сообщить о нарушении
Текущая страница: 83 (всего у книги 129 страниц)
— Никаких, — в подтверждение сказанного Уля состроила трагическую физиономию, картинно поджала губы и пару раз сокрушённо покачала головой. Однако же, удержать на лице фальшивое выражение не смогла и пары секунд: улыбка от уха до уха упрямо возвращалась на место.
А ещё – ещё он снова её провоцировал: глаза горели, вихры топорщились во все стороны, приглашая запустить в них пальцы и слегка пригладить, а проникающий в ноздри запах кожи, явственно ощущаемый с такого мизерного расстояния, постепенно начал затуманивать мозги.
— Хорошо, твоя взяла. Тебе нравятся поезда, Ульяна? — продолжая пристально всматриваться прямо в нутро, неожиданно перевел тему Егор.
— Очень…
— Прекрасно.
— Какой план? — просипела она, как загипнотизированная вглядываясь в чёрные дыры зрачков.
— Я беру вещи и иду в травмпункт. Ты идёшь собираться. Встречаемся внизу. Можем где-то пообедать, а то тебя вот-вот ветром унесёт, я на такой расклад не согласен. Едем или на такси, или на поезде – выбор за тобой. Часам к семи будем на месте, — горящий взгляд упал на приоткрывшиеся губы. — Вот такой. План.
— Огонь…
— Если ты сейчас не прекратишь, он провалится, Ульяна… — вновь возвращаясь к глазам, с легкой хрипотцой в голосе уведомил её Егор.
«Я?!»
Он взял выразительную паузу. Ни одна мышца на его лице не дрогнула, однако танец маленького, относительно безобидного чертенка в глазах к этому моменту превратился в бешеную пляску тысячи чертей.
— Уже на полпути к провалу… — прошептал Егор. Пять сантиметров между ними превратились в два. — Уже почти провалился… Мы рискуем… Сильно.
С невероятным трудом вытряхнув себя из состояния оцепенения, Ульяна малость отстранилась.
— Тогда… Я пошла?
— Нет.
Уля вообще перестала соображать, где конкретно находится и что именно происходит: сердечко трепыхалось, как у зайчонка, голову заполонили помехи, а пульс пробивал внутренний потолок. Он её обездвижил: шевелиться под пронзающим, жадным взглядом по-прежнему было затруднительно, сложенные в тончайшую полуулыбку сухие губы звали на всё забить. Казалось, тронь он её пальцем, она разлетится вдребезги, и план действительно полетит в тартарары. Причем в глазах напротив ей грезились приблизительно те же мысли и состояния. Одно неверное движение, одно неосторожное мимолётное касание, еще полсантиметра – и… Мышцы заныли, вспоминая вечер, ночь, утро; мгновение – и ошпарило лавой, всё её существо взмолилось о разрядке. Ей никогда не будет достаточно.
Щеку окатило тёплым влажным дыханием. Тяжело выдохнув, Егор резко распрямился, отпрянул на безопасное расстояние и уже оттуда молчаливо транслировал: «От греха подальше…».
— Погоди. Вместе выйдем, пять минут.
***
Расфокусированный невидящий взгляд вперился в экран телефона. Там, за стеной, звучал беззаботный смех – её дочери. А час или два назад – по возвращении домой Надежда потерялась в ощущении времени и пространства – там, за стеной, звучали приглушенные стоны. Её дочери, надо полагать.
Она сто лет не слышала звонкого, задорного, заливистого Улиного смеха – наверное, с момента ухода Володи. А стонов… что тут говорить?.. Нет, никогда, и это было… Ужасно. Как ледяной глыбой с высоты по темечку, как из пекла в прорубь, как остановка сердца, дыхания и смерть мозга. Её парализовало, в густом молочном киселе увязли мысли, и ни одна мало-мальски трезвая до сих пор не всплыла на свет. А в ушах по-прежнему стояли они – смех и стоны.
Это она во всём виновата, она одна. Это она допустила. Она упрямо закрывала глаза на сближение детей. Она игнорировала встревоженный шепот интуиции, она не уследила, не предотвратила. Отвлёкшись на отношения с Витей, не смогла или не захотела разглядеть очевидное, неотвратимой кары побоялась. Испугавшись, что потеряет дочь, струсила вмешиваться. И неизбежное случилось. Не могло не случиться, она же предчувствовала! Знала!
И позволила.
На что вообще всё это время она уповала? На то, что Егор не разглядит в Ульяне девушку? Разглядел. На то, что у её кровинушки хватит извилин трезво оценить риски, а у него – совести не тащить её в постель? Не хватило – ни той ни другому. На то, что если не мать, так Бог убережет?
Не уберёг.
Куда она смотрела? Чем думала? Зачем уехала и оставила Улю одну? И главное: теперь-то что делать?
Если бы не переливчатый смех этот, Надежда, очнувшись после часовой комы, соседнюю дверь, наверное, выломала бы. Двадцать четыре года, а мозгов, как у курицы! Двадцать четыре года, а по-прежнему глупа, наивна и в своей привязанности слепа на оба глаза. Неужели не понимает, дурочка, что рыдать из-за него будет? Что неизбежное неизбежно! Не сегодня, так, значит, завтра. Неужели всё забыла? Или думает, что к ней он отнесётся иначе?
Как Ульяна меньше недели назад немым приведением по квартире плавала с глазами на мокром месте, Надя очень хорошо помнит. Лапшу на уши о связанном с переработками нервном срыве прекрасно помнит. Как помнит и недавнее столкновение с этим охламоном и очередной его фифой в подъезде, и дочь свою на лавке в очках на пол-лица в пасмурный день. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы увязать Улино плачевное состояние с вопиющим поведением Егора. Не нужно быть гением, чтобы очевидное узреть, однако Надя так хотела заблуждаться, что позволила лапше остаться на ушах.
А теперь что? Что? Что ей делать? Попробовать разлепить своей дочери веки или всё-таки дать набить собственные шишки на граблях жизни? Раз уж она так настойчиво этих граблей ищет?
За стенкой наступила тишина, но Наде всё еще слышался беспечный, безудержный смех, что не оглашал стен этой квартиры многие и многие годы. Он раздавался прямо в ушах, проникал в пространство, резонировал, отражался от мебели и стен и терзал сознание. Смех разрывал больное сердце и сковывал цепями по рукам и ногам.
Голова отказывалась давать ответы и принимать решения, шум в ней нарастал вместе с внутренним давлением, а душа металась: в ней желание предотвратить грядущую катастрофу боролось с пониманием, что дочь её счастлива. Это очевидно, ведь и сама Надежда пребывала в подобном состоянии. Нет, Витя – это совсем другое. Витя во всех смыслах положительный мужчина: умный, галантный, внимательный и обходительный, с безупречной репутацией и без дурных привычек. Витя из кожи вон лез, чтобы заслужить её, Нади, доверие. А Егор, да простит её Валя, – это же горе луковое, а не парень. Так ладно бы просто безобидное горе луковое – нет! Прожигающий жизнь шалопай и ловелас, и если чего от него ждать, то лишь беды.
Что делать?
Из транса Надежду вывел звук поворота ключа в замке. И вместе с ним сквозь заполонившие разбухший череп помехи пробилась мутная мысль: слишком поздно вмешиваться, всё уже случилось. О том, как предотвратить страшное, думать нужно было раньше, а теперь остается лишь одно – ждать и готовиться. Завтра, край через неделю, Ульяна осознает, что не нужна ему, жестокая правда ей откроется и квартиру затопит соленой водой. Случится это совсем скоро. Тем и лучше, тем легче переживёт: не успеет влюбиться до беспамятства, не успеет себя потерять, а в душе не успеет пышным цветом расцвести надежда.
Вот дверь захлопнулась, и дочь стремглав промчалась в свою комнату, даже не повернув в сторону кухни головы.Крепче обхватив себя руками, Надя напряженно вслушивалась в наполняющие квартиру звуки жизни: хлопанье дверец шкафа, скрежет расстёгивающейся молнии, шуршание тканей. Налитое свинцом тело прибило к стулу – силы утекли из неё, кухня кружилась.
— Ты что, дома? — раздался вдруг недоумённый возглас. — Почему валокордином пахнет?
С трудом оторвав взгляд от цветастой черногорской скатерти, Надежда попыталась сфокусироваться на источнике звука. Ульяна высунула голову в коридор и таращилась на неё теперь во все свои испуганные глаза.
— Как видишь… — тихо отозвалась Надя. Злость, родившись, поднималась к сдавленному горлу и рвалась наружу, требовала выплеснуться на эту маленькую безмозглую головку.
— Давно? — севшим голосом поинтересовалась Уля.
Надя перевела взгляд на настенные часы, пытаясь вспомнить, когда попала в квартиру. Наверное, часа три уже есть. Так уж вышло: Зое позвонило вышестоящее начальство и попросило к двум часам дня быть на рабочем месте – шишка там какая-то с внеплановым визитом в её больницу решила наведаться. Пришлось собираться куда раньше оговоренного. Если бы она только знала, что её здесь ждет…
— Достаточно давно…
— А… почему не позвонила? — прислоняясь к косяку, прошелестела Ульяна. Всё она уже поняла, а сейчас просто-напросто пыталась убедиться, что поняла правильно. Что же… Пальцы впились в истерзанное за минувшие часы кухонное полотенце.
— Не хотела отвлекать.
Даже с такого расстояния было видно, как от лица дочери отлила, а потом прилила к щекам кровь. Гордо вздёрнув подбородок, Уля долго молча сверлила её вмиг ожесточившимся взглядом, а после не придумала ничего лучше, как спрятаться в собственной комнате. Снова послышалось шуршание, что-то упало, Ульяна чертыхнулась под нос. Миг – и пролетела по коридору в ванную, загремели её бутыльки.
— Мы уезжаем, мам. За город. Вернусь или завтра вечером, или послезавтра днём, — послышался звенящий напряжением голос.
Приплыли.
«Еще чуть-чуть дашь собой попользоваться?»
— Как ты могла?..
Вертевшийся на языке и всё-таки сорвавшийся с него вопрос был адресован в никуда, ответа Надежда не ждала. Могла. Голос ослабел, но Ульяна, конечно, всё услышала: перезвон стеклянных баночек прекратился. Надя не понимала, чего в ней больше: злости на дочку или на себя? Разочарования в дочке? Или в себе? Страха? Непонимания, что делать? Делать ли вообще? Или это всё чувство собственного бессилия? Что тут сделаешь? Её дочь выросла, её дочь хочет всё «сама», «сама», «сама», отказывается слушать, грозится отселиться, вот уже и квартиры смотрит. А ей, Наде, только и остается, что молча наблюдать и безостановочно молиться, уповая на лучшее. Больше ничего она не может.
Спустя пять, десять или пятнадцать минут – Надежда совсем потерялась во времени – Ульяна возникла на пороге кухни со спортивной сумкой наперевес. Замерла, но лишь на мгновение, подлетела и, обвив шею теплыми руками, распухшими губами поцеловала в щеку.
— Мам, я влюбилась! Ну порадуйся же за меня наконец!
«Ой, дурочка… В кого?!»
Спустя несколько минут входная дверь хлопнула, и Надежда вновь осталась одна. Кое-как оторвав себя от стула, прошла в Улину комнату, к окну: оттуда хорошо просматривался двор. Так и стояла, приклеившись к полу и глядя на в гордом одиночестве восседающую на лавке непутёвую свою глупышку. Ничему не смогла за эти годы её научить. Спустя какое-то время у подъезда остановилось и не уехало такси. Ещё несколько минут – и рядом с гитарой на плече, каким-то снимком в одной руке и сумкой во второй нарисовался Егор. Секунда – и Уля выхватила чёрный прямоугольник и рассмотрела на свет. Пять – обвила шею руками, как только что обвивала её, поцеловала – нет, вовсе не как только что целовала её, отнюдь не в щеку. Десять – он забрал её сумку и открыл перед ней дверь такси, отправил в багажник вещи. Еще десять – машина скрылась из вида, душа треснула, а внутри воцарилась оглушающая тишина.
И в этой беспощадной ватной тишине в голове наконец окончательно разложилось по полочкам: вмешиваться и впрямь и не придется, не придется долго ждать. Егор всё сделает сам.
Не сегодня, так завтра.
***
Час в родных руках на заднем сиденье такси, под мерный стук соседнего сердца, в плену запаха солнца и тягучей янтарной смолы. По самому что ни на есть всамделишному. Ещё час в первой попавшейся на пути кафешке на Проспекте мира, ещё десять минут в уютном пустынном здании Рижского вокзала, и вот электричка уже несёт их куда-то в сторону Волоколамска, всё дальше от города и проблем.
Вагон фактически пустой: желающих в осенний воскресный вечер выбраться загород куда меньше, чем желающих вернуться в столицу. В противоположном его конце группка тинейджеров слушает музыку через портативную колонку и гогочет. Семейная пара, несколько одиночек у окон и всё, никого больше нет. За окном мелькают леса, дороги, машины, коттеджи в полях – за окном проносится мир.
Уля выбрала поезд – за дорожную романтику и стук колёс. Но стука не дождалась: ход у поезда оказался тихий, мягкий. Честно говоря, она на таких современных и не каталась никогда, воображение упорно рисовало привычные зелёные «гусеницы». Егор, видя её реакцию на чистый просторный вагон с рядами сидений, рассчитанными на двоих, а не на троих, видя её широко распахнувшиеся от удивления глаза, благодушно сообщил, что такие уже несколько лет ходят. И что ехать им полтора часа.
Час из этих полутора уже пронёсся. Прислонившись к стеклу, Уля думала о маме и не только, а он сидел напротив и наблюдал за ней из-под полуприкрытых ресниц, не отвлекая от размышлений. Наверное, по её пришибленному виду обо всём уже догадался, пусть сама она об инциденте не обмолвилась ни словом.
На душе Коржики скребли, но Ульяна заклинала себя не психовать раньше времени. Зачем падать до выстрела? Да и… Не будет никакого выстрела: мама поворчит, покапает на мозги, поизводит нотациями, но смирится и примет её выбор, Уля заставит её это сделать. Уверенности в собственных силах в ней откуда-то больше, чем страха перед материнским гневом. Тревожнее звучат залётные мысли о том, насколько хватит самого Егора. Ну невозможно об этом не думать! Невозможно! Больше одного раза около него ни одной девушки Ульяна никогда не видела, и собственное положение до сих пор казалось ей довольно хлипким, совершенно неустойчивым.
Сама не заметила, как вновь позволила своим думам затянуть себя в зыбкие пески, как неуверенность в завтрашнем дне приземлила на поверхность, пригасила внутренний свет и захватила. Как внутри набрал силу набат тревоги.
За последние полчаса оба не произнесли ни слова, но Егор, внешне расслабленный, не сводил с неё глаз. В его голове совершенно точно шёл собственный мыслительный процесс, однако густые длинные ресницы – ну преступление же такие иметь! – скрывали взгляд, и угадать, о чем он сейчас думает, возможным не представлялось. Их неосознанная игра в рассеянные гляделки длилась уже чёрт знает сколько, и он не собирался прекращать. Уля, в общем-то, тоже: теперь можно сидеть и смотреть на него вот так, сквозь образованную мыслями лёгкую дымку, не переживая за то, как это будет истолковано. Нет больше внутренних зажимов, а свобода смотреть – и не только – есть.
Сколько жизнь им отвела?
Где-то далеко на фоне продолжала играть музыка, но Уля, погрузившись в беспокойные мысли, перестала её воспринимать. Что-то электронное. Егор глубоко вздохнул, распахнул ресницы, поднял вдруг руку и прерывистыми, выверенными до миллиметра движениями изобразил в воздухе чёткую волну. Получилось прямо как у робота, точно по воображаемым точкам. Если он добивался того, чтобы Ульяна вернулась в реальность, то манёвр отлично удался: встрепенувшись, она неуверенно, но заулыбалась, а уши вновь начали улавливать звуки окружающей среды. Разбитый уголок рта дёрнулся вверх, а через пару секунд Егор уже стоял на ногах, протягивая ей ладонь, что пару раз согнулась в подманивающем жесте. Уля отрицательно помотала головой, заинтригованно наблюдая за развитием событий.
Отказ этого человека ни капли не смутил. Понимающе усмехнувшись и небрежно пожав плечами, он запихнул руки в карманы, развернулся и неторопливо вышел в просторный, благодаря урезанному количеству сидячих мест, проход. Огляделся по сторонам, словно бы убеждаясь, что окружающим до лампочки, однако же выражение его лица предельно ясно показывало, кому тут на самом деле до лампочки.
Пружинистые, в такт разгоняющейся электронной музыке движения – это были прекрасно знакомые Уле хопы шаффла. Пока он «отпустил» лишь ноги, руки по-прежнему покоились в карманах, а взгляд изучал пол. С безмятежной улыбкой на лице непринуждённо выполнил оборот, второй, и редкие пассажиры проснулись. По вагону разнеслось: «Смотри, смотри!», группка беспечных тинейджеров загудела и вывела громкость колонки на максимум. Егор, казалось, не обращал на них ни малейшего внимания. Руки вдруг освободились, взлетели и подключились, балансируя положение торса в наклонах, уравновешивая то плавные, то стремительные движения ног.
