сообщить о нарушении
Текущая страница: 73 (всего у книги 129 страниц)
— Если человек влюблен… — спустя вечность начала она приглушенно, — он тонет в своей нежности. Он постоянно думает о другом человеке… Днём, ночью, засыпая, просыпаясь, работая, на бегу – всегда. У него происходит фиксация на объекте влюбленности. Если влюблен взаимно, чувствует себя окрылённым, вокруг буйство цвета. Он весь мир любит, всех и каждого. Проблемы отходят на задний план, есть только другой человек и всё, вся жизнь сосредоточена на любимом. Если не взаимно, может потерять аппетит, испытывает огромную душевную боль, терзается, мучается бессонницей, иногда даже кошмарами, — на мгновение Ульяна замолкла. Послышался глубокий вздох, но головы она не подняла. — Хотя, знаешь, не совсем так: человек может чувствовать и то и другое, независимо от того, взаимно это или нет. Его швыряет из стороны в сторону, как щепку в штормовых волнах. Чуть что не так, давно не виделись – всё, жизнь тебе не мила. Улыбнулся тебе? Больше ничего и не нужно. Вообще. Другой становится смыслом… Всем… — прошептала она, прерывисто выдыхая.
«Смыслом…»
Егор весь обратился в слух, напряженно внимая каждому слову. Взгляд расфокусировался, а извилины в мозгу, наоборот, неожиданно зашевелились: мозг обрабатывал информацию, сравнивая с собственными состояниями. Пока похоже. Фиксация на другом, буйство цвета, терзания, душевная боль… Он и чувствует себя щепкой, никак иначе. И ничего ему, кажется, от этой жизни не надо, кроме того, чтобы она улыбалась. И была рядом.
— Ты готов сделать для человека всё, чтобы тот ощущал себя самым счастливым, — продолжила Уля сдавленно. — И себя рядом с ним чувствуешь самым счастливым… Наполненным… Для тебя больше никого вокруг нет: ты сам и твой избранник. Ты как будто познаешь суть вещей, мир вокруг меняется безвозвратно, душа словно заново рождается, взлетает к небу.
Вот оно что... Это душа перерождается… И ведь правда: чувствуешь себя совсем другим человеком, новым. А он-то подозревал, что шизофрения постучалась, что личность начала двоиться. На данный момент версия о поехавшей кукушке проигрывает с разгромным счетом: ноль – пятнадцать примерно.
Егор едва дышал. Сокрушительные удары обрушивались на темечко один за одним, связи с прежним миром истончались и исчезали. Прямо сейчас рождались новые миры и связи. Сидя на полу, а вовсе не в его голове – хотя там она уже давно обустроилась – Ульяна с невероятной точностью объясняла ему его же чувства. Подсказывала, определяла. Подбирала простые слова, давала красочные, исчерпывающие описания состояний, которые он не мог опознать и понять. Стала его проводником в этом дремучем лесу из эмоций, взяла за руку и повела. И, слушая её, Егор начинал верить, что Кто-то сверху всё же над ним сжалился. Что на его тридцать первом году жизни Кто-то решил позволить ему узнать, что это такое. Что всё это действительно происходит с ним. Происходит! Реально…
Уля дарила надежду, и она же её отбирала. Но он должен знать всё. Он не уйдет отсюда, пока она не расскажет всё.
«Продолжай»
— Хочешь окружить его заботой, дарить тепло, отдать всё, что у тебя есть, — к этой минуте её голос совсем осип, плечи подрагивали, и в целом впечатление складывалось такое, словно говорить она себя заставляет. — К другому тянет, как магнитом. Ищешь любой повод, чтобы побыть рядом… Расстраиваешься, когда не получается. Радуешься, если получается. Смотреть готов вечно. Чувствуешь постоянную потребность в общении, тебе интересна о другом каждая мелочь, хочешь знать о нем всё… А остальное теряет смысл, забываешь обо всех, даже о близких. Все эмоции отдаются туда... Ты зависим.
«Всё так»
— Это всё? — в наступившей тишине подал голос Егор. И сам его не узнал. Такой же севший, как и у неё, совсем чужой.
Уля отрицательно замотала головой, по-прежнему пряча лицо в коленках.
«Нет?!»
— Если веришь в Бога, то постоянно просишь Его, чтобы у любимого человека всё было в порядке в жизни и со здоровьем. Даже если не веришь, всё равно… — прерывистое дыхание участилось, теперь уши улавливали еле слышное шмыганье носом. — Переживаешь за него... Другой соткан из достоинств. Недостатков не существует, не замечаешь ты их, не веришь, что они вообще найдутся. Ты ослеплён, оглушен, опьянён… Иногда не знаешь, как с собой справиться. Эти чувства не дают тебе свободно дышать… Его ты идеализируешь, а сам в этот момент очень уязвим… Ревнуешь к каждому столбу…
«Точно…»
Послышался еще один сдавленный вздох. Уля вскинула голову: огромные, блестящие от воды глаза смотрели прямо на него, и в них ему виделось отчаяние. Воду, впрочем, Ульяна тут же раздраженно смахнула тыльной стороной ладони, потому что собственных слёз она всю жизнь стыдилась и пыталась их прятать, считая признаком слабости. Что это чувство способно с людьми сделать, если даже говорить о нём они спокойно не в состоянии? Вот чего она ревёт? Может, не сложились эти отношения? Не стоило с таким вопросом к ней?
«Хватит. Достаточно…»
— Извини, я не предполагал, что тебе сложно это всё может оказаться, — ощущая, как расцветает чувство вины, пробормотал Егор растерянно: приперся после недельного отсутствия, дважды довёл и отправится сейчас восвояси. Молодец. — Я всё уже понял…
«Нет, ещё не всё! Не смотри на меня так, ты сам спросил!» — вот что ему молча ответили.
— Егор, это благословение и наказание одновременно, я тебе клянусь! — воскликнула она, снова пряча лицо в коленках. — Я не знаю, какими ещё словами объяснить! Мысли о разлуке пугают до чертиков. Самое страшное – потерять обретённое… Вдруг кто отберёт! Вдруг он сам от тебя откажется? Вдруг однажды ты окажешься ему не нужен? Вдруг он найдёт кого-то лучше?
Её плечи затряслись в такт все усиливающимся всхлипам. А сердце болезненно сжалось: он узнавал собственные страхи, самые большие свои страхи, причину качелей, колючей проволоки, ревности и ночных кошмаров. Он боялся молча, прятал страхи в самых тёмных уголках души. Он бежал от них, а она, преодолевая себя, озвучивала.
В прихожей повисла тишина. Егор рассматривал стенку, потому что на Улю смотреть никаких сил уже не осталось, а она пыталась успокоиться, восстанавливая дыхание.
— На… на физическом уровне влюбленность ощущается как желание отдать себя, подарить второму всю свою нежность… — вновь раздался слабый голос, — как постоянное желание…
— Касаться… — прохрипел Егор, уже вообще ничего не соображая.
Уля кивнула.
— Угу... Как постоянное желание обнимать, целовать, никому не отдавать, ни с кем не делиться. Чтобы только твоё. Укрыть своей любовью от всех бед и невзгод. Как ток от прикосновений… От одних мыслей…
— Одних мыслей? — пасмурно переспросил он зачем-то. Зачем? Уже знает ведь, что да. Ток от одних лишь мыслей бежал по каждой вене, артерии и клеточке тела совсем недавно, когда он позволил себе представить её на собственной кухне.
— Да. Она же разная бывает. К близким, семье, к друзьям, детям... Я тебе о другой говорю. Это, возможно, главное отличие, не берусь утверждать. Крышу сносит… — тихо простонала Ульяна, крепче обхватывая колени. — Можно сойти с ума, просто представляя. Ты испытываешь жажду. Хочешь обладать. Собственнический инстинкт шарашит…
«Ещё как…»
— То есть всё это нормально? — мозг так до сих пор до конца и не принял, что люди способны на такой фейерверк чувств и состояний. Хотя вот стоит он, на собственной шкуре испытывающий всю их гамму прямо сейчас, а вот сидит она – и еле справляется со своими эмоциями.
— Что именно? — уточнила Уля, приподнимая голову и вскидывая на него глаза. Её измученный взгляд до костей пробирал.
— Одномоментно чувствовать всё то, что ты сейчас описала? В одном человеке всё это действительно способно умещаться? Это она и есть?
— Ну… Да… Я даже не задумывалась. А ты думаешь, нет?
Он уже ничего не думает. Диагноз определен, всё, пора остановиться. Головой, кажется, более или менее здоров, и на том спасибо. Жизнь преподнесла ему подарок, сделала явью мечту, давным-давно записанную в несбыточные. Оказывается, он всё-таки способен любить. Вот только что-то фанфар по этому поводу внутри не слышно. Следующий его вопрос не к Ульяне и звучит так: «Доктор, это же лечится? Скажите, что да!».
Потому что…Потому что Улины слова резали ножом, отдаваясь еле переносимой болью где-то в грудине: каждую секунду в Егоре крепло понимание, что фраза «сердце занято» прозвучала не ради красного словца: своё она действительно отдала. Иначе не говорила бы уже пятнадцать минут без перерыва, не реагировала бы настолько остро. А ему теперь что? М-м-м?
В голове крутились слова Аньки: «Ты обнаружишь себя перед фактом – и всё. И делай с этим что хочешь». Тогда ему по наивному незнанию показалось, что её описание влюбленности слишком хорошо звучит. А теперь… Тротил внутри взрывается, в каком месте это «хорошо»? Он до сих пор не уловил: в чём тут прикол? Почему все носятся с этой любовью, как с писаной торбой, если она несёт с собой боль и разрушение?
— Бинго, — чуть помолчав, пробормотал Егор. Уголок губы дёрнулся в кривой ухмылке. Нет, это настолько смешно, просто до слёз. И хохот – истеричный, пугающий – звучит внутри. Кажется, кто-то сегодня нажрётся.
«Бинго?» — считался в голубых глазищах немой вопрос. Ульяна успела подняться с корточек и вновь прислониться к стене, и теперь, склонив голову к плечу, пристально наблюдала за сменой эмоций на его лице. А они менялись, Егор не сомневался. Он вообще всё это время не следил за собственным лицом, да и плевать. На всё уже плевать.
— Галочки расставляю в твоем списке, — пояснил он мрачно.
Уля втянула носом воздух и опустила глаза на Коржика, который за это время весь извёлся: кидаясь то к одним ногам, то к другим, кот не находил внимания ни у одного из этих вредных, эгоистичных человеков.
— И… как?
— Ну, с ума я не сошел, это радует, — нахмурившись, Егор следил за каждым её безотчетным движением. С ума не сошел, просто хочется в окно, всего делов. Всё, как она только что и сказала: мотает, как щепку в бушующем море. Прикрыл отяжелевшие веки.
«Ульяна… Кого ты выбрала, а? Скажи мне. Хоть что-нибудь!»
Открыл. Уля молчала. Его пасмурное состояние её, видимо, смущало. А бестактный вопрос так и застрял на языке, не озвученный. Взамен пришел другой, более адекватный:
— Давно это с тобой происходит?
Ульяна покачала головой и беспомощно уставилась на него, одним взглядом умоляя ни о чем больше не спрашивать. Не хочет говорить, но и так всё ясно. Недавно. Всё сходится.
— Понятно, — выдохнул Егор, отлепляясь от стены, с которой за эти минуты породнился. — Спасибо, что просветила, пойду переваривать. Кстати, если нужно, могу в аптеку сходить, а то выглядишь ты неважно.
Последовал очередной молчаливый отказ: не нужно в аптеку.
..
Такое странное дело… Впервые собрал стрит-флеш, но на руках у старушки-судьбы оказался флеш-рояль{?}[сильнейшая комбинация в покере, стрит-флеш – следующий по силе].
Как обычно.
***
Если бы Ульяна курила, сейчас бы сигареты летели одна за одной. Прикрыв глаза, далеко не высокохудожественно сползя по спинке лавочки в положение полулежа, откинув голову, она пыталась отвлечься на звуки окружающей среды: гомон ребятни на детской площадке, шуршание шин проезжающих по двору машин, «голос» радио из чьих-то распахнутых окон, разговоры прохожих, гул пролетающих высоко над головой самолетов.
Без толку.
Юлька обещала забежать минут на десять. Ульяна сидит тут уже, наверное, двадцать, потому что дома в одиночестве невыносимо. Егор ушел «переваривать», оставив её с этим один на один. А мама явится хорошо, если часам к девяти вечера: у неё теперь что ни день, то атас. С мамой они здорово поскандалили буквально накануне, и всё же... Хоть бы поскорее вернулась! Пусть лучше насупленная, объявившая ей молчаливый бойкот мать, чем звенящая пустота, в которой Егор бросил её догорать. Желание выломать соседнюю дверь весь последний час медленно её уничтожало.
А ещё… Ещё хотелось дойти до магазина, купить бутылку вина или чего покрепче, напиться и забыться. Но Уля пыталась удержать себя в руках – в буквальном смысле: обхватила рёбра в кольцо, сжала замок и, для пущего эффекта стиснув еще и зубы, держала. Нос улавливал еле слышный запах табака – кто-то курил на балконе. Не открывать глаза.
Минувшая неделя стала жутким кошмаром наяву. Егор просто взял и свалил. Как будто прямо из её жизни! Именно так его исчезновение и ощущалось. Взял и свалил вечером того дня, когда привез к себе Машу, а спустя несколько минут, её же словами, «выпер». Свалил с дорожной сумкой и гитарой за плечом. На такси. Все, чего она удостоилась – скупого предупреждения о том, что забирать её из школы некоторое время он не сможет. Никаких тебе адресов, контактов, информации о дне возвращения – ничего! Вообще!
Никаких объяснений – он так уже делал! Он так уже делал тринадцать лет назад! Прямо из ее жизни!
И когда, наконец, он объявился вдруг на пороге, хотелось лишь одного: его убить. Потому что вся неделя прошла в ожидании! Каждый грёбаный день, каждый час, минута и секунда.
Убить! За свою бессонницу, тоску, терзания и нервные клетки, которые, как всем известно, не восстанавливаются. За сны. За похеренные дедлайны. За то, что день за днём, ночь за ночью уши пытались уловить рёв мотора «Ямахи»: мозг упрямо игнорировал тот факт, что «Ямаха» стоит под окном. За липкую неизвестность, в которой она жила всё это время. За не проходящую чугунную тяжесть на сердце. За то, что снова её приручил. За то, что Коржик лез на стену с ней на пару. За мамины вопросы в лоб и настороженный взгляд, за свое бесконечное вранье о вынужденных переработках. За это его: «Нужно побыть в тишине». Она вся извелась от предположений, что у него случилось! Почему ему вдруг потребовалась какая-то особенная, недоступная в пустой квартире тишина? Зачем пытаться изолировать себя от всех? Она слишком навязчива? Достала его?
Убить! За миллион атаковавших голову и не дающих ей покоя вопросов. За то, что не могла найти в себе смелости ему сказать! За то, что он ей ничего не должен – за это особенно! Не должен перед ней отчитываться, не должен номер телефона, явки и пароли. За то, что он живёт свою жизнь, в которой ей, видимо, всё-таки нет места. Про какую привязанность Аня ей втолковывала? Привязанность – это доверие, это желание делиться проблемами, переживаниями. Привязанность – это забота о другом, стремление сделать жизнь другого рядом с тобой комфортной, это оглядка на его состояния. Он даже не подумал, что бросает её в неведении, что заставит волноваться. А может, и подумал. И забил. Нет, это не привязанность. Это чёрт знает что. Ему, видимо, вообще до фонаря. Иначе бы не пробормотал на брошенную уже в спину просьбу оставить номер для связи: «Там всё равно её нет. Потом».
Все их разговоры, время вдвоем, парапланы, танцы, пляж, мост, уроки гитары и вождения, его слова о неготовности терять людей, прогулки по утренней и вечерней Москве, встречи с занятий, его забота, спасение из лап следователя, изувеченный Стрижов и мужик из подъезда, нагреватель, уютные посиделки над кассетами и альбомом с воспоминаниями, его «это больше не повторится», заполненная только-только анкета, Анины слова... За неделю всё – всё! – утонуло в чёрных мыслях.
Семь дней в агонии, в бреду, в психозе и самобичевании, в обнимку с фотографией, где он ставит ей рожки. А он возвращается – и как ни в чем не бывало. И первое, что спрашивает: «Болеешь, что ли?». Да твою ж мать! И порыв кинуться обнимать за полсекунды сменяется готовностью линчевать.
А потом сменяется ступором, оцепенением, сотрясением души, помрачением сознания. И, наконец, желанием умереть самой. Как у неё сердце за эти двадцать минут не остановилось, как она под его взглядом выжила, непонятно до сих пор.
Его вопрос поразил её, потряс. «Должен»? Егор спросил у неё, что должен чувствовать любящий человек. «Должен». Его формулировка напугала до чёртиков. Кусочки пазла в голове сложились в мутную картинку и, возможно, так бы ею и остались, но озвученную догадку он отрицать не стал. Человек, поживший поболее её собственного, никогда не любил, не знает, что чувствует влюбленный, и пришел за ответом к ней. К ней!
Это какая-то ирония жизни, издёвка какая-то. Кто-то сверху решил над ней поглумиться и предложил рассказать не знакомому с чувством любви любимому человеку, что чувствует влюбленный.
Поначалу Уля не понимала, как себя вести, как отвечать на его вопрос: куда девать глаза, как дышать. Где найти на этот разговор силы? А потом не могла себя остановить. Поток слов лился и лился, а ощущение сохранялось такое, что она не сказала ещё ничего, что у неё не получается передать собственные чувства. Где эти чёртовы слова, которые помогут донести до него, что это вообще такое! Как это ощущается! Почему она должна их подбирать, почему не может показать? Взять и передать от сердца сердцу? Что это за особый вид извращения? Прямо в лицо ему кричать хотелось. Она кричала коленкам.
По сути, этот монолог стал признанием. И выжал её до последней капли. А он так и не понял ничего, как Аня тогда и предполагала. Может, если бы Уля нашла в себе силы в глаза смотреть, понял бы. Но она не нашла. А потом… Потом… В самом финале выяснилось, к чему на самом деле прозвучал его вопрос. Егор пояснил про «галочки», поблагодарил за помощь и пошел «переваривать».
И теперь хотелось напиться. И прекратить свои мучения.
— Ну что тут у тебя? — кто-то плюхнулся на лавочку совсем рядом и заговорил голосом Новицкой. — Уль, прости, у меня пять минут всего. Андрей вот-вот будет. Я, кстати, ему сказала, чтобы прямо сюда подъезжал.
