Текст книги "Граница вечности"

Автор книги: Кен Фоллетт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 75 страниц)

– Верина, они мешают принятию законопроекта о гражданских правах. Скажи доктору Кингу, чтобы он избавился от них, пожалуйста.

Верина вздохнула:

– Думаю, он так и сделает. Совести христианина требуется время, чтобы свыкнуться с мыслью о необходимости отвергнуть давних и верных сторонников, но в конце концов он так и поступит.

– И слава богу. – Джордж воспрянул духом: на этот раз он вернется к Бобби с хорошей новостью.

Верина посолила куски мяса и положила их на сковородку.

– А сейчас я скажу тебе кое-что, – проговорила она. – Разницы никакой не будет. Гувер будет продолжать подбрасывать прессе небылицы о том, что движение за гражданские права – это коммунистические происки. Он все равно делал бы это, если бы мы всю жизнь были республиканцами. Эдгар Гувер – патологический врун, ненавидящий негров, и, к стыду твоего босса, у него не хватает духу выгнать его.

Джордж хотел возразить, но, к сожалению, обвинение было справедливое. Он нарезал помидор для салата.

– Ты хочешь, чтобы твой бифштекс был хорошо прожаренным? – спросила Верина.

– Нет, не очень.

– С кровью. Мне так тоже больше нравится.

Джордж приготовил еще два коктейля, и они сели за небольшой стол. Джордж приступил к исполнению второй части своего поручения.

– Президенту была бы оказана помощь, если бы доктор Кинг отменил показательные протесты против расовой дискриминации в Вашингтоне.

– На это не рассчитывайте.

Кинг призвал к массовым, активным и впечатляющим акциям гражданского неповиновения в Вашингтоне. Братья Кеннеди пришли в ужас.

– Представь себе, – сказал Джордж. – В конгрессе есть те, кто всегда будет голосовать за гражданские права, и те, кто никогда не будет. Значение представляют те, кто может занять одну или другую сторону.

– Колеблющиеся, – заметила Верина, используя вошедший в моду термин.

– Правильно. Они признают, что законопроект с моральной точки зрения правильный, но политически непопулярный, и они выискивают причину голосовать против него. Ваши демонстрации дают им повод утверждать: «Я за гражданские права, но не под дулом пистолета». Для таких действий выбрано неподходящее время.

– Как говорит Мартин, на взгляд белых, время всегда неподходящее.

Джордж усмехнулся:

– Ты белее, чем я.

Она вскинула голову.

– И красивее.

– Что верно, то верно. Ты самая красивая девушка из тех, которых я видел.

– Спасибо. Давай поедим.

Джордж взял нож и вилку. Ели они по большей части молча. Джордж расхваливал приготовленный Вериной бифштекс, а она сказала, что, хоть он и мужчина, салат ему удался.

Покончив с едой, они со стаканами перешли в гостиную, сели на диван, и Джордж возобновил спор:

– Сейчас все иначе. Разве ты не видишь? Администрация на нашей стороне. Президент делает все возможное, чтобы принять законопроект, которого мы добивались годами.

Она покачала головой.

– Перемены не происходят сами собой хоть это мы для себя уяснили. Ты не замечал, что теперь в ресторанах Бирмингема негров обслуживают белые официантки?

– Да, мне это бросилось в глаза. Какая разительная перемена!

– Одного терпеливого ожидания явно недостаточно. Это произошло, потому что они кидали камни и поджигали дома.

– Ситуация изменилась.

– Мартин не отменит акции протеста против расовой дискриминации.

– А не мог бы он видоизменить их?

– Что ты имеешь в виду?

Это был план «Б» Джорджа.

– А разве нельзя провести обычный марш в рамках закона вместо акций неповиновения? В таком случае конгрессменам не казалось бы, что нависла серьезная угроза.

– Не знаю. Надо поговорить с Мартином.

– Проведите его в среду, чтобы люди не оставались в городе весь уик-энд, и закончите его пораньше, чтобы участники марша разошлись до наступления темноты.

– Ты ищешь способ избежать эксцессов.

– Если уж не обойтись без демонстрации, то мы должны сделать все возможное, чтобы это мероприятие происходило без насилия и выглядело пристойно, особенно на телевидении.

– В таком случае как насчет того, чтобы установить переносные туалеты по маршруту следования? Бобби, наверное, может это организовать, если он не может уволить Гувера.

– Блестящая мысль.

– И что, если к маршу присоединятся белые? Ты только представь себе, каково это будет, увидеть на телеэкранах белых и черных, идущих вместе.

Джордж задумался.

– Бобби наверняка может договориться с профсоюзами, чтобы они направили своих представителей.

– Если ты можешь обещать, что будут выполнены эти два условия, думаю, у нас появится шанс переубедить Мартина.

Джордж понял, что Верина согласилась с его точкой зрения и теперь обсуждала, как повлиять на Кинга. Это уже было полпобеды. Он сказал:

– Если ты сможешь убедить Кинга вместо акций протеста против сегрегации провести мирный марш, думаю, мы смогли бы добиться, чтобы президент одобрил его.

Он брал на себя риск, но риск оправданный.

– Я сделаю все, что в моих силах, – сказала она.

Джордж обнял ее.

– Я же говорю, мы с тобой отлично сработались. Парочка хоть куда.

Она улыбнулась и ничего не ответила.

– Ты не согласна? – спросил он.

Она поцеловала его. Поцелуй был такой же, как последний раз: больше, чем просто дружеский, и меньше, чем страстный.

– После того как бомбой разнесло окно в моем гостиничном номере, – проговорила она, – ты босиком пошел за моими туфлями.

– Я помню, – кивнул он. – Битым стеклом был засыпан весь пол.

– Да, так и было, – подтвердила она. – Но в тот момент ты и сделал ошибку.

Джордж нахмурился.

– Не понимаю. Я думал, что поступаю правильно.

– Совершенно верно. Ты слишком хорош для меня, Джордж.

– Что? Это какой-то бред!

С серьезным видом она призналась:

– Я сплю со всеми подряд, Джордж. Я напиваюсь. Я неверная женщина. Один раз я спала с Мартином.

Джордж вскинул брови, но ничего не сказал.

– Ты заслуживаешь лучшего, – продолжала Верина. – Тебя ждет прекрасная карьера. Ты мог бы стать нашим первым президентом-негром. Тебе нужна жена, которая была бы предана тебе, работала бы с тобой бок о бок, поддерживала тебя и была бы достойна тебя. Я не такая.

Джордж пришел в замешательство.

– Я не заглядывал настолько далеко вперед, – проговорилон. – Я всего лишь надеялся еще разок тебя поцеловать.

Она улыбнулась.

– Это можно.

– Он поцеловал ее долгим поцелуем. Потом он провел рукой по внешней стороне ее бедра, вверх под юбкой ее теннисного платья. Его рука добралась почти до талии. Он был прав никакого нижнего белья.

Она знала, о чем он подумал.

– Вот видишь, – сказала она. – Плохая девчонка.

– Знаю. Тем не менее я без ума от тебя.

Глава двадцать шестая

Валли было тяжело уезжать из Берлина. Каролин находилась там, и ему хотелось оставаться рядом с ней. Но это не имело смысла, поскольку их разделяла стена. Хотя они жили всего в миле друг от друга, он не мог видеться с ней. Он не мог рискнуть и снова перейти границу: лишь по счастливой случайности его не убили прошлый раз. И все же переезжать в Гамбург ему было тяжело.

Валли понимал: Каролин решила не порывать со своей семьей, потому что ей предстояли роды. Кто мог лучше всего помогать ей после появления ребенка – ее мать или семнадцатилетний гитарист? Но ее логика служила слабым утешением для него.

Он думал о ней, когда вечером ложился спать и как только просыпался утром. Увидев красивую девушку на улице, он сразу начинал с грустью вспоминать о Каролин. Он терялся в догадках, как она и что с ней. Не тяжело ли она переносит беременность, не тошнит ли ее, или же у нее хорошее самочувствие? Сердятся ли на нее родители, или же они радуются, что у них скоро будет внук или внучка?

Они переписывались и всегда писали друг другу: «Я тебя люблю». Но не решались говорить больше о своих чувствах, зная, что каждое слово будет прочитано каким-нибудь агентом тайной полиции в отделе перлюстрации, возможно, кем-то, кого они знают, таким как Ганс Гофман. Это было равносильно тому, что ты раскрываешь свои чувства перед презрительной публикой.

Они находились по разные стороны от стены. С тем же успехом они могли быть в тысяче миль друг от друга.

Так что Валли переехал в Гамбург и поселился у сестры в ее просторной квартире.

Ребекка не навязывала ему свою волю. Его родители в письмах убеждали его, что ему нужно возобновить учебу в школе или в колледже. Они считали, что он должен стать электриком, или юристом, или школьным учителем, как Ребекка и Бернд. Но сама Ребекка ничего не говорила. Если он целый день в своей комнате играл на гитаре, она не возражала и только просила его вымыть кофейную чашку, а не оставлять се грязной в раковине. Если он заводил с ней разговор о своем будущем она говорила: «К чему эта спешка? Тебе семнадцать лет. Делай что тебе хочется, а там видно будет». Бернд также относился к нему терпимо. Ваяли обожал Ребекку, а Бернд ему все больше нравился.

Он пока не привык к Западной Германии. Там люди ездили на более красивых машинах, ходили в более модной одежде и жили в более благоустроенных домах. В газетах и даже на телевидении отрыто критиковали правительство. Читая статьи с нападками на стареющего канцлера Аденауэра, Валли ловил себя на том, что оглядывается по сторонам в страхе быть застигнутым за чтением подрывного материала, но, спохватившись, вспоминал, что находится на Западе, где есть свобода слова.

Он сожалел, что вынужден был уехать из Берлина, но потом, к своей радости, обнаружил, что Гамбург представляет собой бьющееся сердце немецкой музыкальной сцены. В этом портовом городе находили развлечение моряки со всего мира. Улица под названием Рипербан представляла собой центр района красных фонарей с барами, стриптиз-клубами, полулегальными гей-заведениями и многочисленными музыкальными площадками.

Валли лелеял лишь две мечты в жизни: жить с Каролин и стать профессиональным музыкантом.

Однажды, после переезда в Гамбург, он шел по Рипербан с гитарой, висевшей на плече, и, заглядывая в каждый бар на его пути, спрашивал, не нужен ли им гитарист-певец, чтобы развлекать посетителей. Он считал, что у него неплохо получается. Своим пением и игрой на гитаре он может доставить удовольствие публике. Ему лишь нужен шанс показать себя.

После примерно дюжины отказов ему повезло в пивном подвальчике под названием «Эль-Пасо». Оформление претендовало на то, чтобы выглядеть по-американски: над дверью висел череп длиннорогого вола, а стены были обклеены афишами ковбойских фильмов. Владелец заведения был в ковбойской шляпе, но звали его Дитер и говорил он с нижнегерманским центом.

– Американскую музыку можешь играть? – спросил он.

– Еще бы, – ответил Валли.

– Приходи в семь тридцать. Посмотрим.

– Сколько вы будете мне платить?

Хотя Валли все еще получал деньги на житье от Еноха Андерсона, бухгалтера на фабрике отца, ему очень хотелось доказать, что он может быть финансово независим, и оправдать свой отказ следовать советам родителей о выборе профессии.

Но Дитер, казалось, немного обиделся, будто Валли спросил о чем-то недозволенном.

– Поиграй полчаса, – небрежно сказал он. – Если ты мне понравишься, поговорим о деньгах.

При всей своей неопытности Валли не был простаком, и он понял, что этот уклончивый ответ служил сигналом, что денег будет немного. Однако это было единственное предложение, полученное им за два часа, и он принял его.

Он пошел домой и весь день занимался тем, что подбирал американские песни на получасовое исполнение. Он решил, что начнет с песни «Если бы у меня был "хаммер"», публике в отеле «Европа» она нравилась. Он также исполнит «Эта земля – твоя земля» и «Смертная тоска». Он отрепетировал их все, хотя едва ли была такая необходимость.

Когда Ребекка и Бернд вернулись домой с работы и услышали его новость, Ребекка заявила, что пойдет с ним.

– Я никогда не слышала, как ты играешь перед публикой, – сказала она. – Я только слышала, как ты бренчишь дома и никогда не заканчиваешь начатую песню.

Такое говорить было в ее духе, особенно сегодня, когда Ребекка и Бернд находились под впечатлением такого события, как визит в Германию президента Кеннеди.

Родители Валли и Ребекки считали, что только твердая позиция Америки не позволила Советскому Союзу завладеть Западным Берлином и включить его в состав Восточной Германии. Кеннеди в их глазах выглядел героем. Сам Валли симпатизировал любому, кто строил козни тираническому правительству Восточной Германии.

Валли накрыл на стол, пока Ребекка готовила ужин.

– Мама всегда говорила нам, что если ты хочешь чего-то добиться, вступай в политическую партию и проводи свою линию, – сказала она. – Бернд и я хотим, чтобы Восточная и Западная Германия объединились, чтобы мы и тысячи других немцев снова жили одной семьей. Вот почему мы вступили в Свободно-демократическую партию.

Валли всем сердцем хотел того же, но он не мог представить себе, как это может произойти.

– Как ты думаешь, что сделает Кеннеди? – спросил он.

– Он может сказать, что мы должны научиться жить с Восточной Германией, по крайней мере пока. Это верно, но это не то, что мы хотим слышать. Я надеюсь, что он даст в глаз коммунистам, если ты хочешь знать правду.

После ужина они пошли смотреть новости. Их телевизор последнего выпуска фирмы Франка давал четкое изображение, в отличие от размытой картинки старых моделей.

В тот день Кеннеди прибыл в Западный Берлин.

Он выступил с речью перед Шёнебергской ратушей. На площади собралась масса народа. По словам диктора последних известий, там насчитывалось четыреста пятьдесят тысяч человек.

Симпатичный молодой президент выступал на открытой площадке. Позади него развевался огромный звездно-полосатый флаг. Ветер трепал густые волосы Кеннеди. Он был готов к борьбе.

– Есть такие, которые говорят, что коммунизм – это волна из будущего, – произнес он. – Пусть они приедут в Берлин.

Толпа одобрительно взревела. Раздались еще более громкие возгласы, когда он повторил эту фразу по-немецки:

– Lass' sie nach Berlin kommen!

Валли видел, что Ребекка и Бернд были в восторге от этого.

– Он не ведет речь о нормализации или реалистично принимает статус-кво, – одобрительно кивнула Ребекка.

Кеннеди говорил откровенно:

– У свободы есть много трудностей, и демократия несовершенна.

– Это он о неграх, – пояснил Бернд.

Потом Кеннеди сказал вызывающе:

– Но мы никогда не стали бы возводить стену, чтобы удерживать наших людей и не давать им возможности уйти от нас.

– Верно! – воскликнул Валли.

Июньское солнце осветило голову президента.

– Все свободные люди, где бы они ни жили, – сейчас граждане Берлина, – сказал он. – И поэтому, как свободный человек, я горжусь словами «Ich bin em Berliner»(Я – берлинец (нем.)).

Толпа обезумела. Кеннеди отошел от микрофона и положил страницы с речью в карман пиджака.

Бернд широко улыбался.

– Думаю, Советы поймут смысл этих слов, – сказал он.

– Хрущев просто взбесится, – заметила Ребекка.

– И поделом, – выпалил Валли.

Ребекка и он были в приподнятом настроении, когда они на автомобиле, приспособленном для Бернда и его кресла-каталки, ехали на Рипербан. Днем «Эль-Пасо» пустовал, а сейчас там сидела горстка посетителей. Дитер в ковбойской шляпе, настроенный ранее менее чем дружески, в этот вечер был сердит. Он сделал вид, будто забыл, что пригласил Валли, и Валли боялся, что он отменит прослушивание; но потом большим пальцем указал на небольшую сцену в углу.

Пиво разносила барменша средних лет с большим бюстом. На ней была юбка в клетку и бандана на шее. Жена Дитера, догадался Валли. Ясно, они хотели придать своему бару определенный имидж, но ни тот, ни другой не обладали обаянием и не привлекали большого числа посетителей – ни американцев, ни кого-либо еще.

Валли надеялся, что он может стать новичком-волшебником, который прельстит толпы народа.

Ребекка купила два пива. Валли подключил усилитель к сети и включил микрофон. Валли почувствовал, как им овладевает волнение. Ему нравилось это состояние. Вот когда он бывал в ударе. Он посмотрел на Дитера и его жену, гадая, когда они захотят, чтобы он начал играть, но те не проявляли к нему никакого интереса. Тогда он дернул за струну и запел «Если бы у меня был "хаммер"».

Несколько посетителей с любопытством взглянули на него и опять вернулись к своему разговору. Ребекка с энтузиазмом стала хлопать в такт музыке, но никто не поддержал ее. Он старался изо всех сил, ритмично ударяя по струнам и громко распевая. Еще две-три минуты, и эта толпа будет у моих ног, про себя сказал он.

Валли еще не допел песню, как выключился микрофон. И усилитель тоже. Не иначе неполадка в сети, подающей ток на сцену.

Валли закончил песню без усилителя, думая, что так лучше чем обрывать ее на середине.

Он положил гитару и пошел к бару.

– На сцене вырубился ток, – сказал он Дитеру.

– Знаю, – проворчал Дитер. – Я выключил его.

Валли опешил.

– Почему?

– Не хочу слушать всякую чепуху.

Валли почувствовал, будто его ударили. Каждый раз, когда он выступал перед публикой, людям нравилось, что он исполнял. Ему никогда не говорили, что его музыка чепуха. В животе у него похолодело. Он не знал, что сказать или делать.

– Я просил американскую музыку, – добавил Дитер.

На такую нелепость Валли с возмущением ответил:

– Эта песня была хитом номер один в Америке!

– Этот погребок называется «Эль-Пасо», как песня Марти Роббинса, лучшая из всех написанных. Я думал, что ты будешь играть нечто подобное. «Теннессийский вальс», «На вершине Старого Смоки», песни Джонни Кэша, Хэнка Уильямса, Джима Ривза.

Джим Ривз был самый скучный музыкант из всех известных в мире.

– Вы говорите о музыке в жанре «кантри энд вестерн», – пояснил Валли.

Дитер не нуждался в поучениях.

– Я говорю об американской музыке, – заявил он с уверенностью невежды.

Спорить с таким дураком не было смысла. Даже если Валли понял, что от него хотят, он не стал бы это играть. Он не собирался зарабатывать пением, исполняя «На вершине Старого Смоки».

Он вернулся на сцену и убрал гитару в футляр.

Ребекка пришла в замешательство.

– Что случилось? – спросила она.

– Хозяину не понравился мой репертуар.

– Но он даже не дослушал до конца одну песню.

– Он считает, что хорошо разбирается в музыке.

– Бедный Валли.

Валли мог перенести тупоумное презрение Дитера, но от сочувствия Ребекки он чуть не заплакал.

– Наплевать, – сказал он. – Я не стал бы работать у такого придурка.

– Я сейчас поговорю с ним, – возмутилась Ребекка.

– Пожалуйста, не надо, – остановил ее Валли. – Не будет никакого толку, если ты отчитаешь его.

– Наверное, нет, – согласилась она.

Валли взял гитару и усилитель.

– Пойдем домой.

* * *

Дейв Уильямс и «Плам Нелли» прибыли в Гамбург, лелея большие надежды. До этого они с успехом выступали в разных местах. Они становились популярными в Лондоне и сейчас собирались произвести фурор в Германии.

Хозяина «Кабачка» звали господин Флук, и это имя ребятам из «Плам Нелли» показалось смешным. Несмешным было то, что ему не очень нравилась группа. Более того, после двух выступлений Дейв подумал, что он прав. «Плам Нелли» не давала публике того, чего она желала.

– Давайте зажигайте их, пусть танцуют! – сказал господин Флюк по-английски.

Посетители клуба – молодежь до двадцати лет и старше – главным образом хотели танцевать. Самыми успешными были те номера, когда девушки вскакивали с мест и начинали танцевать друг с другом, а молодые люди следовали их примеру, и потом все разделялись на пары.

Но музыкантам редко удавалось вот так раззадорить публику. Дейв пришел в уныние. Им выпал отличный шанс, и они упускали его. Если не будут играть лучше, их отправят домой. «Впервые в жизни мне что-то удалось», – сказал он скептически настроенному отцу, и в конце концов тот разрешил ему ехать в Гамбург. Неужели ему придется вернуться домой и признать, что он потерпел неудачу и в этом?

Он не мог понять, в чем проблема, но Ленни понял.

– Все из-за Джеффа, – сказал он. Джефри был лид-гитаристом. – Он тоскует по дому.

– Из-за этого он плохо играет?

– Нет, из-за этого он пьет, а поскольку пьет, играет плохо.

Дейв начал занимать место рядом с барабанами и ударять по струнам сильнее и более ритмично, но это не помогло. Он понял, что когда один музыкант недотягивает, это отражается на всей группе.

На четвертый день он пошел в гости к Ребекке.

Он с радостью узнал, что у него не один, а два родственника в Гамбурге, и второй – семнадцатилетний гитарист, Дейв дружил с одним немецким мальчиком, а Валли научился немного говорить по-английски от своей бабушки Мод, но они оба говорили на языке музыки и провели день, показывая друг другу аккорды и приемы игры на гитаре. В тот вечер Дейв повел Валли в «Кабачок» и предложил, чтобы клуб взял Валли играть в перерывах между выступлениями «Плам Нелли». Валли исполнил новый американский хит «Принесено ветром». Импресарио понравилось, и парня взяли на работу.

Неделей позже Ребекка и Бернд пригласили группу к себе на ужин. Валли объяснил ей, что ребята работают до поздней ночи и встают в полдень, поэтому они не возражают поужинать часов в шесть вечера, до выхода на сцену. Ребекку это устраивало.

Четверо из пяти приняли приглашение, Джефф отказался идти.

Ребекка нажарила кучу свиных отбивных с большим количеством соуса, картофеля, грибов и капусты. Дейв решил, что она хотела по-матерински хорошенько накормить их хоть один раз за неделю. И она была права, потому что они питались воздухом и только пили пиво и курили.

Бернд помогал жене готовить и подавать, передвигаясь по квартире с удивительной проворностью. Дейва поразило, как счастлива Ребекка и как она любит Бернда.

Ребята с аппетитом принялись за еду. Они все говорили на смешанном английском и немецком, и атмосфера была дружеской, даже если они понимали не все, что говорилось.

После ужина они от души поблагодарили Ребекку, а потом пошли на автобус, чтобы доехать до Рипербана.

Район красных фонарей в Гамбурге был похож на лондонский Сохо, только более открытый и менее сдержанный. До приезда сюда Дейв не знал, что здесь есть проститутки не только женщины, но и мужчины.

Клуб «Кабачок» помещался в неопрятном подвале. По сравнению с ним «Джамп-клуб» был просто шикарным. В «Кабачке» стояла сломанная мебель, отопление и вентиляция отсутствовали, а туалеты находились на заднем дворе.

Вернувшись сытыми после ужина Ребекки, они застали Джеффа пьющим пиво в баре.

В восемь группа вышла на сцену. С перерывами они будут играть до трех ночи. Во время каждого выступления они исполняли, по крайней мере, один раз песни, которые знали, и три раза – свои любимые. Господин Флюк заставлял их выкладываться полностью.

Сегодня они играли хуже всего.

Во время первого отделения Джефф превзошел себя: он фальшивил и путал слова. Это сбивало всех остальных. Вместо того чтобы развлекать людей, они старались сгладить оплошности Джеффа. Под конец Ленни рассердился.

В антракте Валли вышел на сцену, сел на табурет ближе к краю, заиграл на гитаре и стал петь песни Боба Дилана. На шее у него был укреплен держатель для губной гармоники, на которой он аккомпанировал своей игре на гитаре, как Дилан. Валли хороший музыкант, подумал Дейв, и достаточно умен, чтобы признать талант и популярность Дилана. Посетители «Кабачка» предпочитали рок-н-ролл, но некоторые слушали, и когда Валли уходил со сцены, ему бурно аплодировали девушки, сидевшие за столиком в углу.

Дейв и Валли зашли в артистическую уборную в тот момент, когда там происходило нечто совершенно невероятное.

На полу лежал пьяный Джефф, неспособный держаться на ногах. Склонившийся над ним на коленях Ленни справа и слева лупил его по щекам. Вероятно, Ленни дал выход своим эмоциям, но это не приводило в чувство Джеффа. Дейв принес кружку черного кофе из бара, и они заставили Джеффа выпить его, но никакого результата не последовало.

– Придется продолжать без лид-гитариста, – сказал Ленни. – Конечно, если ты, Дейв, можешь исполнять его сольные номера.

– Я могу исполнить кое-что из репертуара Чака Берри, и это все, – ответил Дейв.

– Придется обойтись без остального. Едва ли кто-нибудь заметит это.

Дейв не был уверен, что Ленни прав. Сольные выступления с гитарой составляли основную часть хорошей танцевальной музыки, создавая колорит ный фон вместо надоедливого повторения попсовых мелодий.

– Я могу сыграть партию Джеффа, – сказал Валли.

– Ты никогда не играл с нами, – недоверчиво заметил Ленни.

– Я три вечера слушал ваша выступление, – не отступал Валли. – Я могу играть все эти песни.

Дейв взглянул на Валли и увидел в его глазах такое рвение, что не мог не растрогаться. Парень явно не хотел упускать возможность.

Ленни был настроен скептически.

– Это точно?

– Да, я могу сыграть. Это не трудно.

– Ах вот оно что. – Ленни слегка обиделся.

Дейву очень хотелось дать Валли шанс.

– Он играет на гитаре лучше, чем я, Ленни.

– Это ни о чем не говорит.

– И лучше, чем Джефф также.

– А с группой он когда-нибудь выступал?

Валли понял вопрос.

– Дуэтом с девушкой.

– Значит, с барабанщиком он не работал.

Дейв понимал, что это ключевой вопрос. Он вспомнил, как ему трудно было играть в жестких рамках, устанавливаемых ударником, когда он первый раз играл с «Гвардейцами». Но он справился, и у Валли должно получиться.

– Пусть он попробует, Ленни, – попросил Дейв. – Если тебе не понравится, ты можешь отправить его после первого номера.

В дверь просунулась голова господина Флука:

– Raus! Raus! (На выход (нем.)). Пора начинать!

– Хорошо, хорошо, wir Kommen (Мы идем (нем.))., – отозвался Ленни. Он встал. – Руки в ноги, Валли, и на сцену.

Валли выбежал.

Второе отделение открывалось песней «Потрясная мисс Лизи», в которой ведущая партия принадлежала гитаре. Дейв сказал Валли:

– Если хочешь, начнем с какой-нибудь более легкой.

– Нет, спасибо, – ответил Валли.

Дейв надеялся, что его уверенность оправданна.

Барабанщик Лу начал считать:

– Три, четыре, начали.

Валли заиграл точно по команде.

Группа вступила в такт. Они исполнили вступление. До того как Ленни запел, Дейв поймал его взгляд, и тот одобрительно кивнул.

Валли отлично исполнял партию гитары без особых усилий.

Когда прозвучал последний аккорд, Дейв подмигнул Валли.

Их выступление закончилось. Валли хорошо играл в каждом номере и даже иногда подпевал. Своим исполнением он подбодрил остальных музыкантов, и им удалось выманить девушек на площадку для танцев.

Это было их лучшее выступление с того времени, как они приехали в Германию.

Когда они расходились, Ленни обнял Валли за плечи и сказал:

– Добро пожаловать в группу.

* * *

В ту ночь Валли не спалось. Он вспоминал, как они играли, и думал, что нашел свое место и что «Плам Нелли» оживится с его приходом. От этой мысли он испытал такое счастье, что испугался, не будет ли оно недолгим. Серьезно ли Ленни говорил: «Добро пожаловать в группу»?

На следующий день Валли отправился в дешевый пансион в районе Санкт-Паули, где жила группа. Он прибыл в полдень, когда они только вставали.

В течение двух часов с Дейвом и бас-гитаристом Базом они прошлись по репертуару группы, отшлифовали начало и концовку песен. Судя по всему, они считали, что он будет снова играть с ними. Он хотел получить подтверждение.

Ленни и барабанщик Лу появились примерно в три часа дня. Ленни спросил напрямик:

– Ты определенно хочешь, чтобы тебя приняли в группу?

– Да, – ответил Валли.

– Ну, тогда ты принят, – сказал Ленни.

Валли это не убедило.

– А как насчет Джеффа?

– Я поговорю с ним, когда он встанет.

Они пошли в кафе «Харальдс» на Гроссе Фрайхайт и целый час пили кофе и курили сигареты. Потом они вернулись и разбудили Джеффа. Он выглядел больным, и это неудивительно после выпитого в таком количестве, что он отключился. Он сидел на краю кровати, пока Ленни разговаривал с ним, а другие слушали, стоя у двери.

– Ты больше не состоишь в группе, – сказал Ленни. – Мне жаль, но вчера ты нас очень подвел. Ты был так пьян, что не мог стоять на ногах, не говоря уже о том, чтобы играть. Валли играл вместо тебя, и я беру его в группу.

– Да он же неопытный юнец, – выдавил из себя Джефф.

– Если учесть, что он не напивается, он лучший гитарист, чем ты, – отчеканил Ленни.

– Мне нужно выпить кофе, – промямлил Джефф.

– Тогда иди в «Харальдс».

С Джеффом они больше не виделись, до того как отправились в клуб.

За несколько минут до восьми часов, когда они устанавливали аппаратуру, вошел Джефф, трезвый и с гитарой.

Валли с ужасом уставился на него. Ранее у него сложилось впечатление, что Джефф смирился с увольнением. Возможно, он не спорил из-за тяжелого похмелья.

Какой бы ни была причина, он не сложил свои вещи в сумку и не ушел, и Валли забеспокоился. Он потерпел так много неудач: полицейский сломал его гитару и он не смог появиться в «Миннезингере»; Каролин исчезла после концерта в отеле «Европа»; и владелец «Эль-Пасо» выдернул вилку из розетки, когда он не допел свою первую песню до конца. Неужели его ждет еще одно разочарование?

Они все перестали заниматься своими делами и стали смотреть, как Джефф поднимается на сцену и вынимает из футляра гитару.

И тогда Ленни спросил:

– Что ты делаешь, Джефф?

– Я хочу показать тебе, что я лучший гитарист из тех, что ты когда-либо слышал.

– Ради бога! Ты уволен, и все тут. Дуй на вокзал и катись на все четыре стороны.

Джефф сменил тон и заговорил заискивающе:

– Мы шесть лет играли вместе, Ленни. Это чего-то стоит. Ты должен дать мне шанс.

Это звучало так убедительно, что Валли встревожился, а вдруг Ленни согласится. Но тот покачал головой:

– Ты хороший гитарист, но не гений, и к тому же отъявленный негодяй. С самого начала, как мы приехали сюда, ты играл так плохо, что вчера нас чуть не выгнали, если бы не Валли.

Джефф окинул всех взглядом.

– А что думают другие? – сказал он.

– Почему ты решил, что в группе должна быть демократия? – спросил Ленни.

– А почему нет? – Джефф повернулся к Лу, барабанщику, который поправлял педаль. – Ты что думаешь?

Лу был двоюродным братом Джеффа.

– Дай ему еще шанс, – посоветовал он.

Джефф обратился к бас-гитаристу:

– А ты, Баз?

Баз, человек податливый, готов был пойти за каждым, кто громче кричит.

– Я бы дал ему шанс.

Джефф торжествовал:

– Выходит, что трое из нас против тебя одного, Ленни.

– Нет, не выходит, – вмешался Дейв. – Уж если демократия, то надо считать. Вас трое против Ленни, меня и Валли, то есть поровну.

– О голосовании речь не идет, – остановил его Ленни. – Это моя группа, и я принимаю решения. Джефф уволен. Убери свой инструмент, или я вышвырну его за дверь.

Почувствовав, что Ленни настроен серьезно, Джефф положил гитару обратно в футляр, захлопнул крышку и сказал:

– Предупреждаю вас, сволочи. Если я уйду, то уйдете и вы все.

Валли не понял, что он имел в виду. Возможно, это пустая угроза. Так или иначе, думать об этом было некогда. Через пару минут они начали играть.