Текст книги "Шесть с половиной ударов в минуту (СИ)"

Автор книги: Altegamino

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 81 страниц)

Если Сайтроми вспыльчив, то Цехтуу – вулкан, останавливающий извержение лишь для того, чтобы вытянуть на поверхность больше магмы из земных глубин. Она часто бывает недовольна окружающими, указывает на их несовершенство, но не из вредности, а ради устранения их пороков. Свои недостатки при этом умудряется превращать в достоинства, поддерживая удивительный баланс среди Шести.

«Терпящая не права. Эта фраза прозвучала на весь зал, словно раскат грома. И тут же голоса стихли. Я сидел в углу, но даже меня пробрал озноб от концентрации недоброжелательности в голосе говорившей. Мы перевели изумлённые взгляды на Цехтуу, доселе молчавшую. По факту, это была единственная сказанная ею фраза за весь вечер, а потом она просто поднялась, махнула рукой и ушла. Мы поняли, что перемирия лучше не ждать»

Цехтуу презирает Создательницу и не переносит, когда кто-то принимается защищать Её. Если являешься набожным или почитателем Терпящей, не ровен час, как вылетишь из комнаты или останешься калекой, потому как о вспыльчивом нраве Королевы ходят легенды. Что ж поделать, раз, будучи одной из самых старших бессмертных, Цехтуу испытывает столь сильную обиду на Матерь. Ладно, её задела, ладно, Цеткрохъев, но как же средние и младшие братья и сёстры? Как же весь народ Спустившихся? За что им досталось от безалаберной Терпящей? Простить Создательницу, даже если Она приползёт на коленях и станет умолять принять Её обратно? Королева яростно отметает эту мысль и высокомерно улыбается. Кому нужна Терпящая? Короли сами станут лучшими родителями для своего народа.

Отрывок из летописи:

«Отважный воин, залитый кровью товарищей, зажимает рану и спешит в замок с дурными известиями. <…> Нет мочи бежать – пускается шагом. Нет мочи идти – ползёт. На последнем издыхании добирается до замка и видит, что <…> одни дымящиеся развалины остались, и местами не утих ещё буйный аметистовый огонь. Стоит у входа рогатая воительница, чей образ снится праведным людям в кошмарах, и кривит пухлые губы в победной улыбке. В отчаянии, воин умирает»

Редко Цехтуу посещала переговоры с людьми, а потом и вовсе стала игнорировать их. Поняла, что это пустое дело – пытаться договориться с человеческим родом. Даже не обладая проницательностью Сайтроми, видела, как одинаковы в своих побуждениях эти жалкие создания, как мелочны они и глумливы. Как пытаются строить из себя важных персон под этим небом, когда не в состоянии познать даже крупицы тайн Мироздания! Цехтуу они поначалу смешили, но и эта шутка давно приелась.

Война – её второе имя. На поле брани раздражительная Королева превращается в настоящий огненный смерч. Люди давно знают, что погибнуть в битве с ней – большая честь. Пусть Цеткрохъев и Хат’ндо занимаются стратегией, пусть Хатпрос совершает свои коварные хитрости, пусть Сат’Узунд ухаживает за ранеными – Цехтуу и Сайтроми будут руководить армиями. И лучше них с этим никто не справится.

«Копья, стрелы и мечи, гарпуны и палаши.

В поле вышел мастер боя. Драться с ней ты не спеши.

Города сгорают в пепел. Рати демонов бегут.

Королевы злая воля и приказы их ведут»

Пламя не разделяется на красное и синее. От начала начал оно сочетает в себе все оттенки фиолетового, сиреневого, пурпурного. Одни говорят, что этот огонь видел рождение мира и представляет собой самое естественное и правдивое проявление этой стихии. Другие уверены, что фиолетовое пламя слишком искусственно и противно самой Создательнице, потому и было отвергнуто.

Цехтуу из всех своих родственников, пожалуй, самая «слепая». И это не та физическая слепота, что наблюдается у Сат’Узунд, и не соединённое зрение Хатпрос и Хат’ндо. У старшей сестры она ментальная: Королева не видит будущего, не читает прошлое собеседников, не заглядывает им в головы и души. Да и нужны ей эти игры с разумами и временем, когда Цехтуу достаточно подумать, чтобы заставить предметы двигаться? Рассказывали, что она выносила ворота крепостей, даже не касаясь их. Сила её намерения столь велика, что Королева в состоянии перемешивать внутренние органы людей или Спустившихся, если те ей чем-то насолили. На какое-то время она меняет давление в определённом участке, сжимая или растягивая пространство, и превращает источник проблем в месиво или разорванную на части материю. Старшая сестра не мелочится с врагами. Умения использует, по большей части, для наказаний, а потому способность управлять предметами на расстоянии не сделала её ленивой.

«Если бы у меня был воображаемый друг (а я всегда о таком мечтала!), он, непременно, обладал бы теми же талантами, что и Цехтуу. Представляю, как я прихожу к нему в гости, а он себе чай силой мысли заваривает. Или, почитывая книгу, лениво шевелит пальцем, сдирая с провинившихся кожу. И почему сестрёнка так не делает? Цены бы ей не было! Сат’Узунд! Хватит уже записывать всё, что я говорю! Вот такого воображаемого друга, как ты, я бы не хотела!»

Многие жители Верхнего этажа наивно верят, что Цехтуу полагается лишь на грубую силу, будто это единственное, на что она способна. Парадоксально, что не знакомые с ней лично Спустившиеся (то есть, почти все) также грешат подобными представлениями. Не особо умная, но зато нетипично могучая личность – ужасный стереотип, никак не вяжущийся с образом Королевы. Среди Шести вообще не завелось бестолковых правителей, все они дальновидны в свою сторону. Цехтуу бесхитростна, прямолинейна, однако всегда видит, когда возможно повернуть ситуацию таким образом, чтобы извлечь из неё выгоду. Не любит жульничество (военную хитрость за таковую не считает), но при этом уважает Хатпрос, которую язвительно называет самым бесчестным членом семьи, и добрым словом отзывается о её методах.

«Я, летописец семьсот двадцать шестого столетия, убеждён, что дело вовсе не в жажде крови или неуёмной агрессии, которую люди так обожают приписывать нашей уважаемой короле, Цехтуу. По чести сказать, Спустившиеся тоже нередко обвиняют её во вспыльчивости и неблагоразумном поведении. Ох, зря. Я выдвинул целую теорию, построенную на наблюдениях. Довелось мне как-то слышать, что Цехтуу лояльна к детям. Насколько это утверждение правдиво, судить не берусь, но если есть в нём хоть капля истины, я могу предположить следующее: Королева ведёт себя, как мать. И вся её ярость идёт именно от этого. Вы когда-нибудь видели, как матери защищают своих детей? Они грудью стоят за них, готовы переломать кости и выковырять глаза любому, кто обидит их малышей. Если мы, народ Спустившихся, представляемся Цехтуу единым организмом, о котором она заботится, словно о ребёнке, то не удивительно, из-за чего вся эта злость к обижающим нас людям и Создательнице. Единственное, что не вписывается в эту теорию и, в каком-то смысле, подрывает её – это отсутствие у Цехтуу материнских инстинктов. Точнее, я не знаю, могли бы они развиться со временем у существа, в которого природа изначально не заложила ни крупицы родительских чувств? Разумно ли вообще предполагать, что кто-то из Шести когда-нибудь испытает подобное?»

Старшая сестра острее остальных чувствовала, что значит быть брошенной собственной Матерью. Она глубже воспринимала предательство Терпящей, расценивала его почти как личную обиду. Какая Мать бросит своё детище, да ещё отвесив такой болезненный пинок на прощание? Если бы Цехтуу суждено было зародить новую жизнь, она бы никогда не оставила её. Королева несла бы ответственность за ребёнка до его последнего вздоха, а если потребуется, то и всю вечность. Вот только ей не суждено было стать матерью, плюнув тем самым Терпящей в лицо: «Смотри, я делаю то, на что не способна ты!». Нет, Цехтуу являлась бесплодной, как и все бессмертные. Возможно, свои невоплощённые фантазии она переносила на целый народ Спустившихся, но никто наверняка не скажет.

«Цехтуу не может потеряться в бесконечном Лесу. Для всех Лес – это лабиринт с миллиардом дорог, которые переплетаются друг с другом и ветвятся на миллиарды более мелких. Но Цехтуу не боится запутанных дорог и заросших кустарниками тропинок. Её энергии хватит, чтобы посадить новый бесконечный Лес, что уж говорить о банальном выходе из уже посаженного. Для её сильной души и могучего тела не существует преград»

Глава 20.2

Не много, но многое

Три дня прошли в какой-то безумной горячке, каждую минуту которой я провела, уткнувшись в подушку или гипнотизируя потолок отсутствующим взглядом. Было так горько, и так стыдно, и так… мерзко, будто меня отымели всем монастырём. Я, правда, хотела покинуть его, даже добралась до выхода. Но когда нужно было переступить порог, во мне вдруг что-то заупрямилось, завыло так высоко и надрывно, что я попросту не смогла уйти. Сползла на пол и уткнулась лбом в колени. Горшок с цветком, стану тут расти…

Сайтроми в теле настоятельницы я не видела, зато, очнувшись в постели, обнаружила сидевшую на краешке Тигоол. Девушка выглядела убитой, а покрасневшие глаза выдавали либо недавние слёзы, либо постоянный недосып. Заметив, что я проснулась, она встрепенулась.

– Нахиирдо, – выдавила Спустившаяся со смесью жалости и сочувствия на лице. – Прости, это моя вина! Я должна была явиться на твой зов, когда ты нуждалась во мне! Ох, если бы мне было позволено, ты не потеряла бы глаз! Мне так жаль…

Я видела, что она не притворялась, читала раскаянье в её поверхностных мыслях и позе. В груди всё сжалось, и мне удалось выдавить из себя лишь кивок. Тигоол шмыгнула носом и тут же встряхнулась, стараясь вернуть деловитый вид. На ней было простенькое платье пшеничного цвета с завышенной талией, ообразным вырезом и без рукавов – одежда, не типичная для этой девушки. Короткие волосы пушились сильнее обычного, чем походили на одуванчик. Это сравнение даже немного повеселило меня, вырывая на секунду из пучины отчаянья.

– Я звала тебя много раз, – мой голос звучал до постыдного слабо и жалко.

– Я знаю. Я бы пришла, но… – Тигоол покачала головой. – После того, как церковничьи шавки объявили меня убийцей одной великосветской девицы, Цехтуу запретила мне являться на зов кого-либо. Пришлось остаться внизу, а там я почти не слышу призывов.

– Значит, ты отсиживалась на Нижнем этаже, пока меня тут пытали?

– Мне, правда, искренне жаль, – заламывая руки, промолвила Спустившаяся. – Если бы я заранее знала, когда наверняка ты позовёшь, поднялась бы ради этого. Но Цехтуу… после того случая она приказала не светиться, сказала, что я всё испорчу, если меня поймают церквушники…

– Так ты, правда, убила кого-то?

– Н…нет! – моя знакомая как-то нелепо дёрнула рукой, словно по ней ударили хлыстом, и уже тише добавила. – Ну… по правде сказать, я… никогда никого не убивала. Вообще, – было похоже, что девушку этот вопрос волновал, как беспокоит девственниц отсутствие женихов на горизонте. У них там внизу что, культ убийства людей? Пока не прикончишь хотя бы одного, считай, не взрослый Спустившийся? – Но в Lux Veritatis посчитали иначе.

Я откинулась на подушку, разглядывая складки на простыне. Комната отличалась от тесных келий монахинь как размерами, так и убранством. Вероятно, это была спальня одной из старших сестёр, а, может, и самой настоятельницы. Я никогда не заходила в покои последней, поэтому оставалось лишь догадываться.

– Но теперь ты здесь. И я могу загадать желание.

Тигоол оживилась и уставилась на меня с трепетным ожиданием. На секунду во мне родилось подозрение, что стыд знакомой мотивирован вовсе не её привязанностью, и я напрямую задала вопрос, от которого настоящая Зиллои, будь она здесь, снова закатила бы глаза и покачала головой. Проклятое недоверие! Мне казалось, что той пощёчины было достаточно, дабы вытряхнуть его из души.

– Это он попросил тебя прийти?

– Нет. Я его ещё не видела.

– Тогда откуда ты узнала, что я в этом монастыре?

– Ты сама позвала меня накануне. Не помнишь? – проговорила Тигоол, вызывая воспоминание о том, как я в преддверии истерики повторяла её имя. – Так о чём ты хочешь попросить?

– Я хочу новый глаз заместо повреждённого. Пожалуйста.

– О, так это же даже не стоит растраченного желания! Попроси любого Костюмера, он подыщет тебе подходящий глаз. Вообще, я думала, твой отец сам займётся этим. Ему же ничего не стоит приказать этим пронырливым Сменщикам…

– Тигоол… – я уткнулась лбом в согнутые колени. – Он ненавидит меня! Ты бы видела, каким он был… тогда… Я думала, что загорюсь под одним только взглядом! Он прогнал меня из монастыря! О каком глазе речь?

– Да брось, Нахиирдо, – вздохнула девушка, похлопав меня по плечу. – Ты что, своего отца не знаешь? Он позлится – да остынет. Только не накручивай себя, а то ещё больше глупостей наделаешь!

Это наставление я старательно прокручивала в голове каждый час последующие два дня. Из комнаты не выходила, Сайтроми не видела, а отправиться на его поиски боялась. Думала, что отец верил, будто я, действительно, ушла из монастыря. Возможно, встреча со мной в коридоре станет для него неприятной неожиданностью, которая разозлит ещё больше. Глупая отговорка, но всё же…

Помимо этого я не спешила прогуляться по этажам из-за атмосферы, воцарившейся в стенах после появления Сайтроми. Хоть и не покидала комнату, но приметила, как она вползает через щель под дверью. Также с собой её принесла служительница, изредка захаживавшая ко мне. Она не особо интересовалась моим здоровьем, а в голос намерено вкладывала пренебрежение. Конечно, я ведь впала в немилость Короля. Но женщина следовала инструкции, велевшей не бросать попавшего в беду товарища: присматривала, чтобы я не откинулась окончательно, сухо спрашивала, не нуждаюсь ли в чём-то. Приносила еду, казавшуюся деревянной на вкус, но не из-за плачевных навыков кулинара, а потому что я сама едва ли чувствовала себя живой.

– Чем впихивать мне эту гадость, лучше дайте бинт.

Служительница неодобрительно покачала головой, но просьбу выполнила. Следовало перевязать царапину на ладони, которая в первые дни ощутимо болела. Вот ведь слабое тело! Такая мелочь, а причиняет столько неудобств!

– Зачем вы вообще меня кормите? – с раздражением выпалила я, а перед мысленным взором вставала картина, как эти «милостивые» женщины загоняли меня, точно зверя. – Я вроде не ранена, ничем не болею. За мной не надо ухаживать!

– Не ранена? Тебя нашли без сознания возле выхода, – монахиня поскребла щёку. – В любом случае, это обыкновенный рацион. Все едят в это время, а поскольку ты всё ещё среди нас, то тоже должна.

– Настоятельницу вы тоже пичкаете своим рационом? Она тоже «среди вас»!

– Дрянная девчонка! – служительница резко поставила поднос на кровать, так что посуда жалобно звякнула. А потом опомнилась и закрыла рот рукой. – Вот видишь, ты вынуждаешь меня произносить плохие слова!

Я хотела её разозлить, чтобы монахиня больше не беспокоила меня. Зря, должно быть, ведь она была единственным связующим звеном с монастырём, распространителем новостей, невольно доносившим до меня суть самых важных событий, и при желании из неё можно даже вытянуть какую-нибудь информацию о Короле. Я ничего не могла поделать с тем, что воспринимала служительниц как безликие механизмы. Так было и раньше, с самого знакомства с Зиллои, когда люди вокруг осознавались как источник достижения цели. Сейчас же подобное отношение к ним усугубилось благодаря той бездумной слаженности и подчинённости, с которой действовали эти женщины. Да, они оставались живыми людьми с собственными взглядами, вкусами, привычками, но всё это не являлось важным, потому как личное в стенах «дома Терпящей» подавлялась навязанными правилами и доведёнными до механической повторяемости обязанностями. Не люди, а пустоголовые куклы.

Когда эта почти пожилая женщина приходила, я видела в ней засевшего паразита, пустившего переплетавшиеся корни. Он напоминал моего наездника, вот только являлся естественным и неоспоримым гостем всех без исключения душ в этом мире. Звали его Страх. Он скрывался в скованных движениях служительницы, как будто невидимые кандалы стискивали её конечности, в уголках глаз, в дёрганых жестах, непослушных губах, шевелившихся, как на суровом морозе. Она боялась. Более того, я была убеждена, что боялись все монахини без исключения. И причина маячила прямо перед носом, вот только, к счастью, не моим. Я спряталась в этой комнатушке, как в крепости, и отказывалась покидать её, дабы тоже не заразиться всеобщим недугом. Тут карантин, тут безопасно.

Что же делать дальше?

Голос разума велел выгнать себя из сооружённой скорлупки и отправиться за тем, что, собственно, и привело меня в эту часть Королевства с самого начала: ответы на вопросы. Вот только я была чересчур угнетённой и расстроенной, чтобы собрать волю в кулак. Порог комнаты далеко, нет сил доковылять до него. Нужно просто дождаться, когда внутренняя пустота уйдёт, а душевные силы капля за каплей заполнят хотя бы дно сосуда. Тигоол права: поспешность разрушит шаткие стены медленно выстраивавшегося смирения. Время – мой союзник в данной ситуации.

Я выплакала небольшое озеро слёз, и каждый приступ рыданий сопровождался обильным трением глаз. Здоровый вроде смирился с таким отношением, но вот больной отреагировал иначе. Верхнее и нижнее веки покраснели, и поначалу это не казалось странным: глаза всегда краснеют после плача. Но когда спустя время раздражение вокруг левого не спало, я забеспокоилась. Наверное, надо было настоять на том желании, но Тигоол убедила меня, что готова ждать, когда мне в голову придёт более значимая просьба. Спустившаяся вдруг стала такой тактичной и доброжелательной, даже ни разу не пожаловалась на собственную жизнь. Совсем, должно быть, я ужасно выгляжу, раз моя покорёженная морда привлекает больше внимания прохожих, нежели изучение их собственного драгоценного существования через лупу. Ради интереса ещё раз вгляделась в отражение. Помятая и уставшая, но в остальном немногим хуже прежнего. Не писаная красавица, но и не страшилище. Вот только несносный левый глаз начал опухать. Я сжала руку в кулак и замахнулась на отражение, но сдержалась, чтобы потом ещё осколки из-под кожи не выковыривать. Однако по стеклу всё равно побежала трещина, напугав меня своим внезапным появлением. Я провела пальцем по всей длине «змейки», замершей на гладкой поверхности. Что же это такое?

И рядом не оказалось тех, кто ответил бы на вопросы. Один раз я звала Тигоол, дабы развеять плохое настроение, но её сочувствие удручало ещё больше. Девушка пробуждала самые неприятные воспоминания, и мне становилось тяжело сносить её присутствие. Она казалась какой-то лишней в нынешнем положении, пережитком прошлого, который ещё не успел обновиться до нужного состояния.

– Зачем ты приходишь ко мне?

– Потому что ты зовёшь, – часто моргая, выдавила Спустившаяся.

– Но зачем? Мы с тобой не столь близкие подруги, а твоё чувство вины не так высоко…

У Тигоол не получалось объяснить словами всё то, что вертелось в мыслях. Но я не была бы дочерью Сайтроми, если бы не разгадала её мотив по молчаливому крику души и языку тела. Ответственность, старательность и какая-никакая, но симпатия ко мне, родившаяся ли из коротких встреч или осознания, что я – ребёнок её Короля, – всё это по крупице сложилось в колокол, в который можно позвонить для призыва. Тигоол не являлась хитрой обманщицей или манипулятором, как бы ей иногда ни хотелось выглядеть оной в глазах других, но честной и сочувствующей девушкой.

Всё решилось само собой, когда через три дня морального самобичевания в мою маленькую крепость пришла служительница. Молодая девушка, чьи светлые волосы вылезали на лоб из-под платка, ворвалась в комнату без стука и предупреждения, равнодушно осмотрела мою исхудалую фигуру и мотнула головой в сторону выхода.

– Вставай, «принцесса». Настоятельница хочет тебя видеть.

Иллюзорные стены, отделявшие меня от нёсшейся галопом жизни монастыря, рухнули, и я ощутила, как меня всасывает в омут. Долго оттягивала необходимость ступать в него, и вот коробка сама перевернулась, вытряхивая меня на свет.

Я молча поднялась с постели и последовала за провожатым. Внутри безумный танец отплясывала целая дюжина чувств. Нужно, наверное, придумать какую-нибудь речь, дабы не стоять, как немая идиотка, что-то сказать…

В коридорах я нервно посматривала по сторонам. Блуждавших монахинь встретилось немного: большая часть сейчас на службе. Зато по стенам шныряли тени, а на лестнице двое Спустившихся неизвестного рода зашептались, когда мы прошли мимо. Теперь ясно, что вгоняло служительниц в панику: их обитель наводнили гости с Нижнего этажа. Так что ж, пусть радуются. Они ведь этого хотели, разве нет?

Провожавшая девушка не оборачивалась, даже не проверяла, следую ли за ней. Любопытно, что скажет ей «настоятельница», когда беззаботная монахиня приведёт к ней воздух. Я даже остановилась, намереваясь проверить степень её внимательности. И почему дурашливость решила проснуться во мне сейчас, когда всё так… неоднозначно-плохо? Или это была замаскированная трусливость, тянувшая меня дать дёру?

Через четыре шага служительница замерла.

– Не отставай, – велела она, искоса глядя на меня. – Или ты сама знаешь дорогу к настоятельнице? – забавно, они всё ещё называли её так, будто она оставалась их уважаемым лидером, а не занятой демоном тушей.

– Нет, – я догнала её. – Зачем настоятельница хочет видеть меня?

– Она расскажет тебе, – был короткий безэмоциональный ответ.

Я уставилась в пол и не проронила ни звука, пока мы не дошли до комнаты Зиллои. Мне сделалось неуютно, когда провожатая остановилась возле закрытой двери, и пальцы задрожали.

– Она ждёт тебя.

Он ждёт, если точнее. Я набрала в грудь больше воздуха, расправила плечи, как будто это могло придать мне храбрости, и толкнула дверь. Не была готова встретиться с ним взглядом, поэтому первые пару секунд смотрела исключительно под ноги. А потом подняла глаза, один из которых всё ещё прятался под повязкой, и весь скопленный в лёгких воздух разом вылетел оттуда.

Ибо настоятельница лежала мёртвая на кровати. Кожа на лице и запястьях обуглилась и слезала. Остекленевшие глаза были широко распахнуты и устремлены к окну, как если бы перед кончиной женщина желала в последний раз увидеть свет.

Я судорожно вдохнула и почувствовала отвратительную вонь, что-то среднее между гнилью и запечённой человечиной, так что невольно приложила ладонь к носу и губам.

– Ты попалась на ту же уловку, – послышалось за спиной. – Посмотри на меня, Нахиирдо.

Я оторвала взгляд от трупа Зиллои и повернулась к светловолосой служительнице. Веки девушки была наполовину опущены, и не ясно, что скрывалось в них: гнев, безразличие, скука? А ведь эта монахиня была немногим старше того возраста, на который я сейчас выглядела.

– Раньше ты меня не боялась.

– Раньше ты не бил меня.

Сайтроми фыркнул. А я, размышлявшая, с чего начать объяснение своего поведения, вдруг осознала, что ничего объяснять и не нужно. Каким-то образом видела, что он всё знает и без слов. Читает меня, как книгу – лёгкую детскую книжонку. Все мои сложные переживания, запутанные мысли, давящее настроение – набор букв и картинок, очевидные для его познавшей тайны Мироздания натуры. Выстроенные в предсказуемый порядок символы, встречавшиеся тут и там в людях и Спустившихся. Должно быть, это и было настоящим разочарованием – видеть во мне, невероятном ребёнке, то же, что и во всех остальных.

– Прости, – выдавила я.

– Ты всё ещё не доверяешь мне. В этом проблема, – прищурился Сайтроми. – Даже после того, как я, вопреки твоим ожиданиям, занял тело другого человека, ты всё ещё подсознательно ожидала, что я просто дал тебе отсрочку, что в следующий раз это будешь ты.

Это так. Я думала о том, что Король вселился в Зиллои, потому что меня не оказалось в зале, а ждать более становилось опасно – вдруг дверь закроется? Вынужденная мера, так сказать. Но как только первый костюм износится, а второй, более вместительный и долговечный, лежит нетронутым в соседней комнате, Сайтроми обязательно примерит его.

– И сколько ещё тел мне сменить, пока ты прозреешь? – служительница сделала шаг ко мне.

Я закрыла глаза, готовая вытерпеть заслуженный всплеск гнева, … но никак не объятия, в которые неожиданно угодила. Сайтроми придерживал меня за талию, а вторую руку положил на макушку. От него не исходило никаких негативных эмоций – лишь чистое спокойствие и смирение со сложившимся положением дел. И во мне вдруг родилось осознание, что это – самая мудрая позиция, которую он мог занять. Или он сам верил в это, а я случайно подцепила пробежавшую мысль. Девушка, чьё тело занимал отец, оказалась немногим выше меня, и я примостила подбородок на плечо и обняла в ответ. Лопатка служительницы подозрительно громко хрустнула, и я испуганно отшатнулась. Сайтроми стоял с равнодушным видом, в котором угадывалось: «Не обращай внимания». Очевидно, он был в курсе проблем с костями.

– Пойдём, – позвал отец. – Не самое приятное место для ведения беседы.

Мы отошли от комнаты с мёртвой настоятельницей, и только тогда Сайтроми вновь обратился ко мне.

– Найди меня позже в главном зале.

– Позже? – вырвалось у меня. – Но… у меня набралось столько вопросов!

– Вопросов, – повторил отец, как будто пробуя слово на вкус. – Изумительно глупое дитя. Ты убеждена, что сейчас мои ответы будут обладать хотя бы какой-то ценностью? Подумай: ты не доверяешь мне, так откуда тебе знать, что сумеешь поверить в мои ответы? Пока ты в состоянии пароксизма, я не стану тратить время. Ты не готова, Нахиирдо! – строго отрезал он, завершая разговор.

Не готова… не готова, не готова…

Я повторяла эту коротенькую фразу, как молитву, как заклинание, смотря через окно на дождь, заливавший клумбы и дорожки, на крупные капли, стекавшие вниз и напоминавшие о недавних слезах. Я провела пальцем по стеклу, повторяя форму трещины на зеркале, и переосмыслила последние пять дней.

Замкнутый круг какой-то! Я не могу до конца довериться Сайтроми, не узнав подробности некоторых событий, и при этом он отказывается посвящать меня в них, потому что… мне не хватает веры.

Не готова была и по ещё одной причине, выскочившей из тёмного угла, словно затаившийся недруг. Всё это время я не кисла лишь благодаря необходимости двигаться вперёд, и цель до сих пор не была достигнута. Ответы обещали внести вразумительность и побуждение к действию, и я ждала, что они оставят не пустоту в моей душе, а коридор, выводящий к новому витку жизни. Но что если этого не произойдёт? Что если с восполнением пробелов рухнет последний оплот, сберегавший меня от отчаянья? Иногда движение важнее прибытия на конечную остановку, а неведение того, что ожидает по завершению какого-то значимого этапа, помогает сохранить спокойствие. Принесёт ли мне счастье разговор с отцом, когда все карты будут раскрыты и услужливо разложены на столе?

К вечеру погода прояснилась, а вместе с ней – и моё сознание.

У входа в зал караулила монахиня.

– Э, нет, туда нельзя!

Со мной это больше не работало. Надоели всякие посредники, твердящие о воле Короля. Я махнула рукой, указывая служительнице в сторону. Женщина нелепо дёрнулась, будто в неё врезался брошенный шаловливым проказником камень, и распласталась на полу. Что же получается, у меня есть какие-то телепатические способности?

– Извините, – я переступила через кряхтящую монахиню, походившую на выброшенную на берег неуклюжую рыбину, и юркнула в зал.

И очутилась в сказке. Свечи по периметру держали над головками седой огонь. Его серебристый свет падал на стены и пол и как будто проникал в них, заставляя светиться изнутри, делая всё помещение похожим на Святилище, где праведные души обретают покой. Это было царствование белого, но и этот цвет не казался однородным: ввысь, к уходящему в небеса своду, хороводом поднимались молочно-кремовые, полупрозрачные, жемчужные, снежно-белые, матовые оттенки. Впервые зал своим видом внушал благоговение перед сакраментальностью места.

И в середине этого великолепия стояла светловолосая служительница, а вокруг – разномастные Спустившиеся, штук этак семь. Они тоже напоминали выходцев из сказок или сбежавшие со страниц книг иллюстрации. Одни сгибались в три погибели, вторые были прямые, как палка. Некоторые походили на людей, а другие – на неведомых существ причудливого телосложения. У ближайшего ко мне Спустившегося в заплатанном сером плаще руки выглядели, как куриные лапы, только значительно большего размера. Из-под шляпы с широкими полями торчало подобие изогнутого клюва. Он замысловато кренился на один бок, покачивая сморщенными конечностями, и часто облизывал края клюва блестящим языком. Как же мне хотелось поздороваться с этим восхитительным созданием, описание которого не встретишь ни в одном бестиарии. Да и остальные собратья смотрелись не менее удивительно. Особенно поразительным казался длиннющий «демон», чьё лицо напоминало переплетённые сучки, торчавшие в разные стороны.

Я беззвучно разглядывала переговорщиков, пока моё внимательное изучение их тел и жестов не стало излишне навязчивым. Не глядя в мою сторону, Сайтроми выставил ладонь, требуя подождать. Не желая смущать гостей с Нижнего этажа, я юркнула за колону и уже оттуда наблюдала за ними. Они не вызывали отвращения или неприятия, даже самые уродливые (в сравнении с человеческими телами), лишь любопытство.

– Идём, – позвал отец, окончив беседу и, вероятно, раздав Спустившимся какие-то указания, потому что все они остались возбуждённо обсуждать слова Короля.

К моему разочарованию, мы покинули зал и, если я правильно угадывала повороты, направились к выходу из монастыря. Давно заметила, что в этих коридорах легко заблудиться.

– Возьми, – Сайтроми сорвал с плеч благоговейно поклонившейся служительницы шаль и протянул мне. Почтительное приветствие монашки он проигнорировал, как если бы снял вещь с вешалки. – Не хочу, чтобы ты убежала на второй минуте разговора.

Я кивнула растерявшейся женщине и закуталась в шаль. Ливень закончился недавно, и теперь на улице стоял, как выражались деревенские мальчишки, «злой дубак». Близилась зима, но в этой климатической зоне снег выпадал редко, максимум – смешанные с дождём сырые хлопья. Однако холодный ветер вызывал мурашки, покусывал оголённую шею, щёки и пальцы.

Лавочек во дворе не ставили: мол, монахини и постоять могут, а когда ноги устанут, пусть присядут на колени и помолятся заодно. Вот и пришлось замереть нелепой статуей в паре шагов от светловолосой служительницы.

– Мне теперь тебя мамой называть? – решила я разрядить напряжение. Сайтроми, как обычно, не помогал мне собраться с мыслями, и вообще был как будто не здесь. Смотрел куда-то мимо, на клумбы, словно там вместо увядавших цветов высилась сцена со скакавшими по ней актёрами. – Мне даже как-то неуютно…