одури пугает, что это она в нем её такую вызывает! Она с ним всё это выделывает, она всё устроила! Ульяна!
Внутри творилась какая-то выходящая за все границы разумного хуйня! Привязанность иначе, гораздо мягче ощущалась, а это… Это… Жесть! Там, в его привыкшем к штилю внутреннем мирке, ядерная катастрофа, катаклизм, конец времен. Ничего подобного он за собой не помнил. Потому что ничего подобного и не случалось! Никогда! Всем его штормам виной она!
На хрен оно ему всё сдалось?
Как это возможно выдержать?
Похоже на умопомешательство.
Она не собственность…
В гробу он это всё видал!
«Потеряешь…»
— Крепче!
Рявкнул так, что Ульяна там вздрогнула. Но все-таки послушно сжала коленки и усилила замок рук.
«Еще крепче! Можешь же!»
Сердце, казалось, вот-вот прошибёт клетку рёбер и вылетит оттуда к чертям собачьим прямо на околоземную орбиту. Глаза не то чтобы хорошо видели перед собой, а мозг не то чтобы был способен анализировать обстановку вокруг. В ушах по-прежнему нестерпимо звенело. Но до дома придется её доставить. Всего две улицы, две грёбаные улицы.
Две улицы – и он сбросит с себя эти руки и пойдет лечить голову.
Вот бы они не кончились никогда.
...
Кончились, конечно, улицы. Добрались в удушающем молчании до самого этажа. Ульяна, каким-то шестым чувством считав, что сегодня лучше его не трогать, за весь путь до двери квартиры не произнесла ни слова. Всё, чего хотелось Егору – как можно скорее спрятаться в норе, законопатить дверь на все замки, не включая свет, упасть на родительскую кровать и положить на лицо подушку.
— Спасибо, — открывая свою дверь, произнесла Уля негромко. — Если все же надумаешь рассказать, что случилось, я всегда готова послушать. Не обязательно сейчас… Просто… В принципе.
«Еще одна!»
Почему все от него каких-то откровений ждут? У него разве на лице написано, что он чувствует потребность спустить с поводков табун собственных тараканов? Может, между строчек его сообщений сквозит сигнал SOS? Злость на себя, на неё, на весь грёбаный мир, который, кажется, умудрился в очередной раз обвести его вокруг пальца, набирала обороты.
Из квартиры Ильиных под ноги Ульяне тут же вывалился Корж и, проигнорировав свою хозяйку, направился прямиком к нему.
— Угу, — промычал Егор, избегая пересекаться взглядами. — Забери Коржа, малая. У меня ему сегодня ловить нечего.
Уля уставилась на него с искренним недоумением, прямо шкурой чувствовал, но кошака на руки все-таки подхватила.
— Пойдем, Коржик. Расскажу тебе кое-что интересное… — раздался сдавленный шепот.
«Мне лучше расскажи!»
— Спокойной ночи.
«Кому как»
— Спокойной, — отозвался Егор глухо. Из темноты собственной прихожей на него во все глаза смотрело одиночество.
***
Видимо, вот так люди с ума и сходят. Они просто медленно сгорают в своем адском пламени, не в состоянии сделать ровным счетом ничего, чтобы его потушить. Ты мечешься, не понимая, чем именно должен гасить сжирающий тебя пожар и должен ли вообще.
Или пусть?
