Текст книги "Граница вечности"

Автор книги: Кен Фоллетт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 75 страниц)

Глава двадцать вторая

Самым расистским городом в Америке, вероятно, был Бирмингем в штате Алабама. Джордж Джейкс полетел туда в апреле 1963 года.

Он живо вспомнил, что последний раз, когда он приезжал в Алабаму, его пытались убить.

Бирмингем представлял собой грязный индустриальный город, и с самолета было видно, что он окутан розоватой дымкой загрязнений, похожих на шифоновый шарф на шее старой проститутки.

Джордж почувствовал враждебность, когда проходил через терминал. Он был единственным цветным в костюме. Он помнил, как подверглись нападению он, Мария и участники автобусного рейса свободы всего в ста километрах отсюда: бомбы, баскетбольные биты, железные цепи, а больше всего ему запомнились лица, перекошенные от ненависти и безумия.

Он вышел из аэропорта, нашел стоянку такси и сел в первую машину, стоящую в очереди.

– Вылезай из машины, – огрызнулся водитель.

– Простите, – не понял Джордж.

– Я не вожу проклятущих черномазых.

Джордж вздохнул. Ему не хотелось выходить в знак протеста. Нельзя же такое спускать расистам. Но он в Бирмингеме по делам и не может заниматься ими из тюрьмы. Поэтому он вышел.

Задержавшись у открытой двери, он посмотрел на очередь такси. В следующей машине сидел белый водитель. Джордж предположил, что и этот обойдется с ним так же. Из окна третей по очереди машины высунулась темно-коричневая рука и махнула ему

Он сделал шаг от первого такси.

– Закрой дверь! – крикнул водитель.

Джордж помедлил и сказал:

– Я не закрываю двери проклятущим расистам.

Он избрал не очень хорошую линию поведения, но она дала ему некоторое удовлетворение, и он отошел, оставив дверь открытой.

Он сел в такси с темнокожим водителем.

– Я знаю, куда вы едете, – сказал он. – В баптистскую церковь, что на 16-й улице.

Эта церковь была оплотом неистового проповедника Фреда Шаттлсуорта. Он основал Движение христиан Алабамы за права человека, после того как суд штата объявил вне закона умеренную Национальную ассоциацию содействия прогрессу цветного населения. Ясное дело, подумал Джордж, что любой негр, прибывающий в аэропорт, воспринимается как борец за гражданские права.

Но Джордж не собирался ехать в церковь.

– Отвезите меня в мотель «Гастон», пожалуйста, – попросил он.

– Я знаю «Гастон», – сказал водитель. – Там в фойе я видел чудо маленького Стива. Этот отель в квартале от церкви.

День стоял жаркий, а в такси не было кондиционера. Джордж опустил окно, чтобы немного остудиться.

Отправив Джорджа в Бирмингем, Бобби Кеннеди поручил ему передать на словах Мартину Лютеру Кингу следующее: перестаньте форсировать события, разрядите обстановку, прекратите демонстрации, ситуация меняется. У Джорджа было ощущение, что доктору Кингу это не понравится.

«Гастоном», недорогим современным отелем, владел Артур Гастон, бывший шахтер, ставший впоследствии ведущим темнокожим бизнесменом Бирмингема. Джордж знал, что Гастона не устраивал разлад, вызванный в Бирмингеме кампанией Кинга, тем не менее бизнесмен оказывал последнему ограниченную поддержку. Таксист, везший Джорджа, въехал на автомобильную стоянку во дворе.

Мартин Лютер Кинг занимал номер 30, единственный номер-люкс в мотеле. Прежде чем идти к Кингу, Джордж пообедал с Вериной Маркванд в ресторане «Жокей», находившемся поблизости. Когда он попросил, чтобы рубленый бифштекс в его гамбургере был умеренно поджарен, официантка посмотрела на него, словно он говорил на иностранном языке.

Верина заказала салат. Она выглядела более привлекательно, чем когда-либо, в белых брюках и черной блузе. Интересно, подумал Джордж, есть ли у нее дружок.

– Ты катишься под гору, – заметил он, когда они ждали свой заказ. – Сначала Атланта, теперь Бирмингем. Переезжай в Вашингтон, а то застрянешь в каком-нибудь захудалом городишке в штате Миссисипи.

Он подшучивал над ней, но не без умысла: если бы она перебралась в Вашингтон, он мог бы пригласить ее на свидание.

– Я еду куда-либо по требованию момента, – серьезно ответила она.

Им принесли заказ.

– Почему Кинг решил избрать своей целью этот город? – спросил Джордж, когда они приступили к еде.

– Уполномоченный по обеспечению общественной безопасности, а по сути начальник полиции – отъявленный белый расист Юджин Коннор по прозвищу Бугай.

– Мне встречалось его имя в газетах.

– Этим прозвищем сказано все. В довершение Бирмингем вписал самую черную страницу в историю ку-клукс-клана.

– Каким образом?

– Это город металлургических предприятий, но в отрасли наблюдается спад. На высокооплачиваемые места, требующие высокой квалификации, всегда брали белых, чернокожим доставалась малооплачиваемая грязная работа. Сейчас белые стремятся сохранить свои большие заработки и привилегированное положение, а чернокожие требуют свою долю.

Это был краткий и четкий анализ, и Джордж стал относиться к Верине с еще большим уважением.

– В чем это выражается?

– Куклуксклановцы бросают самодельные бомбы в дома зажиточных негров в кварталах со смешанным населением. Город стали называть Бомбингемом. Не приходится и говорить, что полиция никого не арестовывает за такие действия, а ФБР вроде как остается в неведении, кто может заниматься подобными делами.

– Неудивительно. Эдгар Гувер не может напасть на след мафии, но он знает имя каждого коммуниста в Америке.

– Тем не менее правление белых ослабевает. Люди начинают сознавать, что оно не приносит городу ничего хорошего. Коннор потерпел поражение на выборах мэра.

– Я знаю. В Белом доме считают, что негры Бирмингема в свое время обретут то, чего хотят, если они проявят терпение.

– По мнению доктора Кинга, настало время усилить давление.

– Ну а что происходит на бытовом уровне?

– Откровенно говоря, мы разочарованы. Когда мы садимся в обеденный перерыв за стойку, официантки выключают свет и говорят: «Извините, мы закрываемся».

– Хитро придумано. В некоторых городах делали то же самое во время автобусного рейса свободы. Вместо того чтобы поднимать шум, они просто смотрели сквозь пальцы на происходящее. Но такая сдержанность для сторонников сегрегации – нечто совершенно немыслимое, и они стали давать волю кулакам.

– Коннор не дает нам разрешение на проведение демонстраций, поэтому они незаконны и протестующие обычно оказываются за решеткой. Но их так мало, что новость общенационального масштаба из этого не сделаешь.

– Не настало ли время изменить тактику?

Молодая темнокожая женщина вошла в кафе и подошла к их столику.

– Преподобный доктор Кинг готов принять вас, мистер Джейкс.

Джордж и Верина встали из-за стола, не доев свой обед. Как и президент, доктор Кинг не станет ждать, пока вы закончите свои дела.

Они вернулись в отель «Гастон» и поднялись в номер Кинга. Как всегда, он был в темном деловом костюме: жара, казалось, на него не действовала. Джордж снова с удивлением обратил внимание, как мал ростом этот человек и как красив. На этот раз Кинг был менее осторожен и более приветлив.

– Присаживайтесь, пожалуйста, – предложил он, показав на диван. Говорил он всегда мягким голосом, даже колкости. – Что имеет сообщить мне министр юстиции, чего нельзя сказать по телефону?

– Он хочет, чтобы вы подумали о возможности повременить с проведением вашей кампании здесь, в Алабаме.

– Почему-то я не удивляюсь.

– Он поддерживает то, чего вы пытаетесь добиться, но он считает, что протестные выступления не ко времени.

– Скажите мне почему.

– Коннор только что потерпел поражение на выборах мэра в борьбе против Алберта Бутвелла. Будет создано новое правительство города. Бутвелл – реформатор.

– Кое-кто видит в нем лишь более достойное подобие Коннора.

– Ваше преподобие, может быть, так оно и есть, но Бобби хотелось бы, чтобы вы дали Бутвеллу шанс проявить себя тем или иным образом.

– Я понял. Значит, мне хотят сказать «подожди».

– Да, сэр.

Кинг взглянул на Верину, словно предлагая ей высказать свое мнение, но она промолчала.

Выдержав короткую паузу, Кинг заговорил:

– В сентябре прошлого года бизнесмены Бирмингема пообещали убрать унизительные таблички «только для белых» на дверях своих магазинов. В ответ Фред Шаттлсуорт согласился ввести мораторий на демонстрации. Мы сдержали обещание, но бизнесмены нарушили свое. Как бывало много раз, наши надежды рухнули.

– Мне жаль слышать это, – сказал Джордж. – Но…

Кинг проигнорировал попытку перебить его.

– Ненасильственные прямые действия имеют цель создать высокую степень напряженности и вызвать ощущение кризиса, под влиянием чего община вынуждена будет осознать проблему и пойти на искренние переговоры. Вы просите меня, чтобы я дал Бутвеллу время предстать в истинном свете. Возможно, Бутвелл менее резок, чем Коннор, но он сторонник сегрегации и не намерен менять статус-кво. Его нужно подтолкнуть к действиям.

Сказанное Кингом было настолько резонно, что Джордж даже не думал возражать, несмотря на то, что вероятность переубедить Кинга быстро уменьшалась.

– В области гражданских прав мы ничего не добивались без давления, – продолжал Кинг. – Честно говоря, Джордж, мне еще предстоит развернуть кампанию, которая была бы «ко времени» в глазах таких людей, как Бобби Кеннеди. Я уже не один год слышу одно и то же до боли знакомое слово «подожди». Оно стало звучать как «никогда». Я ждал наших прав триста сорок лет. Африканские страны со скоростью реактивного самолета несутся к независимости, а мы как на телеге ползем к тому, чтобы у стойки иметь возможность выпить чашку кофе.

Джорджу показалось, что он присутствует на репетиции проповеди, но от этого у него не пропало ощущение, будто он находится под воздействием гипноза. Он потерял всякую надежду выполнить миссию, порученную ему Бобби.

– Большой камень преткновения на нашем пути к свободе – это не совет белых граждан и не ку-клукс-клан. А человек умеренных взглядов, пекущийся больше о порядке, чем о справедливости, который постоянно говорит, как Бобби Кеннеди: «Я согласен с той целью, что вы преследуете, но я не одобряю ваши методы». Он считает, что может составлять расписание свободы для другого человека.

Джорджу вдруг стало стыдно, ибо он выступал в роли посыльного Бобби Кеннеди.

– Наше поколение должно будет покаяться не только за отвратительные слова и дела плохих людей, но и за ужасное молчание хороших, – произнес Кинг, и Джордж едва сдержал слезы. – Настало время, чтобы восторжествовала справедливость. «Пусть, как вода, течет суд, и правда – как сильный поток» – говорил пророк Амос. Скажи это Бобби Кеннеди, Джордж.

– Обязательно скажу, сэр, – ответил Джордж.

* * *

Вернувшись в Вашингтон, Джордж позвонил Синди Белл, девушке, с которой его познакомила мать, и пригласил ее на свидание.

– Почему бы нет? – отозвалась она.

Это будет его первое свидание, с тех пор как он дал отставку Норин Латимер, безуспешно надеясь закрутить роман с Марией Саммерс.

В следующую субботу вечером он поехал на такси к Синди. Она все еще жила с родителями, принадлежащими к рабочему классу, в небольшом доме. Дверь открыл ее отец. Он носил густую бороду – начальнику не нужно выглядеть опрятным, подумал Джордж.

– Рад познакомиться с тобой, Джордж, – сказал он. – Твоя мать одна из самых замечательных людей, кого я знаю. Надеюсь, ты не возражаешь, что я затронул такую личную тему.

– Спасибо, мистер Белл, – ответил Джордж. – Я согласен с вами.

– Входи. Синди почти готова.

Джордж заметил небольшое распятие на стене в прихожей и вспомнил, что это семья католиков. В юношестве от кого-то он слышал, что ученицы католической женской школы самые темпераментные.

Синди появилась в облегающем свитере и короткой юбке, при виде которой ее отец слегка нахмурился, но ничегр не сказал. Джорджу пришлось сдержать улыбку. У Синди были округлые формы, и она не хотела скрывать их. Маленький серебряный крестик висел на цепочке между ее пышных грудей – возможно, для защиты.

Джордж вручил ей небольшую коробку шоколадных конфет, перевязанную голубой лентой.

Когда они вышли из дома, Синди удивленно вскинула брови, увидев такси.

– Я собираюсь купить машину, – пояснил Джордж. – У меня просто не было времени.

По дороге в центр города Синди сказала:

– Отец восхищается твоей матерью, потому что она одна растила тебя и отлично справилась с этим.

– И они еще обмениваются книгами, – заметил Джордж. – Твоя мама спокойно относится к этому?

Синди засмеялась. Ревность в родительском поколении всегда была предметом шуток.

– Ты догадлив. Мама знает, что дальше этого дело не идет, но все равно она настороже.

Джордж был рад, что пригласил ее. Она умна и отзывчива, и он подумал, как приятно было бы поцеловать ее. Воспоминания о Марии начали стираться в его сознании.

Они пошли в итальянский ресторан. Синди призналась, что ей нравятся всевозможные макаронные блюда. Они заказали тальятелле, а потом эскалопы из телятины в соусе шерри.

Она окончила Джорджтаунский университет, но, как сказала Джорджу, работала секретарем у темнокожего страхового агента.

– Девушек берут на работу секретарями даже после окончания колледжа, – сказала она. – Я хотела бы работать в правительственном учреждении. Люди считают, что это скучное занятие, но из Вашингтона управляют всей страной. К сожалению, на важные должности правительство берет в основном белых.

– Это правда.

– Как ты попал на это место?

– Бобби Кеннеди нужна была черная физиономия в его команде, чтобы создать видимость, что у него серьезные намерения относительно гражданских прав.

– Значит, ты своего рода символ.

– Был поначалу. Сейчас дела обстоят несколько иначе.

После ужина они пошли смотреть последний фильм Альфреда Хичкока «Птицы» с Типпи Хедрен и Родом Тейлором в главных ролях. Во время страшных сцен Синди прижималась к Джорджу, что очень радовало его.

Выходя из кинотеатра, они живо обсуждали концовку фильма. Синди она не понравилась.

– Я разочаровалась, – объяснила она свою точку зрения. – Я ждала объяснения.

Джордж пожал плечами.

– Не все в жизни поддается объяснению.

– Это так, но иногда мы просто не знаем этого.

Они пошли в бар гостиницы «Фэрфакс». Он заказал виски, а она – дайкири. Его взгляд остановился на ее серебряном крестике.

– Это просто украшение или что-то еще? – спросил он.

– Что-то еще, – ответила она. – С ним я чувствую себя в безопасности.

– В безопасности… от чего-то конкретно?

– Нет. Он вообще охраняет меня.

– Неужели ты веришь в это? – скептически спросил он.

– Почему бы нет?

– Я не хочу обидеть тебя, если ты искренне веришь, но мне это кажется суеверием.

– Я думала, что ты верующий. Ты ведь ходишь в церковь.

– Я хожу с матерью, потому что это важно для нее и я люблю ее. Чтобы доставить ей радость, я буду петь церковные гимны, слушать молебны и проповеди, хотя все это кажется мне… тарабарщиной.

– Ты не веришь в Бога?

– Я полагаю, что во Вселенной, вероятно, есть некий управляющий разум, некая сущность, устанавливающая законы, такие как энергия равна массе, умноженной на скорость света в квадрате, или число «пи». Но этой сущности безразлично, возносим ли мы ей хвалу или нет. Я сомневаюсь, что на ее решения можно повлиять молитвами статуе Девы Марии, и я не верю, что она устроит для тебя нечто особенное из-за того, что у тебя висит на шее.

– Ой!

Он понял, что шокировал ее, что выдвигал доводы, как на совещании в Белом доме, где обсуждались слишком важные проблемы, чтобы кто-то считался с чувствами других людей.

– Я, наверное, слишком прямолинеен. Ты не обиделась? – спросил он.

– Нет, – ответила она. – Я рада, что ты поделился со мной своими взглядами.

Она допила свой коктейль. Джордж положил на стойку деньги и встал.

– Мне доставило удовольствие поговорить с тобой, – сказал он.

– Хороший фильм, но конец разочаровывает, – проговорила она.

Это подытоживало вечер. Она мила и привлекательна, но он не мог представить себе, что сойдется с женщиной, чьи верования о Вселенной настолько расходятся с его собственными.

Они вышли из отеля и взяли такси.

На обратном пути Джордж понял, что в глубине души он не сожалел о неудачном свидании. Он все еще не забыл Марию. Как долго это может продолжаться? – думал он.

Когда они доехали до дома Синди, она сказала:

– Спасибо за приятный вечер.

Она поцеловала его в щеку и вышла из такси.

На следующий день Бобби отправил Джорджа обратно в Алабаму.

* * *

В пятницу, 3 мая 1963 года, Джордж и Верина пришли в парк Келли Ингрэм, что в центре Бирмингема. На другой стороне улицы находилась знаменитая баптистская церковь, великолепное здание из красного кирпича в византийском стиле, построенное по проекту чернокожего архитектора. В парке собрались многочисленные участники движения за гражданские права и их взволнованные родители, останавливались случайные прохожие.

Они слышали доносившееся из церкви пение: «Никто не заставит меня повернуть назад». Тысяча чернокожих школьников готовилась к демонстрации.

К востоку от парка улицы, ведущие к центру города, были запружены сотнями полицейских. Коннор приказал подогнать школьные автобусы, чтобы увозить участников демонстрации в тюрьму. Для пресечения недовольства наготове держали полицейских собак. Позади стражей порядка стояли пожарные с брандспойтами.

Темнокожих среди полицейских и пожарных не было.

Участники кампании за гражданские права всегда, как полагалось, обращались за разрешением на проведение демонстрации. Каждый раз им отказывали. Если, несмотря на это, демонстрация проводилась, ее участников арестовывали и отправляли в тюрьму.

В результате большинство негров Бирмингема не проявляли особого желания участвовать в демонстрации, что давало повод городским властям утверждать, что движение Мартина Лютера Кинга мало кто поддерживает.

Сам Кинг подвергся аресту ровно три недели назад, в Страстную пятницу. Джордж поражался невежеству сторонников сегрегации: неужели они не знали, кого бросили в застенки в Страстную пятницу? Кинга посадили в одиночную камеру только от злобы – никакой другой причины для этого не нашлось.

Но заключение Кинга в тюрьму не привлекло внимания газет. Жестокое обращение с негром за то, что он, как американец, требует соблюдения гражданских прав, на новость не годилось. Белые священники подвергли критике Кинга в письме, получившем широкую огласку. Находясь в тюрьме, он написал достойный ответ. Ни одна газета не напечатала его. Кампания в целом почти не освещалась.

Чернокожие старшеклассники Бирмингема добивались разрешения на участие в демонстрации, и Кинг наконец согласился, но ожидаемого эффекта не получилось: Коннор засадил ребят за решетку, и никому до них не было дела.

Пение, доносившееся из церкви, будоражило душу, да и только. Кампания Мартина Лютера Кинга в Бирмингеме ни к чему не вела, как и любовные похождения Джорджа.

Джордж присматривался к пожарным на улицах к востоку от парка. У них на вооружении появилось новое приспособление. Оно вбирало воду из двух шлангов и с силой выбрасывало ее из одного брандспойта. Похоже, это придавало струе дополнительную силу. Установка держалась на треноге, из чего можно было заключить, что один человек с ней не мог справиться. Джорджа устраивало, что он всего лишь наблюдатель и не примет участия в марше. Он заподозрил, что струей будут не только обливать людей.

Двери церкви распахнулась, и через тройную арку с пением появилась группа школьников в воскресной одежде. Они вышли на улицу по широкому лестничному пролету. Их насчитывалось около шестидесяти, но Джордж знал, что это только первая группа, в церкви оставались еще сотни ребят. В основном это были старшеклассники, некоторые из которых вели за руку младших детей.

Джордж и Верина пошли за ними на некотором расстоянии. Толпа, собравшаяся в парке, громкими возгласами и аплодисментами приветствовала демонстрантов, когда они проходили по 16-й улице, главным образом мимо магазинов и предприятий, принадлежащих темнокожим владельцам. Они повернули на восток по Пятой авеню и подошли к углу 17-й улицы которую перегородили полицейские.

Полицейский в чине капитана сказал в мегафон:

– Разойдитесь и освободите проезжую часть, иначе вы вымокнете. – Он показал на пожарных позади него.

Раньше демонстрантов просто запихивали в полицейские автобусы и отвозили в тюрьму. Но сейчас тюрьмы были переполнены, и Коннор надеялся ограничиться минимумом арестов и предпочитал, чтобы все разошлись по домам.

А этого демонстранты вовсе не собирались делать. Шестьдесят детей стояли на дороге перед плотными рядами белых представителей власти и громко пели.

Капитан полиции подал знак пожарным, и те включили воду. Джордж отметил, что они привели в действие обычные брандспойты, а не водяные пушки на треногах. Тем не менее под струями воды большинство участников марша отступили назад, разбежались по парку или укрылись в подъездах домов. Через мегафон капитан повторял:

– Очистите улицу! Очистите улицу!

Большинство демонстрантов отступили, но не все. Десятеро просто сели. Промокшие до ниточки, они не обращали внимания на воду и продолжали петь.

Вот тогда-то пожарные включили водомет.

Эффект был моментальный. Мощная струя воды отбросила назад сидящих учеников. Они опрокинулись и закричали от боли и страха. Церковное пение прекратилось, улица огласилась криками.

Струя буквально оторвала от земли одну самую маленькую девочку и отбросила назад. Ее несло по мостовой, словно оторванный листок. Она катилась и беспомощно махала руками и ногами. Стоящие в стороне люди начали кричать и ругаться.

Джордж чертыхнулся и выбежал на улицу.

Пожарные безжалостно направили водомет прямо на девочку, увернуться от сильной струи она никак не могла. Ее смывало, как какой-нибудь мусор. Джордж первым из нескольких мужчин подбежал к девочке и заслонил ее собой, подставив спину струе.

Получив удар, похожий на сильный пинок, он упал на колени. Но теперь девочка была защищена от струи. Она встала на ноги и побежала в сторону парка. Тем не менее она оставалась под прицелом брандспойта, и вода снова сбила ее с ног.

Джордж пришел в ярость. Пожарные действовали, как охотничьи собаки, гнавшие олененка. По выкрикам, раздающимся в толпе, он понял, что люди возмущены.

Джордж побежал за девочкой и снова закрыл ее своим телом. На этот раз он был готов к удару струи и удержался на ногах. Он встал на колени и поднял девочку на руки. Ее розовое платье для посещения церкви промокло насквозь. Джордж понес ее к тротуару. Пожарники продолжали направлять на него струю, пытаясь сбить его с ног, но он смог удержать равновесие и таким образом зайти за припаркованную машину.

Кричащую от страха девочку он поставил на ноги.

– Теперь ты в безопасности, – сказал Джордж, пытаясь утешить ее.

Потом к ней подбежала обезумевшая от горя женщина и схватила ее на руки. Девочка прижалась к женщине, которая, как догадался Джордж, была ее матерью. Рыдая, она унесла свою дочь.

Джордж получил несколько ссадин и промок до нитки. Немного придя в себя, он оглянулся и посмотрел, что происходит. Участников демонстрации готовили к ненасильственному протесту, но взбешенные свидетели случившегося об этом даже не думали и приступили к ответным действиям: начали кидать камни в пожарных. Это грозило перерасти в беспорядки.

Верину Джордж не увидел.

Полиция и пожарные двигались по Пятой авеню, пытаясь рассеять толпу, но их продвижение замедлилось из-за града камней, летевших в них. Несколько человек вошли в здания на другой стороне улицы и из окон верхних этажей принялись закидывать полицию камнями, бутылками и всяким мусором. Джордж поспешил убраться из этого неспокойного места. Он дошел до следующего угла и перед рестораном «Жокей» постоял с группой репортеров и случайных прохожих – белых и чернокожих.

Посмотрев в северную сторону, он увидел еще несколько групп демонстрантов. Они вышли из церкви и двинулись по улицам в южном направлении, чтобы не подвергнуться насилию. Это создавало проблему для Коннора: возникала необходимость рассредоточить силы.

И тогда он решил бросить против демонстрантов собак.

Они вырвались из фургонов, рыча, скаля зубы и натягивая кожаные поводки. У их дрессировщиков – коренастых белых полицейских в фуражках и темных очках – был такой же устрашающий вид. Дрессировщикам, как и собакам, не терпелось ринуться в атаку.

И они сворой рванулись вперед. Демонстранты и случайные прохожие бросились в разные стороны, но толпа на улице стала настолько плотной, что через нее нельзя было протолкнуться. Разъяренные собаки лязгали зубами, до крови кусали людей за руки и за ноги.

Кто-то, преследуемый полицейскими, побежал по направлению на запад, в негритянский район. Другие укрылись в церкви. Из тройной арки больше не выходили участники марша. Как убедился Джордж, демонстрация заканчивалась.

Но полиции этого было мало.

Как из-под земли, рядом с Джорджем появились двое полицейских с собаками. Один из них схватил высокого молодого негра в дорогой вязаной куртке. Парню было лет пятнадцать, и он не принимал участия в демонстрации, а только смотрел. Собака подпрыгнула и вцепилась зубами ему в талию. Он закричал от страха и боли. Кто-то из репортеров сфотографировал этот момент.

Все это происходило на глазах Джорджа. Он хотел вмешаться, когда полицейский отдернул собаку и арестовал парня за участие в демонстрации, на которую не было дано разрешение.

Джордж обратил внимание на белого мужчину с большим животом, в белой рубашке и без пиджака. По фотографиям в газетах он узнал в этом человеке Коннора.

– Почему ты не взял более злую собаку? – спросил тот у полицейского, арестовавшего парня.

Джорджу захотелось выразить протест градоначальнику. Он должен был выступать в роли гаранта общественной безопасности, а он действовал как уличный хулиган.

Джордж понимал, что его тоже могли арестовать, особенно сейчас, когда его хороший костюм был похож на мокрую тряпку. Бобби Кеннеди не обрадовался бы, если бы Джорджа в итоге засадили за решетку.

Джордж с трудом подавил свой гнев, промолчал, повернулся и быстро пошел обратно в «Гастон».

В багаже у него было во что переодеться. Он принял душ, надел сухую одежду и отдал свой костюм в глажку. Он позвонил в министерство юстиции и продиктовал секретарю отчет о дневных событиях для Бобби Кеннеди. Факты он изложил в сухой форме, без эмоций, и не упомянул, что его полили из водомета.

В вестибюле отеля он снова встретил Верину. Она не пострадала от действий полиции, но все еще находилась под впечатлением пережитого потрясения.

– Они могут делать с нами все, что им захочется, – с возмущением сказала она.

Он испытывал те же самые чувства, но она переживала сильнее. В отличие от Джорджа, она не участвовала в автобусном рейсе свободы и, вероятно, впервые столкнулась с открытым проявлением вопиющей расовой ненависти.

Джордж пригласил ее в бар.

В течение следующего часа он успокаивал ее. По большей части он слушал, время от времени говоря что-нибудь сочувственное и утешительное. Он помог ей успокоиться тем, что сам сохранял спокойствие. И таким образом он обуздал кипевшие в нем страсти.

В ресторане гостиницы они вместе поужинали в тихой обстановке. Уже стемнело, когда они поднялись наверх. В коридоре Верина спросила:

– Ты зайдешь ко мне в номер?

Он удивился. Вечер не содержал в себе ничего романтичного или эротичного, и Джордж не считал его свиданием. Они были лишь сочувствующими друг другу участниками не совсем удачной кампании.

Она заметила его колебания.

– Мне просто хочется, чтобы кто-нибудь обнял меня, – сказала она. – Ты не против?

Он не совсем понял, но кивнул.

Образ Марии вспыхнул в его сознании. Джордж подавил его. Пора бы забыть ее.

Когда они пришли в ее номер, она закрыла дверь и обхватила его за шею. Он прижал ее к себе и поцеловал в лоб. Она отвернулась и прижалась щекой к его плечу. Ну хорошо, подумал он, ты хочешь обниматься, но не хочешь целоваться. Он решил следовать ее желаниям. Все, чего она захочет, его устроит.

Через минуту она сказала:

– Я не хочу спать одна.

– Хорошо, – спокойно ответил он.

– Можем мы просто полежать в обнимку?

– Да, – ответил он, хотя не допускал такую вероятность.

Она высвободилась из его объятий, сбросила туфли и сняла платье через голову, оставшись в белом бюстгальтере и трусиках. Его взгляд застыл на ее идеальной кремовой коже. Быстрыми движениями она сняла нижнее белье. Ее груди были плоские и упругие, с маленькими сосками. Волосы на лобке имели каштановый оттенок. Из всех обнаженных женщин, что он видел, она показалась ему самой красивой.

Все это он отметил с одного взгляда, потому что она сразу нырнула в постель.

Джордж отвернулся и снял рубашку.

– Твоя спина! – воскликнула Верина. – О боже! Какой ужас!

Джордж чувствовал, что после водомета у него болела спина, но ему не приходило в голову, что остались какие-то следы. Он встал спиной к зеркалу рядом с дверью, посмотрел через плечо и понял, что привело Верину в ужас: вся кожа у него покрылась фиолетовыми синяками.

Он медленно снял ботинки и носки. У него была эрекция, и он надеялся, что она ослабнет, но этого не происходило. Здесь он был над собой не властен. Он встал, снял брюки и трусы и так же быстро, как и она, лег в постель.

Они обнялись. Его эрекция упиралась в ее живот, но она никак не реагировала. Ее волосы щекотали ему шею, и ее груди расплющились о его грудную клетку. Он сильно возбудился, но инстинкт подсказывал, что двигаться не нужно, и он подчинился ему.

Верина заплакала. Сначала она негромко постанывала, и Джордж не мог понять, выражают ли эти звуки ее сексуальные ощущения. Потом он почувствовал ее теплые слезы на своей груди, и она начала содрогаться от рыданий. Он погладил ее по спине естественным жестом утешения.

Он удивлялся тому, что делает: лежит обнаженный с красивой женщиной в кровати, гладит ее по спине, и не более того. Но в этом содержался более глубокий смысл. У него было смутное, но совершенно определенное чувство, что они дают друг другу утешение более сильное, чем секс. Они оба находились во власти переживания, которому Джордж не мог дать определения.

Рыдания Верины постепенно стихли. Через некоторое время ее тело обмякло, дыхание стало равномерным и неглубоким, и она погрузилась в бесчувствие сна.

Эрекция у Джорджа ослабла. Он закрыл глаза и сосредоточился на теплоте ее тела, легком аромате, исходившем от ее кожи и волос. Он был уверен, что не сможет спать, держа в объятиях такую девушку.

Но он уснул.

Когда он проснулся утром, она уже ушла.

* * *

В то субботнее утро Мария Саммерс отправилась на работу в пессимистическом настроении.

В то время как Мартин Лютер Кинг находился в тюрьме в Алабаме, Комиссия по гражданским правам подготовила ужасающий доклад о жестоком обращении с неграми в Миссисипи. Но администрация Кеннеди изощрилась извратить его. Юрист из министерства юстиции Берк Маршалл выступил с письменным заявлением, передергивающим факты. Шеф Марии, Пьер Сэлинджер, назвал предложения, содержащиеся в докладе, экстремистскими. Так была одурачена американская пресса.