сообщить о нарушении
Текущая страница: 74 (всего у книги 129 страниц)
Пять минут? Пофиг. Хоть две. Хоть одна. Если Юлька просто совсем немного посидит рядом, уже станет легче.
— Егор вернулся… — прошептала Ульяна, распахивая глаза и перекатывая голову по спинке в сторону Юльки. Тело обмякло, растеклось по лавке, энергия утекла.
Видимо, на физиономии её что-то совсем страшное отражалось, потому что на лицо Юли легла тень и уже не сошла.
— Вот как? Где был? — пристально разглядывая Ульяну, поинтересовалась она.
— Не сказал, — пробормотала Уля, с трудом разлепив губы.
— Не сказал… — эхом отозвалась Юля, разрывая зрительный контакт и переводя взгляд в пространство. — Что он тебе вообще о себе рассказывал, Уль? — выпалила она внезапно.
— В смысле?
— Ну, в смысле… — Новицкая замолчала на несколько долгих секунд. — Ну, о том, чем сейчас живет? О жизни до переезда?.. О чем-нибудь.
Подруга вообще какая-то помрачневшая последнее время ходила. С момента их последнего разговора об Андрее она вроде как пришла в себя, взбодрилась. Однако прежней беспечной Новицкой Уля всё равно с тех пор так и не увидела: что-то в ней словно надломилось, что-то продолжало её есть. Но Юля не делилась, ушла в отказ, объясняя нежелание говорить просто: не о ней речь, это чужие тайны, мол. Андреевы. А она не трепло. Видимо, так они ей с тех пор покоя и не дают. И теперь ей везде мерещится заговор. И тайны.
— Ничего особенного. Я еще в детстве спрашивала, он говорил, что нечего вспоминать. Говорил, скучно было.
«Тухло», — что-то такое он ей тогда говорил, если память не изменяет. Егору вообще не нравилось вспоминать то время: его немногословность сама за себя говорила. Так что вопросы прекратились. Сейчас, сидя на лавочке, Ульяна вдруг вспомнила, как однажды спросила у тёть Вали, почему они в Москву переехали, и та ответила: «Ради будущего нашего сына». Объяснила, что Чесноковка маленькая и молодежи делать там по большому счету нечего. А Москва предлагает кучу возможностей, дает шанс найти себя. А на Улин вопрос, как они там жили, тётя Валя рассказала про собственный дом и огород, который их кормил. Ульяна тогда сразу представила себе настоящую деревню и его маму с ведрами огурцов в каждой руке.
— М-м-м… Понятно, — протянула Новицкая несколько разочарованно. — Ну… Так… Вернулся, значит. И что?
— В любви ему призналась, — обессиленно выдохнула Ульяна.
— Что?! — казалось, со своего места Новицкая подлетела. Уж не знает Уля, что заставило её так бурно реагировать. Возможно, ви́дение именно этих отношений. А может, собственная философия, согласно которой девушки первыми говорить о любви не должны ни при каких обстоятельствах.
Если бы всё было так просто… Если бы признание гарантировало ответное… Она бы сто раз уже всё сказала, никакая философия её не остановила бы, никакие убеждения. Потому что носить в себе это более невозможно. Но здесь... Здесь толка от признаний – ноль.
— Да не понял он ничего, Юль. Пришел и спросил, что должен чувствовать любящий человек. Должен! Представь. А теперь представь меня. Которая пытается объяснить ему, что я чувствую! Я чуть не умерла там, веришь?
Перед мысленным взором вновь встало его лицо: резкие линии скул и подбородка, две глубокие бороздки меж хмурых бровей, пристальный потемневший взгляд исподлобья, предельная сосредоточенность, и при этом... Вид у Егора был такой, будто это его, а не её в те секунды пытали самым изощрённым, самым извращённым способом, который только могло придумать человечество.
«Что у него происходит?..»
— Пипец. Уль, я правда не знаю, что сказать, — растерянно пробормотала Юлька. — Что тут скажешь? Я каждое твоё слово помню, всё, что ты мне говорила о своих чувствах… Я не могу… Не могу ни к чему тебя призывать. Ты сама должна решить. Это только твоё…
Юля уставилась в одну точку, а Ульяна подняла глаза к сероватому, затянутому тяжелеющими облаками небу. Они с небом смотрели друг на друга равнодушно. Небо ни о чем её не спрашивало, а ей не о чем было у неба просить. Оно давно дало ей понять, что есть вещи постоянные, незыблемые. Их не изменить, проси, не проси.
— Говорят, человеку не дается больше, чем он может вынести. Кажется, я своего предела достигла, — сообщила Ульяна небу. Небо продолжало лениво гнать облака. Никаких тебе: «Скоро всё наладится», ничего жизнеутверждающего. «Смирись», — вот что оно ей отвечало.
— А сейчас он где? — подала Новицкая голос.
— Без понятия. «Ямаха» вон стоит. Может, и дома. Может, у баб Нюры, может, чёрт знает где опять… Не могу больше. Давай лучше о вас. Куда вы сегодня?
— Честно? Не знаю, — Юлькин голос малость повеселел, при упоминании об Андрее она всегда оживлялась. — Андрюша постоянно какие-то сюрпризы устраивает. Сказал одеваться удобно, надеюсь, я правильно его поняла.
«Андрюша…»
Уля вновь вяло повернула голову – Юлькин внешний вид она пока оценить не успела. Чёрные лоферы, чёрные кожаные легинсы и длинный, перехваченный на талии ремнём бежевый пуловер. Идеальный нюдовый мэйк, а волосы убраны в аккуратную «мальвинку»{?}[женская прическа: передние пряди убираются от лица и перехватываются резинкой или заколкой]. Подумалось, что на фоне Новицкой сама она сейчас выглядит ещё бесцветнее, чем обычно. И дело не в шикарном Юлькином виде и очень посредственном собственном, а в самоощущении. Егор – и тот предположил, что она «болеет». Болеет, да.
У этой болезни есть имя.
— А вот и он! — воскликнула Юлька, кивая на приближающийся автомобиль. — В общем, Уль… Может, у Тома своего спросишь? Ты же говоришь, он всегда отличные советы тебе давал… Потому что у меня для тебя сейчас их нет.
«Так себе идея…»
— Угу… Хорошего вам вечера.
— Спасибо! Давай, не кисни, — поднимаясь с лавки, ободряюще улыбнулась Юля. — Всё образуется, увидишь.
Не верится.
***
Остаток дня прошел в бестолковом и безрезультатном прислушивании к гробовой тишине за стенкой. Так что, когда ключ в замке повернулся, возвещая о приходе матери, Уля отчасти даже облегчение испытала: наконец-то квартира «оживёт», наконец-то звуки жизни уничтожат эту тоскливую, невыносимую пустоту.
С мамой они накануне умудрились здорово поругаться и объявить друг другу бойкот молчанием, так что выходить к ней навстречу Ульяна желанием не горела. Обида пустила корни и подтачивала нутро.
Решаясь на разговор о ближайших планах на жизнь, Уля, конечно, предчувствовала, что он будет непростым, но услышать от мамы подобное почему-то оказалась морально не готова. Расслабилась, наверное, слишком за минувшие месяцы. Забыла, как ещё весной по струнке ходила. И ожидала немного другой реакции.
И напрасно. Хотя, положа руку на сердце, большая часть диалога всё-таки прошла терпимо. Мама скрепя сердце приняла вываленные на её голову новости – две из трех. Можно было бы расценивать как успех, если бы не финальные аккорды, перечеркнувшие все их достижения на этом поприще.
Когда Уля сказала, что хочет повидаться с бабушкой, потому что боится больше её не увидеть, и уже купила билет с датой вылета через неделю, мама осела на кухонный стул и дрогнувшей рукой на автомате потянулась к всегда находящемуся где-то поблизости пузырьку с валокордином. По кухне мгновенно разнёсся характерный стойкий запах. Уля знала, что маму до одури пугает мысль о том, чтобы отпустить свою кровинушку через всю страну одну. Но здесь и сейчас крыть ей оказалось совершенно нечем. За всю Улину жизнь к бабушке они летали три раза – уж очень дорогой, фактически неподъемной финансово, выходила дорога туда-обратно для всей семьи. И отговаривать Ульяну от поездки, когда бабушкино состояние ухудшается, у мамы не повернулся язык. Сомнений в том, что в этом вопросе одержит верх, у Ули фактически не было. И действительно: мать ограничилась парой десятков уточняющих вопросов и всё. Один – Ноль.
Когда Уля сказала, что хочет получить образование в сфере графического дизайна и уже выбрала курсы, мама забыла про валокордин и больное сердце и завела старую песню о главном – о том, как тяжело зарабатывать на хлеб с маслом представителям творческих профессий. Потом о том, что «этих графических дизайнеров как собак нерезаных». Потом о том, как тяжело ей будет совмещать работу и учебу. Потом о том, каких денег курсы стоят. Потом, что это несерьезно и кто её, скажите на милость, вообще надоумил. Ульяна выдержала атаку стойко: аргументы «сопливой девчонки» выглядели слабоватыми на фоне аргументов и опыта умудренной жизнью женщины. Однако брошенная маме в лицо фраза о том, что Уля не хочет, оглянувшись назад с высоты пятидесяти лет, понять, что профукала жизнь, занимаясь тем, к чему не лежит душа, неожиданно возымела тот самый остужающий пыл эффект. Сама мама вне своей профессии себя не представляла, в преподавании видела предназначение, горела работой, так что… Так что тут Ульяна совершенно внезапно для себя самой победила: мать картинно закатила глаза, раздраженно отмахнулась и простонала: «Ой, делай, что хочешь! Только потом не жалуйся. Я тебя предупредила». На этом этапе личности «надоумивших» еще удалось сохранить инкогнито. Два – Ноль.
А потом Уля сказала, что уволилась, и вот тогда-то краны и сорвало.
«Что это за подход к жизни такой? Мало ли что тебе «не нравится»! Мне тоже, знаешь ли, многое не нравится, и что? Для этого ты пять лет пахала? Чтобы нос потом воротить?».
«Забыла, как долго искала эту работу?!».
«Да ты же «зелёная» совсем! Кому ты без опыта нужна? Это ж надо! Какая глупость! Да ты должна была на них молиться! Держаться за них!».
«У тебя ветер в голове!».
«На какие шиши ты собираешься учиться, скажи мне?».
«Думаешь, в этой жизни вот так легко всё достается? Думаешь, я смогу обеспечивать твои поездки, рисовашки и прочие хотелки, пока ты новую работу будешь искать?».
«Если бы ты у Егора днями напролет не торчала, вот этой дури в тебе сейчас не было бы!».
«Я как чувствовала, что ничем хорошим это не кончится! Он плохо на тебя влияет! Со своей жизнью не может справиться и тебя на дно тащит!». «Что он там опять тебе в голову втемяшил, а?». «Горбатого могила исправит!».
«Ульяна, тебе двадцать четыре, каким местом ты думаешь?».
Стоило открыть рот, дабы попытаться сказать несколько слов в защиту обоих, как мама огорошила заявлением, на которое ответить оказалось нечего. «Мозги мне не пудри! Да ты себя в зеркало видела? Стоило ему уехать, и на кого ты стала похожа? Рассказывай давай, что это не он так на тебя влияет!».
«Мозги не пудри». А ведь Уля всего лишь уволилась. Не случился конец света, она не осталась без средств к существованию с ребенком на руках, не должна банку миллионы за ипотеку. Эта квартира не уйдёт с молотка за долги, пока она будет искать новый источник заработка. Мамина чрезмерная реакция на, по большому счету, ерунду выбила почву из-под ног. Уля не могла понять, что задевало больше: мамино мнение о ней самой или о Егоре. Всё вместе. Егор оказался виноват без вины, вновь зазвучала старая песня о главном – о том, что он «плохо на неё влияет», «тащит на дно». Да, к решению уволиться Егор причастен, но вообще-то и отец его позицию поддержал! Вообще-то у неё, Ульяны, и своя голова на плечах есть! Но если маминому мнению верить, ни мозгов, ни взгляда в будущее у дочери нет. О том, что Ульяне двадцать четыре, просто к слову, видимо, было сказано. А по факту, в восприятии матери она так и осталась десятилетней девочкой, ничего в этой жизни не смыслящей. Да, видела она себя в зеркало! Видела! Да, связь прямая, пусть при маме Ульяна и делала отчаянно вид, что связи никакой, придумывая себе мифические переработки и переутомление. И вот выяснилось, что лапшу с ушей мать всё это время успешно снимала, просто делала это молча.
В общем, вот тут-то они и поцапались будь здоров. Ульяна высказала всё, что думает по поводу маминого несправедливого, предвзятого отношения к людям, заперлась в комнате, открыла портал недвижимости и начала смотреть квартиры – с чётким пониманием, что не сможет сейчас позволить себе аренду. Внутри крепло убеждение, что на свои потребности у матери больше не возьмет ни копейки, а в голове засела глупая, даже дикая идея освободить полочку в холодильнике для продуктов, которые будет покупать себе сама, чтобы случайно мать не объесть. Обида клокотала в Уле накануне и продолжила ощущаться сегодня, пусть за ночь и успела слегка утихнуть. Весь день был потрачен на регистрации на всевозможных сайтах фриланса, поиски интересных вакансий на профильных порталах и изучение цен на квартиры. Наверное, она бы и вечер встретила с ноутбуком в обнимку, но тут, спустя неделю отсутствия, объявился Егор, и мир встал на дыбы.
Юлька предлагает у Тома совета спросить, но идея и правда так себе. Во-первых, спрашивать тут не о чем, советы ей больше не нужны. Ей просто нужно, чтобы кто-то побыл «рядом». А Том не может быть рядом и не должен, у Тома своя жизнь, в которую он её посвящать не станет – он многократно давал ясно это понять. Во-вторых, она чувствовала, что сильно переборщила, на пустом месте спустив на него свору собак и тараканов. Так что если уж ему и писать, то с извинениями, а не с просьбами о советах.
Уля открыла переписку и пробежала глазами по последним сообщениям. 25 августа. Её крик остался без ответа. В ту минуту кричать хотелось до одурения, кричать было не на кого, и досталось Тому. 29 августа она писала ему с традиционным приветом и извинениями и столкнулась с глухим молчанием. Может, и задела его своей резкостью, действительно… А может, класть он на её проблемы хотел. Очень хотелось надеяться, что нет. Пусть бы лучше обиделся. Это, по крайней мере, означало бы, что ему не всё равно.
«Был(а) недавно».
Как же хреново. Даже Коржика не потискать – он как ломанулся следом за Егором в момент, когда тот пошел «переваривать», так и не возвращался. Неужели не чует, как сейчас ей нужен?
— Ты ужинала? — раздался из коридора напряженный голос мамы.
— Нет.
— Почему?
«Чтобы тебя не объесть»
— Не хочу, — буркнула Ульяна. С такой «веселой» жизнью никакие диеты не нужны: аппетит напрочь пропадает.
— Я в субботу утром к Зое поеду, —как ни в чем не бывало продолжила вещать из прихожей мать. — У неё внучка родилась, зовет отметить. Виктор, наверное, тоже будет.
«Удачи»
— Ульяна… — мама приоткрыла дверь в комнату. Скользнула взглядом по экрану ноутбука, что предъявил ей сайт с квартирами, тяжело вздохнула и перевела глаза на Улю.
— Мам, я не хочу больше ничего обсуждать. Я вчера всё услышала.
— Уля… — родительница оперлась плечом о косяк. — Я ожидала от тебя большей ответственности. Да, работу ты найдешь, будет другая, но с таким подходом к жизни вкусную кашу не сварить. Я хочу быть спокойна, хочу видеть, что ты устроена. Хочу быть уверена, что когда меня не станет, у тебя всё будет хорошо, а не через пень-колоду, как у дружка твоего. Хочу понимать, что чему-то тебя научила. Не дуйся. Иди поешь.
Уля молча покачала головой: нет у неё ни аппетита, ни желания выслушивать нотации. У «её дружка» прямо сейчас действительно всё «через пень-колоду», но вообще-то это просто период такой. Вообще-то он себя в профессиональной жизни нашел и в этом плане куда счастливее неё. Глаза вперились в открытое окошко мессенджера.
«Был(а) недавно».
— Как хочешь.
Они трое сводили Улю с ума, соревнуясь в изощренности пытки молчанием: Егор не прекращал свою ни на минуту, а Том и мама друг с другом чередовались. Ну а в эту неделю, такое ощущение, все трое выступили против неё одной единым фронтом. Нервы звенели перетянутыми, готовыми вот-вот лопнуть струнами.
Буфер обмена уже минуту хранил ссылку на композицию с удивительным названием. Эту вещь музыкальный сервис подкинул Уле два дня назад, и с тех пор она не покидала головы, крутясь там обрывками строчек – тревожными, навязчивыми, пробирающими до костей, заставляющими соглашаться с ними интуитивно. Сам Том о своей жизни не рассказал ничего, по крайней мере, прямо, но подсказки пришли откуда не ждали – прямиком от Вселенной.
Пальцы зависли над клавиатурой. Уля все ещё медлила, не решаясь отправить песню адресату. Противоречивые мысли и чувства перемалывали. Возможно, она ошибается и всё понимает не так. Может, она придумала себе то, чего нет, и видит его тем, кем он не является. Все её умозаключения построены на мимолётом брошенных им фразах, на размышлениях. Например, о жизни, в которой могло быть много больше, а могло бы быть и много меньше того, что есть сейчас. А могло бы не быть вообще ничего. О том, что не так с ним «примерно всё». О том, что страшно обнаружить себя голым среди переполненной площади. О том, что у него нет смелости вылезти из кокона, что в мире иллюзий жить безопаснее. О том, что нередко безумным движем люди пытаются заполнить внутреннюю пустоту, об их внутренней дисгармонии, незнании себя и непонимании, чего лично им от жизни надо. О поиске смысла.
