Текст книги "Шесть с половиной ударов в минуту (СИ)"

Автор книги: Altegamino

сообщить о нарушении

Текущая страница: 52 (всего у книги 81 страниц)

Левый глаз закололо, словно в него воткнули раскалённый прут. Боль быстро перекинулась на всю голову. Я накрыла глаз ладонью и упала на колени, со смесью испуга и злости выкрикивая:

– Нет, нет, не смей!

Я заскребла пальцами плиты и уткнулась лбом, который охватил жар, в холодный пол. Сами собой потекли слёзы.

– Я ведь могу забрать то, что дал, – угрожающе прозвенел голос Сайтроми. – Ты будешь сидеть взаперти, пока ситуация не прояснится.

– Оставь меня! – бросила я, не позволив притронуться к себе. – Уйди, пожалуйста! Пока я не возненавидела тебя! Пока я не потеряла ещё и тебя…

О, Рандарелл… Сбегать от парня всегда было так просто, но я никогда не могла отпустить его по-настоящему. Что же мне теперь делать? Как двигаться дальше, зная, что не будет новой волнительной встречи и упоительных бесед? Мы всегда были разными, но именно сегодня это различие вылезло на поверхность и развело нас по разным углам. Не дополнило наши изъяны, а размежевало полностью. Рандарелл этого не почувствовал, зато я словно увидела всю нашу дальнейшую жизнь. Мы будем топтаться на месте, искать компромиссы, гоняться за призрачными перспективами, пока не придём к драматичному финалу. Нас обоих в итоге растерзают за двуличность. Всё завершится трагедией.

– Ты, правда, сильно любила его?

– Отстань, – простонала я, обнаружив, что всё ещё плакала на полу в зале, а Сайтроми почему-то не ушёл.

– Так ты точно лишишься глаза, – на макушку мне опустилась непомерная ладонь. – Мало тебе дыры в груди, ты хочешь освободить ту, что в черепе?

Я оторвала голову от пола и взглянула на присевшего рядом отца, заметив, что левый глаз, в самом деле, стал хуже видеть.

(1)Метафоричное выражение. Означает, что всё очень плохо.

========== Глава 33 ==========

Глава 33.1

Жил да был толмач-богач

Если истории не забыты, их пересказывают детям детей, переносят через поколения. Если же истории забываются, они всё равно где-то хранятся: в умах ли старожилов или на древних бумажках. Иногда они обретают новую форму, но суть остаётся прежней.

Существовала одна притча, разбитая на куски, чьё значение неоценимо и, к сожалению, недооценено. Мораль уникальна и не перерождалась более никогда ни в одной последующей истории. И всё же притча была забыта. Потеряна, хотя и сохранена, отвергнута, хотя и притягивала к себе пытливые умы. Одним из которых и был толмач-богач, мечтавший открыть миру драгоценность сказки.

Толмач был богачом не потому, что обладал материальными благами. Он был обогащён знаниями и широким взглядом, оттого сумел расшифровать послание странной истории. Многое в ней казалось ему очевидным.

Если любое существование – это прогулка в бесконечности, то ясно, почему души неизбежно возвращаются в Лес. Да они никогда его и не покидают. Круговорот пыли, из которой складывается живое существо: сначала пыль становится белкой, в другой раз дятлом, а когда-нибудь – и блуждающим путником. И сколько бы он ни шёл на север, или на юг, или на восток, или на запад, не видать края рядам деревьев. Смерть ждёт путника, но в действительности это не конец. У бесконечности нет конца, и новый заход близок.

Обычно обитатели Леса не могли взглянуть на себя со стороны, окружённые слишком непроходимыми деревьями. Толмач отлично понимал это, будучи сам жителем Леса. Вот уж в самом деле богатая душа! Зрел в корень, сидя даже не на верхушке ствола.

Долго недоумевал толмач, отчего Лес изображён в притче в столь мрачных тонах. Не может же быть, чтобы сама суть мироздания пропиталась гнётом и страданиями, а весь процесс перерождения был задуман исключительно для пыток. Ломал голову толмач. Если бы притча писалась от лиц тех, кто никогда не входил в Лес, тёмные тона повествования передавали бы не саму картину, а негативное отношение сторонних наблюдателей. Они презирали Лес, потому что он никогда не был их домом. Нет, их тюрьмой. Он не принимал их свободные от перерождения души. Да только притча писалась не от их лица. Слишком много в ней было противоречивых мыслей по поводу как обитателей Леса, так и тех, кто не мог войти в него. Кто же создал её? Возможно, она правилась и изменялась сторонниками разных верований?

Персонажи в притче – не личности, а собирательные образы, воплощения множеств. Оттого девочка не может быть кем-то конкретным, не способна олицетворять человека, Спустившегося или Терпящую. Она Сама вне Леса, за завесой неизвестности. Она посадила его, но войти в порождённое царство не желала, так как у Неё имелась своя бесконечность.

Девочка слепа, как и любое создание в мире, что мечется в поисках смысла жизни. Что до Ворона, то тут даже богатства толмача не хватило бы, чтобы объяснить глубину образа. Возможно, небывалая птица олицетворяла законы, управлявшие самой жизнью. Эти законы не дают живым существам выйти за пределы собственной смертности, регулируют круговорот перерождений. Они мудры и бесконечно сложны, чтобы слепые проходимцы когда-либо постигали их. Оттого всезнающий, но скептичный Ворон в притче выглядит таким загадочным. Вот бы девочке остановиться в своих попытках побега и обратить внимание на птицу, поговорить с ней подольше. Этот Ворон, очевидно, так важен… Уж толмач не сомневался в его эпохальности, да девочка в притче бежала себе дальше; игнорировала золотой ключик, сидевший на ветке, и искала выход там, где его не создавали.

Однако для бесчувственных законов мироздания птица излишне сострадательна. На любой минуте Ворон предлагает путнице на выбор предметы, нужные для выхода из Леса. Они кажутся бессмысленными, и вроде бы так и есть. Но лишь на первый взгляд. Об этом толмач рад упомянуть позже. Предметы всегда одни и те же, что примечательно: ключ, карта, лук со стрелами, монета, лампа и котомка с едой. Девочка берёт одну вещь за раз. Почему нельзя сразу все? В этом что-то есть, какой-то смысл, но толмача уже несёт дальше по страницам притчи. Путница пробует каждый предмет, однако никогда, ни разу не пользуется ими верно. По назначению – да, но неверно. Цель девочки совпадает с назначением вещей, да связать напрямую инструмент с результатом заблудшая душа не способна.

С каждой минутой реакция птицы меняется. Этого не заметить, если пропускать кажущееся одинаковым начало притчи. На первой минуте Ворон смотрит на девочку со скукой. На второй – с равнодушием. На третьей – с удивлением. На четвёртой – с тревогой, ведь путница, похоже, всё ближе к выходу из Леса. На пятой – с раздражением. А на шестой Ворон вообще не смотрит на девочку. Толмач приходит к выводу, что в какой-то момент потуги очередной заблудшей души привлекают птицу, заинтриговывают. Возможно, Ворон всегда ждёт, что у кого-то на самом деле получится выбраться из Леса. Однако на определённой минуте – пятой вроде бы – он видит, что всё опять идёт по кругу, и теряет интерес.

Тут толмач не поскупится разобрать особенности предметов. Почему монета, почему котомка? Почему лук и лампа? Зачем ключ и карта? Для красного ли словца, для лиричности ли притчи были избраны именно эти символы? Так ли случаен их облик? И всё же прежде толмач должен объяснить уникальность этих вещей.

Для читателя любого возраста, пола, верования и сословия не составит труда представить себе столь обыкновенные предметы, как шесть даров Ворона. Ну кто не держал в руках монету, не отпирал дверь ключом, не брал в дорогу котомку с едой? Однако уважаемый читатель упускает из виду, что эти предметы сколь угодно обыкновенны для любого места, кроме Леса. В таком Лесу, каким его изображает притча, этих вещей быть не должно. Напоминание ли это того, что за пределами Леса что-то есть? Или напоминание о тех, кого нет в Лесу? Ведь эти дары Ворона, в действительности, тоже являются олицетворениями, только уже конкретных личностей. Тех, что применили эти предметы для выхода из Леса. Каждому досталось по одному, и никто не сумел повторить дорогу предшественника, но избрал свою собственную. Оттого девочка никогда не покинет Лес с помощью уже использованных аватаров. Ей нужно создать собственный.

Церковники и рьяные последователи Терпящей обезобразили мораль. Приписали свою искажённую идею, которая не учит, а удерживает в рамках. Они превратили предметы на страницах своих сборников сказок в бесполезный хлам, который с самого начала не помогает девочке в Лесу. И зачем ей вообще искать выход? Еретичка и неблагодарная глупышка, не видит, что Лес – её дом? К чему она стремится – к погибели? К превращению в чудовище? Так они и рассуждают, но толмач с ними не согласен. Нет ничего зазорного в стремлениях человека выйти за пределы смертности. Все боятся того, что их ждёт вне Леса, но в его пределах ещё страшнее. Не каждый готов смириться.

Правда в том, что дары Ворона не олицетворяют грехи, как верят перелопатившие мораль личности. Исключительно персон. Монета – Сайтроми (такая же мудрёная для Леса вещь). Ключ – Сат’Узунд (толмач верит, что это из-за отворённого окна в будущее). Лук со стрелами – Цехтуу (открытый бой со страхами; агрессия). Карта – Хатпрос (поиск лёгкого пути). Котомка с едой – Цеткрохъев (дальновидность). Лампа – Хат’ндо (тут толмач теряется и отдаёт деталь на откуп более богатым чтецам). Притча – не легенда и не летопись, так что считать её правдивой не стоит. Однако толмач не исключает того, что эта шестёрка могла как родиться вне Леса, и тогда эти предметы – литературная выдумка, красивая и толковая; а могла изначально существовать внутри Леса, но потом выйти из него. Никто не знает, кроме самих персон, право они теперь никуда не денутся.

И главный вопрос, терзавший толмача: откуда в Лесу взялось время, если он бесконечен? Да, смертность ставит точку в существовании любого организма, однако сам процесс перерождения нескончаем. Время Лесу ни к чему, и… шесть минут, набежавшие на циферблате, сюда никак не вписываются. Если бы они тикали вне Леса, а не внутри, у толмача не родился бы такой вопрос. Но влияние времени проникло в Лес лишь на шесть минут. Само собой, речь идёт не о том естественном подсчёте времени, которое придумали для себя люди и Спустившиеся, вымерявшие секунды, минуты, часы, годы и столетия… Нет, говорится об особой величине, которую условно можно подогнать под рамки знакомого всем времени. Толмач не будет описывать подробнее, т.к. величина эта не применяется в его мире. Кроме шести минут, разумеется, хотя об импульсах этих коротких ударов мало кто знает.

Толмач убеждён, что эти дерзкие мгновения крутят шестерёнки реальности. Лес только потому такой живой и изменчивый, что в нём стучат отголоски минутных стрелок. Без них Лес всё равно бы был пригодной средой для бесконечного цикла, только более пустого и однородного. Вместо белок и дятлов кругом рос бы только мох, мох, мох… А шесть минут резонансом разносятся под зелёным куполом, и это… хорошо. Толмач осмеливается предположить, что аномалия была необходима их миру, пусть её значимость также неопределённа и недооцениваема, как шесть даров Ворона.

И тогда перевёрнутая церковниками мораль притчи становится прямо таки ядом, подложенным заместо лекарства. Если Шестеро, правда то или нет, так нужны Клепсидре, даже будучи жителями пространства вне Леса, не будет ли опасным наводить на них напраслину? Ненависть к ним возведена в культ, тогда как их потенциал раскрывается в недоступной обитателям Леса плоскости. Толмач не спешит возносить хвалебные оды Шести, пусть и верит правильности собственной интерпретации. Будучи обладателем богатой фантазии, как указывалось выше, он задаётся очередным вопросом: если минуты были добавлены в Лес по наказу Терпящей для баланса и разнообразия, зачем создавать пилюлю от Времени? В этом не видно смысла. Строитель не бросит молоток, чтобы прибежавшие детишки сломали то, что поддерживает работу системы. Особенно если создатель знает, что вскоре уйдёт. Если ему хочется разрушить собственное творение, он сделает это сам, а не будет рассчитывать, что кто-то по неосторожности подберёт разбросанные инструменты и натворит дел.

Если без метафор, толмач не верил, что меч, убивающий главный грех мира (или благодать – зависит от точки восприятия), был придуман Терпящей. Алогично и глупо! Чья-то злая мысль породила это гадкое орудие, а наивные люди обожествляли его. Толмача это печалило.

Но ведь история не отправится в начало, как заводившая саму себя мелодия шкатулки, после шестой минуты? Возможно ли, чтобы когда-нибудь в Лесу появился седьмой предмет, предлагаемый Вороном в качестве дара для выхода за его пределы? Толмач переименовал «Притчу о Лесе» в «Притчу о шести минутах», а позже – в «Притчу о шести с половиной минутах», потому что всегда жила надежда (а уж в сердце толмача она теплилась ежесекундно), что шестая минута – не последняя. История, особенна та, что отражает реальность во всей её глубине, способна писать саму себя. Если… Когда однажды появится смельчак, неведомо каким образом победивший смертность и свершивший тем самым страшнейший грех, он добавит Лесу новую минуту, и жизнь в нём, определённо, изменится.

Глава 33.2

Демоны в шкатулке

Если я и была виновата, то лишь в промедлении, а не в неаккуратности или спешке, как шептались недовольные мною. Среди них точно числился Сайтроми, хотя он и остыл после мгновенной вспышки гнева.

Угроза о домашнем аресте была исполнена, и дверь в комнату запирали на ключ, но скорее для вида. Не думаю, что те, кто хорошо знал меня, ожидали побега. Моё подавленное состояние было заметно невооружённым глазом, а три всевидящих ока в лице провидицы, зреющего суть чужой души и читающей мысли не могли не понимать, что я какое-то время добровольно не ступлю за порог комнаты, не то что дворца.

Качавшийся маятник массивных часов раздражал не меньше роившихся мыслей. Я медитативно завтракала, обедала и ужинала, вполуха слушала единожды навестившую меня Сат’Узунд, часами смотрела на не менявшийся пейзаж за окном, ложась грудью на широкий подоконник, потому что внутри царил настоящий бардак. Вихрь эмоций, который я старательно не впускала в свой мир, дабы спасти хоть какую-то целостность и спокойствие. Странно, мне казалось, расставание с Рандареллом втянет меня в такую бездну отчаянья, что я буду плакать днями напролёт. Однако по щекам не пробежало ни слезинки, а внутри царило непривычное опустошение. Мне всё надоело. Переживать, страдать, бороться, гадать, ловить удачу за хвост – всё надоело.

Я не позволила хлопотать над левым глазом. Он видел пускай и хуже, но не достаточно отвратительно, чтобы ложиться под нож Костюмеров. Пока поживу и с таким.

Моя печаль не исчезала, пусть и находилась будто не во мне, а где-то на соседней полочке восприятия. Я всё-таки поставила крест на своей первой и пока единственной любви, а такой поступок не проходит бесследно. Вот и внутреннее благосостояние считало так же, устраивая бунт. Однажды ночью проснулась в жару, но горело не моё тело. Раскалилась сама комната, охваченная белым огнём. Он распространялся, очевидно, изнутри комнаты, как если бы я нечаянно подожгла кровать во сне, и успел пожрать часть стены во внутренний двор. И что самое печальное – меня пылкая стихия не слушалась. Пол грозился обрушиться на соседей снизу. Прекрасный гобелен возле часов истлел за секунды, а обои скручивались и скукоживались до того, как жадные языки касались их. Я метнулась к двери, которая, само собой, оказалась заперта. Толкнула раз, два, даже отчаянный третий раз, наваливаясь плечом. Выломать её не хватало сил, и тогда на ум пришло использовать ту же силу, от которой бежала. То есть спалить древесину, пока пожар за спиной не убил меня.

Когда подоспели другие укротители белого пламени, комната полностью выгорела. Я сидела напротив дыры, прижав колени к груди, и наблюдала, как покладисто огоньки могут исчезнуть за секунды, пристыженные за свои вольные шалости; как мгновенно умирает то, что ещё минуты назад бушевало с неистовой мощью.

– Это не дело, – рядом присел Сайтроми, с трудом уместив ноги в узком коридорчике. Он вновь злился на меня, как тогда в монастыре, и потому несколько дней не удостаивал внимания. – Пока ты не можешь контролировать силы из-за эмоций, ты опасна самой для себя.

– Спасибо за озвучивание очевидного.

Король громко выдохнул и качнул на бок рогатой головой. Я понятия не имела, что он думал обо всех моих переживаниях, а потому ожидала любого тона: от нотаций до эмпатии. Сайтроми поступил мудрее, то есть вообще не стал поднимать щекотливую тему.

– Работа прочищает мысли. Займись делом. Например, этим, – он положил на пол плотную бумагу.

– Что? Что это такое? – поморщилась я. – Я не хочу ничего делать. Мне сейчас ни до чего…

– Ты это сделаешь не для меня. Работа по желанию, так что можешь проигнорировать, но потом на твоё субтильное тело ляжет многое, чего ты не перенесёшь.

– Я поняла: ты не будешь говорить менее туманно, пока я не посмотрю, что это, – изрекла я, подхватывая сложенный листок. В руках у меня оказался замысловатый рисунок. Протянутые из верхнего левого угла в нижний правый изогнутые линии все вместе напоминали декоративный клинок, вокруг которого плясали закорючки и чёрточки. – Красиво. Но я такое вряд ли повторю своими кривыми пальцами.

– Придётся постараться. Нарисуй это на полу везде, где собираешься ступать.

Я догадывалась, для чего Сайтроми мог дать мне чертёж. Похоже, эта штука будет каким-то образом сдерживать мои силы. А то не очень хорошо, если жители столицы вдруг заподозрят неладное, заметив белые всполохи на башнях дворца. Хотя Король сформулировал свою мысль так, что магия рисунка должна в первую очередь защитить меня, что тоже не противоречит действительности. Если бесконтрольные поджоги повторятся, мне бы не хотелось сгореть во сне.

– Это… магия, заключённая в изображении? Не слышала, чтобы нечто подобное практиковалось.

– В этой части мира такую магию не применяют. Она Она популярна только у служителей На-Ла, – Сайтроми пошевелил пальцами, и торчавший недогоревший кусок стены вспыхнул подожженной спичкой. И тут же огонь угас, устранив некрасиво выпячивавшуюся часть. Дыра приобрела более ровный вид. – Всё сработает, если правильно проведёшь линии. Особо важны центральные.

Я покрутила в руках рисунок и отложила. Может, займусь этим странным делом, хотя желание пока не родилось.

– Можно, я больше не буду жить в этой комнате? Я про комнату, которой больше нет.

– Ты испортила шутку пояснением, – отец прищурился. – В тебе ещё столько потаённого потенциала, но иногда тебя хочется убить. Взять вот так… – он резко схватил и подтащил меня к себе, так что я и пискнуть не успела.

– Что ты творишь? – испуганно воскликнула я, закрывая голову руками. Но тут же обнаружила, что никаких насильственных действий надо мной не совершают, и я просто лежу на животе Короля. – Ясно, в кого у меня такое ужасное чувство юмора.

– Молчи, – но вместо рта Сайтроми накрыл парой пальцев мне глаза. В темноте было неуютно, однако вскоре у меня почти получилось расслабиться. – Что ты видишь, когда начинаешь вглядываться во тьму опущенных век?

– Тьму опущенных век,– пробурчала я. Меня начинало клонить в сон, и после казуса с поджогом и беспокойной ночи живот Короля вполне мог сойти за удобную кровать. – И разноцветные пятна.

– Приглядись. За темнотой всегда есть окно.

– Я ничего не вижу, – утомлённая его настойчивостью, выпалила я. Сайтроми снял пальцы с глаз. – Разве что собственные мысли.

– В этом и проблема. Я не одобряю твоего эгоистичного возвышения собственных волнений над проблемами других. Но готов смириться, что этот этап тебе необходим, особенно любовная привязанность. И всё же когда-нибудь тебе придётся поддаться резигнации и оставить старые привычки, чтобы… увидеть за опущенными веками нечто помимо темноты.

– Возможно. Никто не идеален. Кроме Терпящей, – подразнила я.

– О, разве? – на секунду на серьёзном лице Короля промелькнула тень лукавства. – Она идеальней меня?

– Ну да, посуди сам: все говорят, что идеал никто не видел в глаза. Терпящую тоже давно никто не видел в глаза. Значит, «Терпящая» равно «идеал».

– Потрясающая демонстрация сломанной логики. Я… должен сказать, что погорячился с глазом.

– И с рукой служителя, – я демонстративно приподняла брови. Помедлив, Сайтроми кивнул. Я всё ещё безмерно уважала отца, чтобы открыто презирать его за поспешное наказание Рандарелла, хотя глубина трагедии не шла из головы. Так что услышать подобие извинений было хорошо… просто хорошо. Как камень с души свалился.

Он поставил меня на ноги и кивнул на листок. Мне всё же советовали воспользоваться рисунком, хотя я и не видела в этом особого смысла.

Я спустилась на этаж и выбрала новое помещение для существования. Тут ещё пристало зудящее раздражение от окружавшего пространства. Мне ничего не нравилось: ни мебель, ни стены, ни люди. Руки чесались спалить всё кругом, да нельзя. Из этого эмоционального кошмара должен быть выход, иначе точно сойду с ума. Меня обступила выжигавшая пустота, и хотелось биться головой об пол от безысходности. Всё ещё без слёз, но с полным осознанием мерзотности ситуации: отвергла единственного человека, который верил в мою лучшую сторону, потому что не видела иного пути. И где я теперь находилась? Не иначе как в пустоте.

И я стала рисовать схему в комнате. Использовала краску из художественных запасов Антуара. Мужчина не метил в знаменитости изобразительного искусства. Писал неброские картины, хотя для меня его хобби оказалось открытием. Никогда не слышала, чтобы кто-то говорил о пристрастии Антуара к живописи. Должно быть, он сам не афишировал этого.

Малевать красками непростую схему оказалось настоящим испытанием. Мешалась громоздкая мебель, мешалось неумение, а о настроении забросить кистью в стену и говорить не приходится. И всё же меня разом втянуло в сложный процесс. Некоторые линии не желали получаться ровными, и я перерисовывала их с удвоенным усердием. Работа мастера боится. Вскоре я приноровилась и завершила уродование пола в одной из комнат. Там и легла спать. Что бы Сайтроми ни говорил, он явно надеялся, что я подчинюсь и выполню это задание. В других комнатах рисунки тоже появлялись, будто сами собой: кто-то ещё озаботился их нанесением на пол. Изображение не сковывало мои силы и не увеличивало их. Во всяком случае, последствий не ощущала, так что магия рисунка делала что-то ещё.

Спросить отца о цели размалёвывания комнат так и не успела. Когда я, будучи вдохновлённая успехами, заканчивала рисунок во втором помещении, на дворец напали. В комнату вбежал неизвестный в белых одеждах и, зажав ладонью мне рот, оттащил к стене.

– Не беспокойтесь, мы пришли вас спасти, – горячо зашептал он под мои сопротивления. – Я не причиню вам вреда. Вы околдованы, но благодать Терпящей освободит вас.

Проклятье, это получалось, что служители уже во дворце?! Проникновение началось, и хвала кому-то там, только не Терпящей, что меня приняли за человека. Иначе я и вздохнуть бы не успела. Эти люди скоры на расправу с неверными.

Я закивала, и служитель отпустил меня. Он принялся напряжённо осматриваться и, похоже, не считал девушку перед собой угрозой. Мужчина был из Лангзама, и я с болью в сердце вспомнила Рандарелла. Как неудачно…

– Мне нужно проверить вас… А это что? – служитель заприметил рисунок на полу и наклонился, чтобы рассмотреть его лучше. – Пиктограмма? Демонические знаки.

Я закатила глаза на типичные церковничьи рассуждения и перемешала мысли в его голове. Ловким движением сорвала нож с пояса мужчины и всадила лезвие в его сонную артерию. Рукав запятнало кровью, и я спешно отскочила от умиравшего. Откуда он мог прийти? Если из восточного коридора, ведущего к лестнице, путь на другие этажи может оказаться отрезан его товарищами. Наверху Хатпрос показывала мне тайный выход из дворца. Антуар просто не мог не озаботиться быстрым и незаметным отступлением, если его владения оккупируют. Но чтобы подняться, всё равно следовало пройти по лестнице. А я не знала, сколько ещё церковников проникло во дворец.

Служитель уже умер, когда мной овладела решимость. Следующие два небольших помещения были пристроены прямо к этой комнате, а дальше шёл коридор. И он уже кишел церковниками из разных орденов, переходивших из помещения в помещение. Пробежать мимо них не было возможности, а позади оставались лишь тупиковые комнаты. Хуже того, по коридору была разлита магическая энергия, от которой защипало в ноздрях.

– Сайтроми, ты вообще в курсе, что тут нашествие почитателей Терпящей? – зашептала я. Где-то наверху громыхнуло, и часть церковников поспешила на шум. Но оставшиеся заметили меня. Их было слишком много, чтобы я могла осторожно перебить их.

Оставалось прятаться? Или притвориться перепуганной служанкой, которая не понимает, что происходит? Я попятилась в комнату, и через пятёрку секунд в неё зашли трое мужчин, поторапливая ещё одну девушку. Вот она была настоящей служанкой, которую, похоже, застали врасплох во время исполнения обязанностей.

– О, госпожа, – испуганно пролепетала девушка, бросаясь ко мне. Словно я могла защитить её. – Что нам делать?

Я и сама растерялась, предвкушая страшное. Двое мужчин носили кирасы и по два меча с каждого бока. Риндожи. Эти люди умеют сражаться и убивать. Третий облачением напоминал Саратоха, то есть был не просто выходцем из Лангзама, а служителем высокого ранга. Почти сразу в проёме показался четвёртый. Фиолетово-черные узоры были мне незнакомы, но вряд ли его орден стоял ниже десятки самых могущественных. Столько профессиональных убийц демонов за раз я ещё никогда не встречала. Они явно понимали, на кого идут охотиться. Ох, Рандарелл, ты всё же рассказал им…

– И куда делись все Зрячие? – гаркнул один из представителей Риндожи.

– Возможен другой способ проверить, есть ли среди них демоны, – служитель Лангзама повернулся к нам и добавил мягче. – Не беспокойтесь. Если вы люди, вам ничего не грозит. Мы выведем вас из зоны риска. А сейчас я попрошу вас выставить руки вперёд. Вот так, – он продемонстрировал движение. Выглядело так, будто он собирался нас связывать.

– Зоны риска? У нас всё было хорошо, пока вы не появились и не начали командовать, – сердито проговорила я, краем глаза отмечая, что двое из Риндожи пошли дальше. Через одну комнату они обнаружат тело убитого служителя. Всё «прекраснее» и «прекраснее»…

– Не горячитесь, уважаемая, – кажется, представитель Лангзама принял меня за какую-то благородную особу, гостившую во дворце короля. На служанку он более не обращал внимания, полагая, что решения принимаю я как старшая в иерархии. – Вы не представляете, какие ужасы творятся у вас прямо под носом. Клянусь Терпящей, вы не пострадаете, но только если прислушаетесь к нам. Lux Veritatis выступает на стороне вашей безопасности.

– Насколько я наслышана, Lux Veritatis выступает только на стороне интересов своих старейшин.

– Она так будет до вечера ёрничать, – мужчина в одеждах с фиолетово-чёрными узорами приблизился ко мне. Я отступила на шаг, но он ухватил меня за предплечье. – Выставите вашу конечность, уважаемая!

Он насильно распрямил руку, которую я прятала за спиной, и увидел кровь на ткани. Церковник насторожился, и его пальцы сжались сильнее. Служитель Лангзама что-то зашептал, и на ладонь мне легла золотая цепь, но тут же развалилась на звенья, не успела я почувствовать и жжения от касания магии света. Церковники удивлённо переглянулись. Новая цепь тоже рассыпалась, растворившись на ковре.

– Тут пол светится! – донеслось из соседней комнаты, и к нам вернулся один из представителей Риндожи. – А ещё дальше лежит наш малый. Реггерс.

– Реггерс? Нет… – прошептал служитель неизвестного ордена.

Много ума для сопоставления фактов не требовалось. Я была в этом закоулке, на мне кровь, а недалеко лежит остывающий труп. Взгляды церковников стали колючими, и мужчина в фиолетовом потянулся к оружию. Я дёрнула рукой, и его кинуло к окну, право он стоял недалеко. Ему повезло не вылететь за пределы, но служитель сильно ударился о подоконник. А я тем временем уже смешала мысли представителя Лангзама и нагнулась, чтобы с разворота отправить в полёт воина из Риндожи. Как раз вовремя, потому что с его стороны мне в спину уже летел метательный нож. Он промазал, но и у меня не получилось сбить его силами с ног. Сзади на меня напал быстро очухавшийся служитель Лангзама. Конечно, я и забыла, что имела дело не с рядовыми. Служанка взвизгнула и бросилась за кресло, пока её ненароком не задели. Мою шею стянула плохо сформировавшаяся золотая цепь. Пол в соседней комнате вновь засветился, и до меня дошло, какую магию содержал рисунок: он ослаблял энергию света. Кожу защипало, и я яростно дёрнулась вперёд, разрывая кольца.

Невдалеке раздался новый грохот, и мерещилось, что сами стены задрожали от толчка неописуемой мощи. Мне было не до обдумывания его источника. В мою сторону нёсся воин Риндожи, готовый рубануть мечом. Я отпрыгнула в сторону и повалилась на кресло, но это не спасло бы меня от участи быть зарубленной или задушенной новой золотой цепью. Служитель Лангзама что-то спешно шептал под нос, и, могла поклясться, этот приём обещал быть неожиданным и мог стереть меня с лица земли. Я бы не сумела отразить то, о чём не знала. Однако меня спасла выработанная привычка. Я выставила руки в обе стороны, вжавшись в кресло и напрягшись всем телом настолько, что мышцы грозились порваться, а в ушах зазвенело. Воин Риндожи резко замер, будто его обхватили с разных концов невидимые руки. Служитель в белом тоже застыл, оборвав заклинание или молитву. Представитель неизвестного ордена уже ползал под окном, приходя в себя, а что стало со вторым из Риндожи, я не ведала. Да и не до того было.

Я держала сразу двоих, и это… стачивало жизненную энергию, сжирало её без остатка. Невыносимо трудно! Контроль постепенно ослабевал, а годные идеи так и не приходили в голову. И всё же кое-что можно было сделать. Я заставила воина Риндожи разжать пальцы и перекинула силы с него на оружие. Меч пролетел небольшое расстояние между владельцем и служителем Лангзама и пробил грудь последнего. Воин при этом получил свободу действия и тут же бросился ко мне, обнажая второе оружие. Он резанул кресло, с которого я успела скатиться прямо к перепуганной служанке. Жажда выжить толкала меня на грязные приёмы.

– Стой! – велела я служителю, обхватив беззащитную девушку за шею. – Я сверну ей шею! Я умею!

– Не сомневаюсь, – яростно выплюнул противник. – Я сумею проткнуть тебя так, что не задену заложницу. Тебе всё равно не выйти отсюда живой.