сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 129 страниц)
А началось все с пресловутых бабочек. Весь вечер пятницы мама проходила сама не своя, то и дело поправляя в комнатах предметы интерьера и книги, которые, по её мнению, после нашествия двух незваных гостей оказались не на своих местах, придираясь буквально к каждой мелочи и сканируя изучающим взглядом пространство и дочь. Обнаружила на кухне вскрытую переворошенную аптечку, а в большой комнате пузырек с нашатырем и потребовала от Ули исчерпывающих объяснений. Когда прижатая к стенке Ульяна нехотя призналась, что хлопнулась в обморок, мама заподозрила, что её нагло надули. Логика её рассуждений была проста как пень: если Уля находилась дома одна и хлопнулась в обморок, то кто открыл этим двум остолопам дверь? Пришлось признаться, что да – заходил Вадим. На чай. Тайну коробки с бабочками Ульяна поклялась себе унести в могилу, хотя бы потому, что мама этих крылатых тоже, мягко сказать, немножко недолюбливала. Не хватало ещё двух дёрганых на шестидесяти квадратах.
В общем, досталось всем. Ульяне – за то, что стоит матери выйти за порог, тащит в квартиру мужиков, и «даже думать страшно, чем с ними занимается». Вадиму – за то, что смотр еще не прошёл, а уже как к себе домой шастает. Но больше всего, разумеется, прилетело Егору. После происшествия Уле даже не представилось возможности к нему заглянуть, чтобы нормально поблагодарить за помощь: похоже, мама решила сидеть в квартире сиднем, цербером, охраняющим свою непутевую кровинушку. На соседа, исполнителя вдохновенного вранья, родительница обиделась не на шутку, так что досталось Егору по самое не балуйся. Можно подумать, сама никогда никому не врала. Ещё как врала! Говорила потом, правда, что «во благо», но понятно ведь: одно дело «во благо» в твоем исполнении, а совсем другое – в чужом. Кому понравится осознавать, что тебе солгали нагло, хладнокровно, глядя в глаза ясным честным взглядом. Пусть и «во благо». Попытки отстоять этого «сказочника» провалились с треском, воззвания к разуму – как-никак он-то Ульяну и откачал, – оказались пропущены мимо ушей, а по итогу Уля ещё и виноватой осталась: в том, что до смерти перепугалась «каких-то двух-трех насекомых». Если бы двух-трех! Да у них в квартире натуральный баттерфляриум устроили! Но в этом она маме не признается ни за какие коврижки.
В общем, желания выходить на воскресный завтрак Уля в себе не нащупала. Нервы звенели, натянутые, перетянутые, вот-вот готовые лопнуть. Это бойкот. Как не было того разговора! Недели не прошло! Ну ладно, неделя прошла. Всё указывало на то, что мамочка решила, воспользовавшись ситуацией, попробовать вернуть себе утраченные позиции, дожать дочь и вновь править бал властной рукой. «Как бы не так, — закипая, думала Ульяна. — Если мать думает, что может и дальше помыкать взрослым человеком как ни в чем не бывало, то, увы, ошибается. Не хочет по-хорошему? Ладно».
Схватив в руки телефон, Уля набрала Вадиму и, взяв нарочито весёлый тон, стараясь говорить как можно громче, договорилась о скорейшей встрече.
Повыше вздёрнула нос, открыла дверь и, игнорируя вставшую в коридоре, сложившую руки на груди мать, в гробовом молчании проследовала в ванную. Спустя двадцать минут в гробовом же молчании выпорхнула из ванной в сторону собственной комнаты. День простоять, ночь продержаться… На самом деле, всего полтора часа – Вадим, воодушевлённый её внезапным звонком, обещал быть к одиннадцати утра.
— Ты неделю как начала с ними общаться, а результат уже налицо, — с укоризной протянула мама, прислоняясь плечом к дверному косяку. Вид она имела показательно обиженный. Поглядишь на неё сейчас и невольно подумаешь, что это ещё вчера и позавчера она не обижалась, а так… Репетировала.
«Сколько можно?.. Хватит!»
— Мамочка, любимая, — тихо произнесла Ульяна, мысленно морщась от фальши в собственном голосе, — дело же не в них, я тебе повторяю. Дело во мне. И в тебе. Я два дня за тобой хвостом ходила, ты меня не услышала. Всё, что могла сказать, я сказала. И иссякла, всё. На тебя ничего не действует. Ты словно задалась какой-то высшей целью уберечь и не допустить. Только не от кого уберегать! И нечего не допускать. У меня своя голова на плечах, и я поражаюсь твоему недоверию. Буду общаться с кем захочу, мы вроде с тобой всё уже обсудили неделю назад. Вадим абсолютно нормальный парень, никто тут руки не распускал в твое отсутствие. А Егор… Я тут вдруг вспомнила себя с ветрянкой в семь лет… Еле-еле, — она внимательно посмотрела на маму: та, опешив от несоответствия агрессивного посыла спокойной интонации, пока не спешила перебивать. — Ты всё на кухне там что-то, всё с трубкой у уха, папа всё на работе, а соседский мальчик всё дочку вашу развлекает, — вместе с ощущением недодаденной в моменты, когда Уле она была так остро необходима, любви пришла горечь. — Почему люди почти не помнят себя в раннем возрасте? Так обидно. Сколько важного похоронено в недрах памяти… И ведь, может, никто и не расскажет… Да, мама? Вдруг что…
«Вдруг безмозглую кровинушку родную потянет в “дурную компанию”?..»
При упоминании о ветрянке мама изменилась в лице, но по-прежнему не издавала ни звука. Молча уставившись на дочь, предоставляла слово ей. Может, ей нечего было возразить, а может – смирялась, а может – почувствовала, что за эти дни перегнула палку. Вот только Уля уже сказала всё, что хотела. На место тихому негодованию пришла оглушающая, сковывающая лёгкие пустота. Это всё.
— Кстати, вечером у меня пилон, рано не жди, — всё ещё хмурясь, сообщила она. — И вообще… Знаешь, мам, что? Погода отличная. Пойду-ка я на улицу, книгу почитаю.
Домой Уля, как никогда остро почувствовавшая необходимость показать самому родному, но, по её мнению, переходящему сейчас все границы человеку, что за собственную свободу намерена бороться до конца, не собиралась возвращаться допоздна, а значит, форму придётся брать с собой. Ну ничего, у Вадима в машине бросит.
Насупившись, мама исподлобья следила за тем, как дочь быстро одевается, расчёсывается, хватает с прикроватной тумбы книгу, а с пола – спортивную сумку.
— А как же завтрак? — недоуменно спросила она, когда Ульяна, мимолётом оценив свой внешний вид в зеркале и бочком протиснувшись мимо вставшей в дверях родительницы, прошествовала в прихожую.
— Я на диете, мам. Хорошего дня.
***
09:30 Кому: Стриж: Будешь сегодня поблизости, заходи. До шести я у себя.
09:32 Кому: Тоха: Ближе к ночи буду дома, появится желание, заруливай. Ну и прихвати там кого-нибудь из наших по дороге.
09:33 Кому: Марина, Penthouse: Спасибо за сотрудничество.
09:34 Кому: Наташа???: Ты знаешь, я тут решил отойти от дел мирских. Так что насчет массажа – это теперь не ко мне. Извини за недельное ожидание ответа – медитировал.
09:38 От кого: Тоха: Понял, принял! Тебе кого прихватить? Рыжую, блондинку или брюнетку? :)
09:39 Кому: Тоха: Себе прихвати. Я воздержусь.
09:42 От кого: Тоха: Ай-ай-яй, воздержание до добра не доводит!
09:42 Кому: Тоха: Вот и проверим
09:45 Кому: Анюта [аудиосообщение]: Нет, вокал давай сама, я пас. Думаю, сетом из семи песен нужно ограничиться, с публикой лучше пообщайся лишние пару минут. Регламент никто не отменял, пока выйдем, пока подключимся, пока то, сё, после нас ещё две группы. На базе обсудим.
09:46: Кому: Алиса: Все буде добр|
В отчаянии отбросив телефон на диван, Егор уставился в потолок. Добре?{?}[Хорошо (укр.)] Сам-то он в это верит? Его «день» по традиции начался в пять утра, и к девяти казалось, что он еще чуть-чуть – и гнетущее чувство одиночества загонит свою жертву на потолок. Пробежка, шаффл, опять пустой холодильник – всё до фени. Новый мотив, зазвучавший в голове накануне, разбился об очередной кошмар, недописанный трек не дается. Текст, кто бы сомневался, оборвался на первом же куплете, верные рифмы корявые, а не корявые – не ложатся. Фотосет… Слов нет, одни эмоции, какое же на выходе получилось дерьмо! Такое клиенту отдавать нельзя, нужно звонить и предлагать переснять.
«Утром стычка, в полдень битва, к ночи бой. Сраженье в ночь»{?}[Илья Сельвинский. «Сивашская битва»]
Ночь с пятницы на субботу после устроенной Стрижом встряски прошла тихо-мирно, а следующая за ней... Ему от себя не убежать. Эти инфернальные сновидения подчиняли сознание и волю.
«Баю-баюшки-баю… Не ложися на краю. С краю свалишься, переплачешься…. А-а-а, баю…».
Чёрные бабочки садились на обшарпанные стены, половицы скрипели, незатихающий плач – в пустоту, надрывный, бестолковый и безрезультатный – раздирал душу в клочья, оставляя от неё пух и перья. Равнодушные шаги приближались и отдалялись. Приближались и отдалялись. Приближались и отдалялись. Рёв не затихал, человек ещё не понял… Но когда-нибудь всё же поймет. В этом месте никому ни до кого нет дела. Богу нет до него дела. Бога нет. Человек поймёт, обязательно. Перестанет ждать, надеяться и звать.
Последней мыслью перед тем, как сознание провалилось в сон, стала, Егор точно помнит, привычная, но от того не менее болезненная мысль о том, что суббота прошла в удушливой тишине, наедине с собой: за весь день он никому не понадобился. Лишь ближе к ночи Анька написала, что хочет, чтобы на ближайшем выступлении группы он частично взял на себя вокал. И – всё. Пятница стала просветом, суббота обернулась мглой. Вот, Егор, тебе один день на контрасте со всей прошедшей неделей. Единственный день из семи, когда на мгновения показалось, что всё с тобой не так уж и плохо, что какой-то толк, какая-то польза от тебя есть, что кому-то здесь ты ещё можешь пригодиться, что не все ниточки порваны. Показалось. И за грудиной тесно.
Говорят, здоровым людям хорошо наедине с собой. Но для того, чтобы человеку было хорошо наедине с собой, человек, наверное, должен чувствовать себя цельным. Он, положа руку на сердце, ощущал себя склеенным из черепков, сказать честно, полностью здоров никогда не был. Это нездоровье: в бегстве от одиночества стремиться к людям – дверь нараспашку; приближаться, касаться и отскакивать, как мячик для пинг-понга, нутром чуя, что ни один из них не заполнит собой твою бездну. Без лишних сожалений выкидывать их из своей квартиры и жизни, чуть что не по-твоему. Избранных держать на расстоянии вытянутой руки, не ближе, никому не доверять, ни к кому не привязываться и в итоге всё равно рвать с грехом пополам выстроенные связи. Позволять боли себя сжигать. Вот кто твой бессменный спутник. Боль с тобой всегда – тогда и сейчас, потом – вечная.
И всё же, несмотря ни на что – жить. Жить! Как умеешь, как с горем пополам научился. Брать от неё, играться с ней, дышать моментом, чувствовать каждую её минуту, ведь иначе с ума свихнешься. Игнорировать зачастивших в кадр дохлых голубей.
Пятница обернулась просветом, суббота – кромешной тьмой, а воскресенье – осознанием, что в кромешной тьме не выжить. Ему нужен хоть какой-то свет. Хоть лучинка, пусть. И, судя по всему, Вселенная задралась напоминать, задралась тыкать носом в тот факт, что ничего не поменялось. Что лучинка как обитала в соседней квартире, так и продолжает в ней обитать. Двадцать два года...
10:30 От кого: Стриж: :) Заскочим!
«Ура!»
Чему он так рад и что им сейчас в большей степени движет? Желание присмотреть за этими двумя или желание от себя самого попробовать спастись? Не знает. «Смешались в кучу кони, люди»{?}[М.Ю. Лермонтов, «Бородино»], «Всё смешалось в доме Облонских»{?}[Л.Н. Толстой, «Анна Каренина»]. За неделю в одну кучу в одном маленьком, не неуязвимом, не железном, не бессмертном нутре перемешалось всё.
Чтобы к её концу хозяин нутра пришел в согласие с единственной мыслью: ему нужен свет. Жизненно необходим!
Как любила говорить мама: «Все буде добре». Все будет хорошо.
Когда-нибудь...
Будет.
...
Вряд ли Егор отдавал себе отчет в скорости, с которой, стоило раздаться звонку, преодолел расстояние от балкона до входной двери. Крейсерской она была, но об этом лишний раз лучше не думать.
Из потёмок коридора, в котором коммунальные службы никак лампочку не вкрутят, хоть сам за дело берись, на него смотрели две пары глаз: одна излучала довольство и даже счастье, вторая – растерянность и даже смятение. Очень любопытно…
— Здарова, бро!
— Привет…
— Привет, — кивнул Егор, тут же сторонясь с прохода, — проходите.
Ну и взгляд у малой, конечно… Словно у сгорающего от любопытства, но в то же время по-прежнему готового в любой момент дать дёру зверька. Как не было пятницы. Ну конечно! На своей территории всегда чувствуешь себя спокойнее, то ли дело – на чужой. А как в прошлый раз её тут встречали, помнит она, судя по проступающей на лице нерешительности, очень хорошо. Однако с тех пор ситуация определённо изменилась… Дважды. Трижды. Десять раз.
— Я не кусаюсь, — выдал он первое, что в голову пришло. Уголки губ сами дернулись хоть и в скупой, но вполне искренней улыбке. Кажется, легко с малой больше не будет, сливочными стаканчиками не подкупишь. Тринадцать лет забвения ему за красивые глаза не простят, и книжки не простят, и вообще всё-ё-ё припомнят… Ну, что тут скажешь? Сам виноват.
Вадик хмыкнул уже из прихожей, а вот на её лице выражение нерешительности сменилось недоверчивостью, и улыбочка в ответ-таки прилетела, но куда менее открытая, чем она умеет. «Так я тебе и поверила…», — читалось в глазах. Впрочем, в этот раз обошлось без двухминутного отирания порога: бросив мимолётный взгляд на дверь собственной квартиры, Уля быстро вошла следом за Вадимом, который здесь всегда чувствовал себя, как дома. Стриж принадлежал к той категории людей, которые как дома чувствуют себя абсолютно везде. К той любопытной категории людей, которые уверены, что не существует на планете Земля такого места, где им были бы не рады. Зависит от ситуации, конечно, но конкретно сегодня Егор и впрямь был ему рад.
Им.
— Держи, это тебе, — проворно скинув обувь, Вадим сунул в руки Егору здоровый крафтовый пакет с логотипом ближайшей кафешки. Увесистый такой, хрустящий, согретый содержимым бумажный пакет, с ручками. Желудок зачем-то сразу вспомнил, что с пяти утра в него не соизволили отправить хоть что-то съестное, и неприятно стянулся. Или это нутро стянуло, ведь снова врасплох застали, а осознание, что о его пропитании уж явно не Стриж озаботился – за Вадиком ничего подобного никогда замечено не было – добавило невнятных ощущений. Благодарности, смешанной с чётким осознанием, что он этого не заслуживает.
— Думаете, я святым духом питаюсь? — попытался отшутиться Егор, хотя тут уже очевидно всё стало: именно так она и думает. — Спасибо! Что там?
Стрижов хмыкнул, довольный:
— Да это Улька всё, — «Я так и понял…» — Мы зашли в кафе позавтракать, и я ей сказал, что ты звал заглянуть. Так она полвитрины и вынесла. Без понятия, что там, но точно съедобно.
Перевёл взгляд на соседку. Второй раз уже от голодной смерти его спасает, и второй раз подгон оказывается как нельзя кстати. В холодильнике снова шаром покати: про еду он в заданном себе ритме забывает напрочь, а на этой неделе вообще кусок в горло не лез. Нутром, что ли, чует? У них с Коржом это семейное? Может, не так уж всё фигово, как ему с минуту назад показалось? Вопросов – тьма-тьмущая, и каждый наверняка легко читается на лбу.
— Это «спасибо» за помощь… с бабочками, — буркнула та, отводя взгляд. — «Ах, вон оно что… Пожалуйста. Принято». — Но знайте, просто на всякий случай, что мама нам не поверила.
Вадик замер на месте, оглушенный новостями. Или пониманием, что про его неудавшийся сюрприз ещё долго будут помнить. Или, что всего вернее, осознанием, что влип он по самое некуда.
— И что же нас… спалило? — пробормотал Стриж, переводя недоумённый взгляд с одного на вторую.
— Перевернутая вверх дном аптечка на кухне и пузырек с нашатырем в большой комнате. Так-то легенда была гениальной, почти выгорело… Ты, Вадим, можешь не особо волноваться, твоя репутация не пострадала так, как вот его, — кивнула Уля на Егора.
«Моя? А что, от неё еще что-то осталось?»
Какая потеря, в самом деле… Он так старательно пять лет разрушал свое реноме в глазах окружающих, с таким яростным ожесточением отталкивал от себя всех, с кем успел выстроить какие-никакие отношения, что новости о том, что осталось ещё, чем разочаровать, и впрямь стали новостями, но ровным счетом никаких уколов совести не вызвали. Нечего там уже терять в любом случае.
— Мне не привыкать, — равнодушно пожал Егор плечами. — Думаю, список моих «заслуг» в голове теть Нади и так должен тянуться до линии горизонта. Кофе будете?
Малая криво усмехнулась:
— Какая прозорливость. Так и есть – тянется… Будем.
