Текст книги "Граница вечности"

Автор книги: Кен Фоллетт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 72 (всего у книги 75 страниц)

– Хорошо.

– Ты помнишь… – Вероятно, ему не стоило говорить это, но он выпил полбутылки вина и подумал: «Какого черта?» – Ты помнишь, мы занимались любовью на этом диване.

– Джордж, – сказала она. – Я не так часто занимаюсь этим, чтобы забыть.

– К сожалению, я тоже.

Она засмеялась и сказала:

– Я рада.

– Когда же это было? – с тоской по прошлому спросил он.

– В тот вечер, когда Никсон подал в отставку, пятнадцать лет назад. Ты был молодой и симпатичный.

– А ты была почти такой же красивой, как сейчас.

– Ты мастер говорить комплименты.

– Было хорошо, правда?

– Хорошо? – Она сделала вид, что обиделась. – И только?

– Это было великолепно.

– Да.

Им овладело чувство сожаления по упущенным возможностям.

– Как же это случилось с нами?

– Нам суждено было идти разными путями.

– Да, наверное.

Они помолчали, и потом Джордж спросил:

– Ты хочешь снова заняться этим?

– Я думала, ты так и не спросишь.

Они поцеловались, и он сразу вспомнил, как это было в первый раз: просто, естественно и с обоюдным желанием.

Тело ее изменилось. Оно стало мягче, менее напряженным, кожа при прикосновении к ней показалась ему суше. Он подумал, что с его телом произошло то же самое: борцовской мускулатуры давно не стало. Но это не имело никакого значения. Ее губы и язык трепетно отзывались на его поцелуи, и он испытывал то же самое удовольствие в объятиях чувственной и любящей женщины.

Она расстегнула его рубашку. Когда он снимал ее, она встала и быстро скинула с себя платье.

– Прежде чем мы перейдем к чему-то еще… – проговорил Джордж.

– Что? – Она снова села. – Ты передумал?

– Вовсе нет. Кстати, очень миленький бюстгальтер.

– Спасибо. Можешь снять его чуть позже. – Она расстегнула его ремень.

– Но я хочу кое-что сказать. С риском все испортить…

– Ну, говори. Воспользуйся случаем.

– Я кое-что понял. Странно, что это не приходило мне в голову раньше.

Она смотрела на него с улыбкой, не говоря ни слова, и он вдруг почувствовал, что она знает, о чем пойдет речь.

– Я понял, что люблю тебя, – сказал он.

– Неужели?

– Да. Тебя это не устраивает? Я все испортил?

– Глупец, – прошептала она. – Я многие годы люблю тебя.

* * *

Ребекка прибыла в государственный департамент в Вашингтоне теплым весенним днем. На газонах цвели бледно-желтые нарциссы, и ее переполняла надежда. Советская империя слабела, возможно, рушилась. У Германии появился шанс стать единой и свободной. Американцам нужно было слегка подтолкнуть в нужном направлении.

Ребекка подумала, что это благодаря Карле, ее приемной матери, она здесь, в Вашингтоне, представляя свою страну, ведет переговоры с наиболее влиятельными людьми в мире. Карла взяла себе насмерть перепуганную тринадцатилетнюю еврейскую девочку в истерзанном войной Берлине и вселила в нее уверенность, благодаря которой она стала государственным деятелем международного масштаба. Я должна попросить для себя фотографию с предстоящей встречи и послать ей, подумала Ребекка.

Со своим боссом Гансом-Дитрихом Геншером и группой помощников она вошла в здание современной архитектуры, где размещался государственный департамент. Фойе высотой в два этажа украшала огромная картина на стене «Защита свобод человека», изображающая пять свобод, которых защищают американские солдаты.

Немцев приветствовала женщина, до этого говорившая по телефону с Ребеккой мягким приятным голосом: Мария Саммерс.

Ребекка удивилась, увидев, что Мария – афроамериканка. Потом она устыдилась своей реакции: не было причины, по которой афроамериканка не должна занимать высокий пост в государственном департаменте. Тем не менее Ребекка отметила, что в здании совсем немного людей с темной кожей. Мария была одной из этих немногих, и в конце концов удивление Ребекки оказалось оправданным.

Мария проявляла дружелюбие и приветливость, но что касается госсекретаря Джеймса Бейкера, то он не спешил выказывать такое отношение. Немцы ждали его в премной пять минут, потом десять. Мария оказалась в неудобном положении. Ребекка начала беспокоиться. Она поняла, что это не случайно. Заставить вице-канцлера ждать было рассчитанным оскорблением. Бейкер явно был настроен враждебно.

Как слышала Ребекка, американцы иногда устраивали подобные вещи, а потом сообщали СМИ, что посетителям выразили неуважение из-за их взглядов. Эти действия давали толчок сомнительным публикациям в прессе стран, откуда приезжали визитеры. Рональд Рейган так поступил в британским оппозиционным лидером Нейлом Кинноком, потому что он тоже выступал за разоружение.

После пятнадцатиминутного ожидания их провели в кабинет госсекретаря. Бейкер, долговязый, спортивного вида мужчина, говорил с техасским акцентом, но в нем не было ничего от провинциала: он был безукоризненно подстрижен и одет. Он демонстративно быстро пожал Гансу-Дитриху Геншеру руку и сказал:

– Мы глубоко разочарованы вашей оппозицией.

К счастью, Геншер был из тех, кто за словом в карман не лезет. Он пятнадцать лет занимал пост вице-канцлена и министра иностранных дел и знал, как реагировать на дурные манеры.

– Мы считаем, что ваша политика отстала от жизни, – спокойно ответил он. – Ситуация в Европе изменилась, и вам нужно принимать это во внимание.

– Мы должны поддерживать средства ядерного сдерживания НАТО, – сказал Бейкер так, словно повторял мантру.

Геншер через силу сдержал себя.

– Мы не согласны, как и наш народ. Четверо из пяти немцев хотят, чтобы все ядерное оружие было выведено из Европы.

– Их вводит в заблуждение кремлевская пропаганда.

– Мы живем в демократической стране. В конце концов, решает народ.

Дик Чейни, американский министр обороны, также присутствовал в комнате.

– Одна из главных целей Кремля – превратить Европу в зону, свободную от ядерного оружия, – сказал он. – Мы не должны попасть в эту ловушку.

Геншер был явно раздражен, что его поучают люди, которые знают о европейской политике гораздо меньше, чем он. Он выглядел школьным учителем, который безуспешно пытается что-то объяснить заведомо тупым ученикам.

– «Холодная война» закончилась, – произнес он.

Ребекка пришла в уныние, поняв, что разговор абсолютно бесполезен. Никто не слушал: решение ими всеми принято заранее.

Она не ошиблась. Стороны обменивались раздраженными замечаниями еще несколько минут, и потом встреча закончилась.

Никакого фотографирования не предвиделось.

Когда немецкая делегация выходила, Ребекка ломала голову, как спасти положение, но ничто не приходило на ум.

В вестибюле Мария Саммерс сказала Ребекке:

– Все пошло не так, как я ожидала.

Это не было извинением, но близким к нему настолько, насколько положение Марии позволяло принести его.

– Ничего, – ответила Ребекка. – Жаль, что диалога было мало, а разногласий много.

– Можно ли что-нибудь сделать, чтобы сблизить наши позиции по этому вопросу?

Ребекка хотела сказать, что не знает, но вдруг ей пришла в голову мысль.

– Можно, – сказала она. – Почему бы президенту Бушу не приехать в Европу? Пусть он все увидит своими глазами. Поговорит с поляками и венграми. Уверена, что он изменит свое мнение.

– Вы правы, – заметила Мария. – Я предложу это. Спасибо.

– Желаю удачи. До свидания.

Глава шестидесятая

Лили Франк и ее семья были изумлены.

Они смотрели новости по западногерманскому телевидению. В Восточной Германии его смотрели все, даже партийные аппаратчики: достаточно было взглянуть, куда повернуты антенны на их домах.

Перед телевизором сидели Лили, ее родители Карла и Вернер, Каролин с Алисой и ее жених Гельмут.

Сегодня, 2 мая, венгры открыли границу с Австрией.

Они ничего не скрывали. Власти провели пресс-конференцию в городке Хегисалом, где дорога из Будапешта в Вену пересекает границу. Вероятно, они даже пытались спровоцировать Советы на ответные действия. На грандиозной церемонии перед сотнями иностранных журналистов электронная система сигнализации и наблюдения была выключена вдоль всей границы.

Семья Франков смотрела на все это с недоверием.

Пограничники большими ножницами для резки металла кромсали ограду, собирали куски колючей проволоки и небрежно сваливали их в кучу.

– Боже мой! – воскликнула Лили. – Ведь это сносят «железный занавес».

– Советы этого не потерпят, – сказал Вернер.

Лили не была так уверена. В последние дни она вообще во всем сомневалась.

– Венгры не стали бы этого делать, если бы не ожидали, что Советы смирятся с этим. Разве не так?

Ее отец покачал головой.

– Они, наверное, думают, что это сойдет им с рук.

Глаза Алисы засветились надеждой.

– Но это значит, что Гельмут и я сможем уехать! – оживилась она. Им очень хотелось выбраться из Восточной Германии. – Мы можем поехать на машине в Венгрию будто бы отдохнуть, а потом перейти границу в Австрию.

Лили искренне желала, чтобы перед Алисой открылись возможности, которых она сама лишилась. Ноэтобудет не так-то просто.

– Мы правда сможем? – спросил Гельмут.

– Нет, не сможете, – отрезал Вернер. Он показал рукой на телевизор. – Прежде всего, я не вижу, чтобы кто-то на самом деле уже переходил границу. Давайте посмотрим, случится ли это. Во-вторых, венгерское правительство в любой момент может передумать и начнет арестовывать людей. В-третьих, если венгры действительно позволят людям уезжать, то Советы пошлют танки, чтобы прекратить это.

Лили подумала, что отец настроен слишком пессимистично. Сейчас, в свои семьдесят лет, он становился робким. Она судила об этом по тому, как он вел дела в бизнесе. Он отверг идею телевизоров с дистанционным управлением, и когда их производство стало всюду быстро расти, его фабрике пришлось наверстывать упущенное.

– Посмотрим, – сказала Лили. – В ближайшие дни кто-то обязательно попытается перейти границу. И мы узнаем, будут ли их останавливать.

Алиса возбужденно заговорила:

– А что, если дедушка Вернер не прав? Мы не можем упускать такого случая. Что нам делать?

Ее мать Каролин беспокойно заметила:

– Мне кажется, это опасно.

Вернер обратился к Лили:

– Почему ты думаешь, что власти Восточной Германии будут и в дальнейшем разрешать нам ездить в Венгрию?

– Им ничего не останется делать, – возразила Лили. – Если они запретят ездить летом на отдых тысячам семей, то тогда действительно будет революция.

– Если другим разрешат, то нам едва ли.

– Почему?

– Потому что мы семья Франков, – раздраженно принялся объяснять Вернер. – Твоя мать была членом муниципального совета от социал-демократической партии, твоя сестра унизила Ганса Гофмана, Валли убил пограничника, а ты и Каролин ноете песни протеста. Наш семейный бизнес находится в Западном Берлине, и они не могут конфисковать его. Мы всегда были раздражителем для коммунистов. Вследствие этого, к сожалению, к нам особое отношение.

– Значит, мы должны принять особые меры предосторожности, заметила Лили. – Вот и все. Алиса и Гельмут будут проявлять крайнюю осторожность.

– Я хочу уехать, как бы ни было опасно, – решительно заявила Алиса. – Я сознаю степень риска, но меня ничто не остановит. – Она с упреком посмотрела на отца. – Ты вырастил два поколения при коммунистах. Их система подлая, жестокая, глупая, она обанкротилась, и все же она существует. Я хочу жить на Западе. Гельмут тоже. Мы хотим, чтобы наши дети росли в свободном и процветающем обществе. – Она повернулась к своему жениху. – Ты согласен со мной?

– Да, – ответил он, хотя Лили показалось, что он более осторожен, чем Алиса.

– Это безумие, – проговорил Вернер.

В спор вмешалась Карла.

– Это не безумие, дорогой мой, – возразила она Вернеру. – Да, опасно. Но вспомни, что делали мы, как рисковали ради свободы.

– Некоторые наши соратники погибли.

Карла не сдавалась:

– Но мы думали, что риск оправдан.

– Шла война. Мы должны были победить нацизм.

– Это война Алисы и Гельмута – «холодная война».

Вернер вздохнул и задумчиво произнес.

– Вероятно, ты права.

– Хорошо, – сказала Карла. – В таком случае давайте наметим план.

Лили снова переключила свое внимание на экран. В Венгрии продолжали разбирать ограждение.

* * *

В день выборов в Польше Таня пошла в костел с Данутой, которая была депутатом.

В воскресенье 4 июня день был солнечный, по голубому небу плыли редкие пушистые облака. Данута нарядила своих двоих детей в лучшую одежду и аккуратно причесала их. Марек надел красно-белый галстук цвета «Солидарности» и флага Польши, а Данута белую соломенную шляпу с красным пером.

Таню мучили сомнения. Неужели все это происходит на самом деле – выборы в Польше, снос ограждения в Венгрии, разоружение в Европе? А горбачевские гласность и перестройка – это серьезно?

Таня с Василием мечтали о свободе. Они вдвоем будут путешествовать по миру: Париж, Нью-Йорк, Рио-де-Жанейро, Дели. Василий будет давать интервью по телевидению и рассказывать о своей работе и долгих годах, проведенных в тени. Таня будет писать путевые заметки, может быть, свою собственную книгу.

Но когда она переставала строить воздушные замки, она ожидала, что с часу на час придут плохие новости о блокпостах, танках, арестах, комендантском часе и на телеэкране появятся лысые люди в плохих костюмах, которые объявят, что они раскрыли контрреволюционный заговор, финансируемый империалистами.

Ксендз призывал паству голосовать за благочестивых кандидатов. Поскольку все коммунисты в принципе атеисты. А это была явная агитация. Официально польское духовенство недолюбливало либеральное движение «Солидарность», но оно знало, кто является их настоящими врагами.

Выборы состоялись раньше, чем ожидала «Солидарность». Профобъединение бросилось собирать деньги, снимать помещение, нанимать работников и вести предвыборную кампанию в стране за несколько недель до голосования. Ярузельский сделал это намеренно, зная, что у власти все было на местах и наготове.

Но это было последнее, на что оказался способен Ярузельский. После этого коммунисты словно впали в летаргический сон, словно они настолько верили в победу, что фактически и не думали проводить кампанию. Они выдвинули лозунг «С нами безопаснее», что звучало как реклама противозачаточного средства. Таня использовала эту шутку в своем репортаже, и, к ее удивлению, редакторы ТАСС не выбросили ее.

В сознании людей это было соперничество между генералом Ярузельским, жестко руководившим страной почти десятилетие, и смутьяном-электриком Лехом Валенсой. Данута сфотографировалась с Валенсой, как и все другие кандидаты «Солидарности», и эта фотография висела повсюду. В период кампании профобъединение выпускало ежедневную газету, в которой авторами выступали главным образом Данута и ее подруги. На самом популярном плакате «Солидарности» был изображен Гэри Купер в роли маршала Уилла Кейна с бюллетенем для голосования в руках вместо винтовки.

Как думала Таня, следовало ожидать, что предвыборная кампания коммунистов будет неумелой. В конце концов, идея обращения к народу с кепкой в руках «Голосуйте за меня» была совершенно чужда правящей элите Польши.

В новой верхней палате, называвшейся сенатом, было сто мест, и коммунисты рассчитывали получить большинство из них. Как полагала Таня, польский народ, прижатый к стене экономически, вероятно, будет голосовать за знакомого им Ярузельского, а не за «белую ворону» Валенсу. В нижней палате, называвшейся сеймом, коммунисты не могли проиграть, потому что 65 процентов мест были зарезервированы за ними и их союзниками.

«Солидарность» ставила перед собой скромные цели. Они рассчитывали, что если они получат существенное большинство голосов, коммунисты будут вынуждены дать им место в правительстве.

Таня надеялась, что они правы.

После мессы Данута обменялась рукопожатиями со всеми в костеле.

Потом Таня и семья Горских пошли на избирательный участок. Избирательный бюллетень был длинный и сложный, поэтому «Солидарность» посадила своих людей перед входом, чтобы показывать людям, как голосовать. Вместо того чтобы делать пометку рядом с фамилией предпочитаемого кандидата, избиратели должны были вычеркнуть тех, кто им не нравился. Агитаторы «Солидарности» с улыбкой показывали образец бюллетеня, в котором были вычеркнуты все коммунисты.

Таня смотрела, как люди голосуют. Для большинства это был первый опыт свободных выборов. На глаза Тани попалась женщина в поношенной одежде, которая вела карандашом вниз по списку, хмыкала, увидев фамилию коммуниста, и с довольной улыбкой проводила по ней черту. Таня посчитала, что коммунисты недодумали, выбрав систему отмечания, при которой вычеркивание могло вызывать чувство удовлетворения у голосующих.

Она поговорила с некоторыми из них, спрашивая, о чем они думали, когда делали свой выбор.

– Я подала свой голос за коммуниста, – сказала женщина в дорогом жакете. – Они сделали возможными эти выборы.

Однако большинство отдали предпочтение кандидатам «Солидарности». Танин подход был совершенно ненаучным.

Она поехала к Дануте домой на обед, а потом обе женщины, оставив детей на попечение Марека, отправились на Таниной машине в штаб-квартиру «Солидарности», который располагался в центре города в верхнем этаже кафе «Сюрприз».

Там царило приподнятое настроение. Согласно опросам общественного мнения, «Солидарность» лидировала, но никто не полагался на это, поскольку почти половина избирателей не определилась в своем выборе. Тем не менее, согласно сообщениям отовсюду в стране, моральный дух был высоким. Таня сама была преисполнена радости и оптимизма. Какими бы ни были результаты, в стране советского блока происходили настоящие выборы, и уже только это вселяло радость.

После того как в тот вечер закрылись избирательные участки, Таня с Данутой пошли посмотреть, как идет подсчет отданных за нее голосов. Настал напряженный момент. Если бы власти решили пойти на подлог, у них нашлась бы сотня способов подтасовать результаты. Наблюдатели «Солидарности» внимательно следили за подсчетом, но никто не заметил серьезных нарушений. Это само по себе вызывало изумление.

И Данута одержала внушительную победу.

– Она сама не ожидала такого исхода – Таня могла судить об этом по ее бледному лицу.

– Я депутат, – проговорила она, не веря своему успеху. – Избранный народом.

Потом она расплылась в улыбке и начала принимать поздравления.

Попрощавшись с членами счетной комиссии, по освещенным улицам они поехали обратно в кафе «Сюрприз», где все сгрудились вокруг телевизора. Внушительную победу одержала не только Данута. Результаты у кандидатов «Солидарности» превзошли все ожидания.

– Это замечательно! – воскликнула Таня.

– Нет, – невесело возразила Данута.

Таня поняла, что настроение у членов «Солидарности» подавленное. Ее озадачила нерадостная реакция на новость о победе.

– Что вас не устраивает?

– Все чересчур хорошо, – ответила Данута. – Коммунисты не могут согласиться с этим. Нужно чего-то ожидать.

Таня об этом не подумала.

– Пока правительство ничего не добилось, – продолжала Данута. – Даже там, где им никто не противостоял, некоторые кандидаты коммунистов не получили даже минимальных 50 процентов необходимых голосов. Это удручающе. Ярузельскому придется не признать итоги выборов.

– Я позвоню моему брату, – сказала Таня.

У нее был специальный номер, по которому она могла быстро дозвониться до Кремля. Несмотря на позднее время, Димка еще находился на рабочем месте.

– Да, Ярузельский только что звонил сюда, – сообщил он. – Как я понимаю, коммунистов унизили.

– Что сказал Ярузельский?

– Он хочет снова ввести военное положение, как восемь лет назад.

У Тани замерло сердце. Она вспомнила, как Дануту выволакивали из дома молодчики из службы безопасности на глазах плачущих детей.

– Только не это!

– Он предлагает объявить выборы не имеющими силы. «Рычаги власти еще в наших руках», – сказал он.

– Это верно, – омрачилась Таня. – Все оружие в их руках.

– Но Ярузельский боится сделать это сам. Он хочет, чтобы Горбачев поддержал его.

У Тани появился проблеск надежды.

– Что сказал Горби?

– Он еще не дал ответа. Сейчас его будят.

– Как ты думаешь, что он сделает?

– Вероятно, он скажет Ярузельскому, чтобы он сам решал свои проблемы. Он говорит это в течение последних четырех лет. Но я не уверен. Видеть, что партию отвергают в ходе свободных выборов, – это уже слишком даже для Горбачева.

– Когда тебе будет что-нибудь известно?

– Горбачев сейчас решается сказать «да» или «нет», потом снова ляжет спать. Позвони мне через час.

Таня повесила трубку. Она не знала, что подумать. Ясно, Ярузельский готов принять крутые меры: арестовать всех активистов «Солидарности», выбросить гражданские свободы в окно, установить диктатуру, как в 1981 году. Так всегда случалось, когда коммунистические страны чувствовали веяния свободы. Но Горбачев сказал, что старые времена прошли. Правда ли это?

Польше предстояло узнать.

Таня смотрела на телефон в тревожном ожидании. Что она скажет Дануте? Она не хотела нагонять на всех страх.

А не стоит ли предупредить их о намерениях Ярузельского?

– Ты погрустнела, – заметила Данута. – Что сказал твой брат?

Таня не сразу решила сказать, что пока ничего не решено, хотя именно так обстояло дело.

– Ярузельский не мог дозвониться Горбачеву.

Они продолжали смотреть телевизор. «Солидарность» побеждала повсюду. Пока коммунисты не получили ни одного места, на которые баллотировались несколько кандидатов. Дальнейшие результаты подтвердили наметившуюся тенденцию. Это была даже не внушительная, а сокрушительная победа.

В комнате над кафе на смену радостному настроению в какие-то минуты приходил страх. О постепенной смене власти, на которую они надеялись, теперь не могло быть и речи. В ближайшие сутки произойдет одно из двух: коммунисты снова силой захватят власть, а если не захватят, то с ними будет покончено навсегда.

Таня заставила себя ждать час, прежде чем снова позвонить в Москву.

– Они поговорили, – сообщил Димка. – Горбачев отказался поддержать силовой вариант.

– Слава богу, – воскликнула Таня. – Так что же собирается делать Ярузельский?

– Идти на попятный, как можно скорее.

– Неужели? – Таня не могла поверить, что такое возможно.

– У него нет выбора.

– Да, наверное.

– Так что продолжайте радоваться.

Таня повесила трубку и сказала Дануте:

– Применения силы не будет. Горбачев исключил такой вариант.

– О господи, – проговорила Данута. В ее голосе слышались ликующие нотки. – Так значит, мы в самом деле победили.

– Да, – сказала Таня с чувством удовлетворения и надежды, идущего из глубины ее души. – Это начало конца.

* * *

В разгар лета 7 июля, когда в Бухаресте стояла нестерпимая жара, Димка и Наталья прибыли туда с Горбачевым для участия в саммите Варшавского пакта. Гостей принимал безумный диктатор Румынии Николае Чаушеску.

Наиболее важным пунктом в повестке дня была «венгерская проблема». Димка знал, что ее поднял восточногерманский лидер Эрих Хонеккер. Либерализация Венгрии грозила всем другим странам Варшавского пакта, поскольку она привлекала внимание к репрессивной природе их режимов, но больше всего к Восточной Германии. Сотни восточных немцев, отдыхавших в Венгрии, бросали свои палатки, скрывались в лесах и через прогалины в старом ограждении уходили в Австрию навстречу свободе. Обочины дорог, ведущих от озера Балатон к границе, были заставлены брошенными без сожаления обшарпанными «траоантами» и вартбургами». Большинство беглецов не имели паспортов, но это не имело значения: их переправляли в Западную Германию, где им автоматически давали гражданство и помогали устроиться. Несомненно, вскоре вместо своих старых машин они обзаводились более надежными и комфортабельными «фольксвагенами».

Лидеры стран Варшавского пакта сошлись в большом зале, где стояли в виде прямоугольника накрытые флагами столы. Как всегда помощники, такие как Димка и Наталья, сидели у стен. Движущей силой был Хонеккер, но тон задавал Чаушеску. Он встал со своего места рядом с Горбачевым и подверг резкой критике реформистскую политику венгерского правительства. Невысокого роста, сутуловатый, с пушистыми бровями и безумными глазами, он кричал и жестикулировал, словно обращался к тысячам на стадионе, хотя говорил перед дюжиной людей в конференц-зале. Рот его перекосился, он брызгал слюной, произнося напыщенные фразы. Он не делал секрета из того, чего хочет: повторения 1956 года. Он призывал страны Варшавского пакта совершить вторжение в Венгрию, чтобы сбросить Миклоша Немета и вернуть страну к ортодоксальному правлению коммунистической партии.

Димка окинул взглядом участников саммита. Хонеккер кивал. Но выражению на лице чехословацкого лидера Милоша Якеша, сторонника жестких мер, было видно, что он готов одобрить услышанное. Болгарский руководитель Тодор Живков явно соглашался. Генерал Ярузельский сидел неподвижно с каменным лицом, очевидно, подавленный поражением на выборах.

Все эти люди прослыли жестокими тиранами, мучителями и виновниками массовых убийств. Сталин был не единственным в своем роде, а типичным коммунистическим лидером. Политическая система, приводившая к правлению таких людей, – злодейская по своей природе, рассуждал Димка. Почему нам потребовалось так много времени, чтобы осознать это?

Димка, как и большинство людей в этом зале, смотрели на Горбачева.

Риторика уже не имела значения, как и то, кто прав и кто неправ. Никто в этом зале был не властен что-либо сделать без согласия человека с бордовым родимым пятном на лысине.

Димка думал, что знает, как сейчас поступит Горбачев. Но с уверенностью утверждать что-либо он не мог. Перед Горбачевым стояла дилемма, как и перед империей, которой он управлял: консервативные или реформистские тенденции. Никакими речами нельзя было повлиять на его решение. Почти все время он сидел со скучающим видом.

Голос Чаушеску повысился чуть ли не до пронзительного крика. В этот момент Горбачев поймал взгляд Миклоша Немета. Русский чуть заметно улыбнулся венгру, когда Чаушеску брызгал слюной и разражался бранью.

Потом, к полному изумлению Димки, Горбачев подмигнул.

Еще секунду на его губах сохранялась улыбка, и потом он отвернулся, и на его лицо вернулось скучающее выражение.

* * *

Марии удавалось избегать Джаспера Мюррея почти до конца европейского визита президента Буша.

Она никогда не встречалась с Джаспером. Она знала, как он выглядит, потому что видела его по телевизору, как все. В жизни он был выше, вот и все. В течение многих лет она служила тайным источником некоторых его лучших репортажей, но сам он не знал этого. Он встречался только с Джорджем Джейксом, как с посредником. Они проявляли осторожность. Поэтому их не засекли.

Она знала, по какой причине Джаспера уволили из «Сегодня». Белый дом надавил на Фрэнка Линдемана, владельца канала. Вот так лучший репортер попал в ссылку. Тем не менее в силу того, что в Восточной Европе происходили бурные события, а Джаспер имел хороший нюх на острый материал, он оказался на высоте положения.

Визит Буша и сопровождающих его лиц, в том числе Марии, заканчивался в Париже. Мария стояла на Елисейских Полях с журналистским корпусом в День Бастилии, 14 июля, и смотрела нескончаемый парад военной мощи, предвкушая возвращение домой и встречу с Джорджем, когда к ней обратился Джаспер.

Он показал на огромный постер с Иви Уильямс, рекламирующей крем для лица.

– Она влюбилась в меня без памяти, когда ей было пятнадцать лет, – сказал он.

Мария взглянула на рекламу. Голливуд занес Иви Уильямс в «черный список» за ее политические взгляды, но в Европе она оставалась звездой, и Мария читала, что ее участие в рекламировании натуральных косметических продуктов приносило ей больше денег, чем съемки в кино.

– Мы никогда не встречались, – продолжал Джаспер. – Но мне довелось знать вашего крестника Джека Джейкса, когда я жил с Вериной Маркванд.

Мария сдержанно пожала ему руку. Беседовать с журналистами всегда было опасно. Что бы вы ни говорили, сам факт такого разговора ставил вас в уязвимое положение, поскольку всегда мог возникнуть спор относительно того, что вы фактически сказали.

– Рада наконец познакомиться с вами, – сказала она.

– Я восхищен вашими успехами, – заметил он. – Вашей карьере мог бы позавидовать и белый мужчина. Просто потрясающе для афроамериканской женщины.

Мария улыбнулась. Конечно, Джаспер само обаяние – так ему удается разговорить людей. Но ему ни в коем случае нельзя доверять – он предаст родную мать ради того, чтобы выудить интересующие его сведения. Она задала ему нейтральный вопрос:

– Как вам нравится в Европе?

– Сейчас это лучшее место в мире, – ответил он. – Мне просто повезло.

– Рада за вас.

– А вот поездка президента Буша, по-моему, была неудачной.

Ну вот, началось, подумала Мария. Она находилась в трудном положении. Она должна защищать президента и политику государственного департамента, хотя она была согласна с оценкой Джаспера. Бушу не удалось возглавить освободительное движение в Восточной Европе – он был слишком робок. Тем не менее Мария заявила:

– Мы считаем, что в некотором роде это триумф.

– Вы должны утверждать это. Но, между нами говоря, прав ли был Буш, когда он убеждал Ярузельского, коммунистического тирана старой закваски, баллотироваться в президенты Польши?

– Ярузельский мог бы быть самым подходящим кандидатом на роль проводника постепенных реформ, – сказала Мария, хотя она не верила в это.

– Буш привел в ярость Леха Валенсу, предложив ничтожную помощь в размере 100 миллионов долларов, в то время как «Солидарность» просила 10 миллиардов.

– Буш считает, что нужно быть осторожным, – возразила Мария. – По его мнению, полякам сначала нужно реформировать свою экономику, а потом получать помощь. Иначе деньги будут потрачены впустую. Президент – консерватор. Вам может это не нравиться, Джаспер, но американцам нравится. Вот почему они избрали его.

Джаспер улыбнулся, признав, что проиграл очко, но продолжал гнуть свое.

– В Венгрии Буш расхваливал коммунистическое правительство за снос ограждения, но не оппозицию, настаивавшую на этом. Он говорил венграм не заходить слишком далеко и не спешить. Что это за советы, которые дает лидер свободного мира?

Мария не возражала ему. Он был на сто процентов прав. Она решила отвлечь его от этой темы. Чтобы собраться с мыслями, она несколько мгновений смотрела на проезжавшую платформу с длинной ракетой с французским флагом на борту, а потом сказала:

– Вы упускаете из виду более интересный сюжет.

Он недоверчиво вскинул брови. Джасперу Мюррею не часто доводилось слышать такое замечание.

– Продолжайте, – сказал он чуть насмешливо.

– Я не могу говорить с вами официально.

– Тогда неофициально.

Она пристально посмотрела на него.

– Если только мы договорились.

– Разумеется.

– Хорошо. Как вы, вероятно, знаете, до сведения президента доводится мнение, что Горбачев – обманщик, что гласность и перестройка – коммунистическая болтовня, имеющая целью притупить бдительность Запада и заставить его преждевременно разоружиться.