Текст книги "Граница вечности"

Автор книги: Кен Фоллетт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 52 (всего у книги 75 страниц)

Она была так же сногсшибательно великолепна, как пять лет назад, но выглядела иначе. Она сделала себе прическу «афро» и носила свободное платье и бусы. Джаспер заметил тонкие морщинки вокруг ее глаз от напряжения, и подумал, каково это работать с таким человеком, которого столь страстно обожают и одновременно так сильно ненавидят, как Мартин Лютер Кинг.

Джаспер улыбнулся ей самой обаятельной улыбкой, представился и сказал:

– Мы с вами встречались.

Она настороженно посмотрела на него.

– Не думаю.

– Конечно же, встречались. Впрочем, нет ничего удивительного, что вы не помните. Это было 28 августа 1963 года. В тот день произошло много всего.

– Самое главное: Мартин выступил с речью «У меня есть мечта».

– Я был начинающим журналистом и просил вас организовать для меня интервью с доктором Кингом. Вы дали мне от ворот поворот. – Джаспер еще вспомнил, как он был потрясен красотой Верины. Сейчас он испытывал такой же прилив чувств, как и тогда.

Она смягчилась и с улыбкой сказала:

– Как видно, вы и сейчас хотите просить об интервью.

– В выходные здесь будет Сэм Кейкбред. Он будет беседовать с Генри Лоубом. И ему также нужно взять интервью у доктора Кинга.

– Я постараюсь сделать все от меня зависящее, мистер Мюррей.

– Пожалуйста, называйте меня Джаспер.

Она помолчала.

– Удовлетворите мое любопытство. Как мы познакомились в тот день в Вашингтоне?

– Я завтракал с конгрессменом Грегом Пешковым, другом нашей семьи. А вы были с Джорджем Джейксом.

– И где вам довелось побывать с тех пор?

– Во Вьетнаме некоторое время.

– Воевали?

– Да, видел боевые действия. – Он не любил говорить об этом. – Могу ли я задать вам личный вопрос?

– Попробуйте. Но я не обещаю, что отвечу на него.

– Вы по-прежнему встречаетесь с Джорджем?

– Я не буду отвечать.

В этот момент они оба услышали голос Кинга и подняли голову. Он стоял на балконе своего номера, смотрел вниз и что-то говорил одному из помощников поблизости от Джаспера и Верины на автостоянке. Кинг заправлял рубашку в брюки, словно одеваясь после душа. Вероятно, он собирается ужинать, подумал Джаспер.

Кинг оперся обеими руками на перила, наклонился вперед и кому-то весело говорил:

– Бен, я хочу, чтобы ты сегодня спел для меня «Мой любимый Господь» так, как ты никогда не пел раньше, иначе говоря, очень хорошо.

Водитель белого «кадиллака» крикнул ему:

– Становится прохладно, преподобный. Вам лучше надеть бы пальто.

– Хорошо, Джоунси, – ответил Кинг и выпрямился. Прозвучал выстрел.

Кинг отлетел назад, раскинул руки, как человек на кресте, стукнулся о стену и упал.

Верина вскрикнула.

Помощники Кинга укрылись за белым «кадиллаком». Джаспер упал на одно колено. Верина присела на корточки перед ним. Он обхватил ее обеими руками, прижав ее голову к своей груди, и стал искать глазами, откуда был произведен выстрел. На противоположной стороне улицы находилось здание, в котором, вероятно, сдавались меблированные комнаты.

Второго выстрела не последовало.

Какое-то мгновение Джаспер собирался с мыслями. Он выпустил Верину из защитительного объятия.

– Вы не ранены? – спросил он.

– Мартин! – воскликнула она, взглянув на балкон.

Они с опаской встали, хотя стрельбы больше не было.

Не говоря ни слова, они оба по наружной лестнице взбежали на балкон.

Кинг лежал на спине с ногами, поднятыми вверх на перила. Ралф Абернети и Билли Кайле, еще один борец за гражданские права, в очках и с виду добродушный, склонились над ним. Со стороны автостоянки доносились крики и стоны людей, на чьих глазах было совершено покушение.

Пуля проделала отверстие в шее, разнесла челюсть и сорвала галстук. Рана была ужасная, и Джаспер сразу понял, что в Кинга стреляли разрывной пулей. Кровь растекалась по плечам Кинга.

Абернети выкрикивал:

– Мартин! Мартин! Мартин!

Он похлопал Кинга по щеке. Джасперу показалось, что на лице Кинга появилось едва заметное осознанное выражение.

– Мартин, это Ралф. Не волнуйся, – говорил Абернети. – Все будет хорошо.

Губы Кинга беззвучно шевельнулись.

Кайле первым бросился к телефону в номере. Он схватил трубку, но, вероятно, на коммутаторе никого не было. Кайле начал колотить кулаком по стене и кричать:

– Ответьте! Ответьте! Ответьте!

Потом он бросил попытки дозвониться, выбежал на балкон и крикнул людям на автостоянке:

– Вызовите «скорую»! В доктора Кинга стреляли.

Кто-то обернул раздробленную голову Кинга полотенцем из ванной комнаты.

Кайле взял оранжевого цвета покрывало с кровати и накрыл им тело Кинга до раздробленного подбородка.

Джаспер кое-что понимал в ранах. Он знал, сколько крови может потерять человек и от каких ран он может выжить и от каких нет.

Он не питал никаких надежд относительно Мартина Лютера Кинга.

Кайле приподнял руку Кинга, разжал пальцы и вынул из его ладони пачку сигарет. Джаспер никогда не видел, чтобы Кинг курил: очевидно, делал это, когда оставался один. Даже сейчас Кайле оберегал своего друга. Этот жест тронул Джаспера до глубины души,

Абернети продолжал обращаться к Кингу:

– Ты слышишь меня? Ты слышишь меня?

Джаспер увидел, что цвет лица Кинга резко изменился. Коричневая кожа побледнела и приобрела землисто-серый оттенок. Красивые черты лица стали неестественно неподвижными.

Джаспер знал, как наступает смерть, это была она.

Верина тоже все видела. Она отвернулась и, зарыдав, вошла в комнату.

Джаспер обнял ее.

Ош прижалась к нему. От ее горячих слез намокла его белая рубашка.

– Мне очень жаль, – прошептал Джаспер. – Очень.

Жаль Верину, жаль Мартина Лютера Кинга.

Жаль Америку.

* * *

В ту ночь «внутренние города» Соединенных Штатов взорвались.

Дейв Уильямс в бунгало отеля «Беверли-Хиллз», где он жил, с ужасом смотрел по телевизору выпуски новостей. Беспорядки происходили в 110 городах. В Вашингтоне 20 тысяч человек взяли верх над полицией и подожгли здания. В Балтиморе убили шесть человек, и семьсот были ранены. В Чикаго дома по Уэст-Мэдисон-стрит на протяжении трех километров были превращены в руины.

Весь следующий день Дейв не выходил из своего номера – он сидел на диване перед телевизором и курил сигареты. Кого было винить? Это не просто бандиты, а белые расисты разожгли ненависть. И это все люди ничего не делали против жестокой несправедливости.

Люди, такие как Дейв.

В своей жизни он лишь один раз имел шанс выступить против расизма. Это произошло несколько дней назад в телевизионной студии в Бёрбанке. Ему доказывали, что белая женщина не может целовать чернокожего мужчину на американском телевидении. Его сестра требовала, чтобы он не подчинился этому расистскому правилу. Но он склонился перед предрассудком.

Он убил Мартина Лютера Кинга, как это сделали Генри Лоуб, Барри Голдуотер и Джордж Уоллес.

Его шоу будут показывать завтра, в субботу, в восемь часов вечера, без поцелуя.

Дейв заказал в номер бутылку бурбона и заснул на диване.

Утром он проснулся рано, зная, что ему делать.

Он принял душ, выпил пару таблеток аспирина, чтобы справиться с похмельем, надел самую консервативную одежду, какая у него была: зеленый пиджак в клетку с широкими лацканами и брюки-клеш. Он заказал машину и поехал на студию в Бёрбанке. В десять он был там.

Он знал, что Чарли Лэклоу будет в своем кабинете даже в выходной день, потому что суббота – трансляционный день и обязательно в последнюю минуту возникнет какой-нибудь переполох; подобный тому, какой Дейв собирается создать.

Дженни, секретарша Чарли средних лет, сидела за столом в приемной;

– Доброе утро, мисс Причард, – поздоровался с ней Дейв. Он относился к ней с особым почтением, потому что Чарли был груб с ней. Как результат она обожала Дейва и готова была сделать для него все, что угодно. – Узнайте, пожалуйста, расписание рейсов в Кливленд.

– В Огайо?

Он улыбнулся.

– Вы знаете какой-нибудь другой Кливленд?

– Вы хотите лететь туда сегодня?

– Как можно скорее.

– Вы знаете, какое расстояние до него?

– Примерно три тысячи километров.

Она взяла трубку.

– Закажите машину, чтобы меня встретили там в аэропорту.

Она сделала у себя пометку и сказала в трубку:

– Когда следующий рейс в Кливленд? Спасибо, не кладите трубку. – Она снова посмотрела на Дейва. – Куда вы хотите ехать в Кливленде?

– Сообщите водителю домашний адрес Алберта Уортона.

– Мистер Уортон ждет вас?

– Это будет для него сюрпризом. – Он подмигнул ей и вошел в кабинет.

Чарли сидел за письменным столом. По случаю субботы он надел твидовый пиджак без галстука.

– Не могли бы вы сделать два варианта шоу? – сказал Дейв. – Один с поцелуем, а другой без?

– Нет ничего проще, – ответил Чарли. – У нас уже готов вариант без поцелуя для трансляции. Второй вариант мы могли бы сделать сегодня утром. Но мы не будем делать этого.

– Немного позже вам позвонит Алберт Уортон и попросит вас оставить поцелуй. Я просто хочу, чтобы вы были готовы к этому. Вам не хотелось бы разочаровывать нашего спонсора.

– Конечно, нет. Но что заставляет вас быть уверенным, что он передумает?

Дейв вовсе не был уверен, но он не сказал об этом Чарли.

– При наличии двух версий, когда, самое позднее, вы могли бы произвести замену?

– Примерно без десяти восемь по восточному времени.

Дженни Причард просунула голову в дверь.

– Вам зарезервирован билет на рейс в одиннадцать часов, Дейв. До аэропорта отсюда одиннадцать километров. Так что вам нужно выезжать сейчас.

– Все, я бегу.

– Лететь вам четыре с половиной часа. С учетом разницы во времени вы приземлитесь в шесть тридцать. – Она дала ему листок бумаги с адресом мистера Уортона. – Вы, должно быть, будете там около семи.

– Таким образом, у меня будет достаточно времени, – сказал Дейв.

Он помахал Чарли и сказал:

– Оставайтесь у телефона.

У Чарли был озадаченный вид. Он не привык, чтобы им командовали.

– Я не собираюсь никуда отлучаться, – сказал он.

В приемной мисс Причард подсказала Дейву:

– Его жену зовут Сузан, а детей Кэролайн и Эдвард.

– Спасибо. – Дейв закрыл дверь Чарли. – Мисс Причард, если вам когда-нибудь надоест работать у Чарли, мне нужен секретарь.

– Мне давно надоело, – сказала она. – Когда мне начинать?

– В понедельник.

– Если я приду в отель «Беверли-Хиллз» в девять?

– Давайте в десять.

На машине для обслуживания постояльцев отеля Дейв доехал до Лос-Анджелесского международного аэропорта. Мисс Причард позвонила в авиакомпанию, и его встретила стюардесса, которая проводила его через зал для почетных гостей, чтобы миновать толпу в зале отлета.

Поскольку его завтрак состоял только из двух таблеток аспирина, он был рад ланчу, поданному в самолете. Когда самолет подлетал к городу на берегу озера Эри и начал снижаться, он придумывал, что скажет мистеру Уортону. Это будет нелегко. Но если он все хорошо изложит, то, возможно, ему удастся переубедить Уортона. Это компенсировало бы его первоначальное малодушие. Он горел желанием сообщить сестре, что очистил свою совесть.

Мисс Причард сработала хорошо, и в Международном аэропорту Хопкинса его ждала машина, на которой его довезли до лесистого пригорода, расположенного недалеко от аэропорта. В начале восьмого машина въехала на подъездную дорожку большого, но скромного на вид загородного дома. Дейв подошел к входу и позвонил.

Он немного нервничал.

Открывать дверь вышел сам Уортон в сером свитере с вырезом в виде буквы «V» и широких брюках.

– Дейв Уильямс? – удивился он. – Какими судьбами?

– Добрый вечер, мистер Уортон, – сказал Дейв. – Извините за вторжение, но мне очень нужно поговорить с вами.

Совладав со своим удивлением, Уортон даже обрадовался.

– Входите, – проговорил он. – Познакомьтесь с моей семьей.

Уортон провел Дейва в столовую. Как оказалось, семья заканчивала ужинать. У Уортона была миловидная жена тридцати с лишним лет, шестнадцатилетняя дочь и прыщеватый сын на два года младше сестры.

– У нас нежданный гость, – объявил Уортон. – Это мистер Дейв Уильямс из ансамбля «Плам Нелли».

Миссис Уортон приложила маленькую белую руку корту и воскликнула:

– Господи, боже мой!

Дейв пожал ей руку и потом повернулся к детям:

– Вы, должно быть, Кэролайн и Эдвард.

Уортон был польщен, что Дейв помнил имена его детей.

Они прониклись благоговением, оттого что им нанес визит настоящий поп-король, которого они видели по телевизору. Эдвард словно язык проглотил. Кэролайн отвела назад плечи, выставив вперед груди, и бросила на Дейва взгляд, каким его одаривали тысячи девушек. Этот взгляд говорил: «Ты можешь делать со мной все, что хочешь».

Дейв сделал вид, что не заметил его.

– Присаживайтесь, пожалуйста, Дейв, – сказал мистер Уортон. – Поужинайте с нами.

– Не желаете ли десерта? – спросила миссис Уортон. – У нас слоеный торт с клубничной начинкой.

– Да, пожалуйста, – согласился Дейв. – Я живу в гостинице, и домашняя кухня для меня – это нечто особенное.

– Бедняжка, – проговорила она и вышла на кухню.

– Вы сегодня прибыли из Лос-Анджелеса? – спросил Уортон.

– Да.

– Не только за тем, чтобы заехать ко мне, конечно.

– Собственно, за этим. Я хочу поговорить с вами еще раз о сегодняшнем шоу.

– Хорошо, – с ноткой сомнения в голосе произнес Уортон.

– Вернулась миссис Уортон с десертом на блюде и начала раскладывать его по тарелкам.

Дейв хотел, чтобы дети были на его стороне, и он сказал им:

– В шоу, которое сделали ваш отец и я, есть эпизод, в котором Перси Маркванд дуэтом поет с моей сестрой Иви Уильямс.

– Я видел этот фильм – балдеж! – отозвался Эдвард.

– В конце песни Иви целует Перси в щеку.

Дейв замолчал.

– Ну и что? Подумаешь, – фыркнула Кэролайн.

Миссис Уортон кокетливо вскинула бровь, когда передавала Дейву большой кусок торта с клубничной начинкой.

Дейв продолжал:

– Мистер Уортон и я обсуждали, не обидит ли это наших зрителей, чего мы не хотим. Мы решили удалить поцелуй.

– Думаю, мы поступили разумно, – заметил Уортон.

– Я прилетел сегодня к вам, мистер Уортон, – сказал Дейв, – потому что, как я считаю, с тех пор как мы приняли это решение, ситуация изменилась.

– Вы говорите об убийстве Мартина Лютера Кинга.

– Доктор Кинг убит, но Америка все еще истекает кровью. – Эта фраза пришла на ум Дейву ниоткуда, как приходили иногда слова песни.

Уортон покачал головой, и его губы плотно сжались. Оптимизм Дейва иссяк. Уортон озабоченно сказал:

– У меня более одной тысячи работников, и, кстати, многие из них негры. Если сбыт «Фоума» упадет из-за того, что мы вызвали раздражение у зрителей, придется увольнять людей. Я не могу пойти на такой риск.

– Рисковать мы будем оба, сказал Дейв. – Моя популярность также поставлена на карту. Но мне хочется что-то сделать, чтобы наша страна оздоровилась.

Уортон снисходительно улыбнулся, как он мог бы улыбнуться, если один из его отпрысков сказал бы что-то совершенно нереальное.

– И вы полагаете, что поцелуем этого можно добиться?

Дейв резко произнес, понизив голос:

– Сейчас субботний вечер, Алберт. Представьте себе: по всей Америке молодые чернокожие люди решают, выйти ли сейчас на улицу и начать поджигать машины и разбивать окна, или сидеть дома и ни во что не вмешиваться. Прежде чем принять решение, многие из них будут смотреть передачу «Дейв Уильямс и друзья» только потому, что ведущий – рок-звезда. Какие чувства вы хотели бы, чтобы у них проснулись после окончания шоу?

– Ну, очевидно…

– Вспомните, как мы оформили декорацию для Перси и Иви. Всё в этой сцене показывало, что черные и белые должны быть порознь: их костюмы, исполняемые ими роли и прилавок между ними.

– Так было задумано, – сказал Уортон.

– Мы подчеркнули, что они разъединены, и я не хочу бросать это в лицо темнокожим парням и девушкам, особенно сегодня, когда их великий герой убит. Но заключительный поцелуй Иви подрывает всю идею. Поцелуй говорит: мы не должны эксплуатировать, избивать или убивать друг друга. Он говорит: мы можем прикасаться друг к другу. Казалось бы, в этом нет ничего особенного, однако есть.

Дейв задержал дыхание. По правде, он не был уверен, что поцелуй остановит беспорядки. Он хотел, чтобы поцелуй сохранили только потому, что он обращен к справедливости против несправедливости. Он надеялся, что этот довод убедит Уортона.

– Папа, Дейв прав, – сказала Кэролайн. – Тебе нужно так и сделать.

– Точно, – поддержал ее Эдвард.

Мнения детей не очень впечатлили Уортона, но, к удивлению Дейва, он обратился к жене:

– А ты что думаешь, дорогая? – спросил он.

– Как ты знаешь, я не стала бы советовать тебе ничего, что может пойти во вред компании, – сказала она. – Но то, что говорит Дейв, по-моему, даже могло бы пойти на пользу «Нэшнл соул». Если тебя будут критиковать, скажи им, что ты сделал это из-за убийства Мартина Лютера Кинга. В итоге ты мог бы выглядеть героем.

– Сейчас без пятнадцати восемь, мистер Уортон, – решил подвести черту Дейв. – Чарли Лэклоу сейчас ждет у телефона. Если вы позвоните ему в течение ближайших пяти минут, у него будет время поменять Ленты. Решение за вами.

В комнате наступила тишина, Уортон думал минуту. Потом он встал.

– Думаю, вы правы, – сказал он и вышел в холл.

Они все услышали, что он набирает номер телефона. Дейв закусил губу.

– Пожалуйста, мистера Лэклоу… Привет, Чарли… Да, он здесь, пьет чай с тортом… Мы долго обсуждали это, и я звоню, чтобы просить тебя не выкидывать поцелуй… Да, я так считаю. Благодарю, Чарли. Всего хорошего.

Дейв услышал, как Уортон положил трубку, и дал чувству ликования овладеть собой.

Мистер Уортон вернулся в комнату.

– Ну вот, дело сделано, – сказал он.

– Спасибо, мистер Уортон, – проговорил Дейв.

***

– С поцелуем все прошло отлично, успех полный, – сообщил Дейв Иви за обедом в «Поло-лаундж» во вторник.

– Значит, «Нэшнл соуп» извлекла выгоду?

– Так говорит мой новый друг мистер Уортон. Продажи порошка «Фоум» не сократились, а даже выросли.

– А шоу?

– Тоже успех. Какое-то время оно еще будет идти.

– И все это благодаря тому, что ты поступил правильно.

– Положено хорошее начало моей самостоятельной карьеры. Неплохо для того, кто заваливал все экзамены.

За их столик подсел Чарли Лэклоу.

– Извините, что опоздал, – неискренне сказал он. – Мы готовили совместный пресс-релиз с «Нэшнл соуп». Поздновато, правда, прошло три дня после шоу, но они хотят заработать за счет хорошей рекламы.

Он дал Дейву две бумажные страницы.

– Можно взглянуть? – спросила Иви. Она знала, что Дейв плохо читает. Он отдал страницы сестре. Через минуту она сказала:

– Дейв! Послушай, что они про тебя пишут: «Я хочу выразить признательность директору-распорядителю компании «Нэшнл соуп» Алберту Уортону за его смелость и решительность, с которыми он настаивал на трансляции шоу с вызвавшим противоречивые суждения поцелуем». Ну и наглость!

Дейв взял обратно страницы.

Чарли дал ему шариковую авторучку.

Дейв написал «Согласен» вверху страницы, подписал ее и отдал Чарли.

Иви воскликнула:

– Это возмутительно!

– Согласен, – сказал Дейв. – Но это шоу-бизнес.

Глава сорок третья

В тот день, когда Димка развелся, помощники кремлевских лидеров собрались на совещание, чтобы обсудить кризис в Чехословакии.

Димка ликовал. Он очень хотел жениться на Наталье, и сейчас одно из основных препятствий было устранено. Ему не терпелось сообщить ей эту новость, но когда он вошел в комнату имени Нины Ониловой, там уже сидели некоторые другие помощники, и ему пришлось ждать.

Когда она появилась, с вьющимися волосами, ниспадающими вокруг лица, что его очаровывало, он широко улыбнулся ей. Она не знала причины, но ответила ему радостной улыбкой.

Димка почти так же радовался тому, что происходило в Чехословакии. Новый лидер в Праге Александр Дубчек оказался реформатором в Димкином духе. Впервые с тех пор, как Димка начал работать в Кремле, советский приспешник заявил, что его вариант коммунизма может не совпадать с советской моделью. Дубчек объявил программу действий 5 апреля. Она включала свободу слова, право передвижения, прекращение незаконных репрессий и более широкую самостоятельность промышленных предприятий.

И если это сработало бы в Чехословакии, это могло бы сработать также в СССР.

Димка всегда считал, что коммунизм можно реформировать, в отличие от своей сестры и диссидентов, убежденных, что его нужно ликвидировать.

Совещание началось, и Евгений Филиппов представил доклад КГБ, в котором говорилось, что буржуазные элементы пытаются подорвать чехословацкую революцию.

Димка тяжело вздохнул. Это было типично для Кремля при Брежневе. Когда народ сопротивлялся властям, их никогда не интересовало, есть ли для этого обоснованные причины, а всегда искали – или придумывали злонамеренные мотивы.

Димка скептически отнесся к выводам доклада.

– Я сомневаюсь, что в Чехословакии осталось много буржуазных элементов после двадцати лет коммунистического режима, – сказал он.

В качестве доказательства Филиппов предъявил два документа. Одним из них было письмо Симона Визенталя, директора Еврейского центра документации в Вене, в котором он высоко оценивает деятельность сионистских; коллег в Праге. Вторым документом была листовка, напечатанная в Чехословакии, с призывом к Украине отделиться от ССCP.

Сидевшая напротив Наталья Смотрова высмеяла неуклюжую уловку:

– Это не документы, а явная липа. Просто невероятно, чтобы Симон Визенталь занимался контрреволюционной деятельностью в Праге. КГБ способен работать гораздо лучше.

– Дубчек раскрыл свою предательскую сущность, – злобно сказал Филиппов.

В его словах содержалась крупица правды. Когда прежний чешский лидер стал непопулярен, на его место с одобрения Брежнева посадили Дубчека, потому что он казался покладистым и надежным. Его радикализм стал неприятной неожиданностью для кремлевских консерваторов.

– Дубчек позволил газетам нападать на коммунистических лидеров, – продолжал Филиппов.

Здесь его позиция была слаба. Предшественник Дубчека Новотный плутовал, и сейчас Димка решил поставить точки над «i».

– Получившие свободу газеты предали гласности тот факт, что Новотный пользовался правительственной импортной лицензией для покупки лимузинов «ягуар», а потом продавал их своим коллегам по партии с большой выгодой. Ты действительно хочешь защищать таких людей, товарищ Филиппов? – с наигранным недоверием спросил Димка.

– Я хочу, чтобы в коммунистических странах была жесткая дисциплина, – ответил Филиппов. – Антисоветские газеты скоро начнут требовать так называемую демократию западного образца, при которой политические партии, представляющие соперничающие буржуазные группировки, создают иллюзию выбора, но объединяются для подавления рабочего класса.

– Этого никто не хочет, – сказала Наталья. – Но мы действиг тельно хотим, чтобы Чехословакия была развитой страной в культурном отношении, привлекательной для западных туристов. Если мы применим силу и туризм сократится, Советский Союз будет вынужден тратить даже больше денег, чтобы поддержать чешскую экономику.

– Это точка зрения Министерства иностранных дел? – усмехнулся Филиппов.

– Оно хочет переговоров с Дубчеком с целью получить гарантии, что Чехословакия останется коммунистической, а не грубой интервенции, которая вызовет негативную реакцию как со стороны капиталистических, так и коммунистических стран.

Под конец сидящие за столом в основном приводили доводы экономического характера. Помощники рекомендовали Политбюро, чтобы Дубчеку задали вопросы другие участники Варшавского договора на их следующей встрече в Дрездене в Восточной Германии. Димка ликовал: угроза чистки, которую затевали сторонники «жесткого» курса, была устранена, по крайней мере, на данный момент. Захватывающий чешский эксперимент с реформированием коммунизма мог продолжаться.

Выйдя из комнаты, Димка сказал Наталье:

– Мой развод состоялся. Я уже официально не женат на Нине.

– Хорошо, – произнесла она сдержанно, но вид у нее был озадаченный.

Димка в течение года жил отдельно от Нины и маленького Григория в своей небольшой квартире. Там урывками один-два раза в неделю он проводил несколько часов с Натальей. Это не устраивало ни его, ни ее.

– Я хочу жениться на тебе, – сказал он.

– Я согласна.

– Ты поговоришь С Ником?

– Да.

– Сегодня?

– В ближайшее время.

– Чего ты боишься?

– Я не боюсь за себя, – проговорила она.

– Мне все равно, что он сделает со мной. – Димка поморщился, представив ее с разбитой губой.

– Я беспокоюсь за тебя, – продолжала она. – Вспомни торговца с рынка.

Димка вспомнил. Спекулянт, обманувший Наталью, был избит так сильно, что оказался в больнице. Наталья намекала, что то же самое может произойти с Димкой, если она попросит развода у Ника.

Димка не поверил этому.

– Я не какой-нибудь жалкий фарцовщик, я правая рука премьера. Ник не посмеет тронуть меня. – Он был почти уверен в этом.

– Не знаю, – засомневалась Наталья, – У Ника тоже есть связи в верхах.

Димка заговорил спокойнее:

– Ты все еще продолжаешь заниматься сексом с ним?

– Не часто. У него есть другие женщины.

– Тебе нравится?

– Нет!

– А ему?

– Не очень.

– Тогда в чем проблема?

– В его гордости. Он разозлится при мысли, что я могла бы предпочесть другого мужчину.

– Я не боюсь его злобы.

– А я боюсь. Но я поговорю с ним. Обещаю.

– Спасибо. – Димка понизил голос до шепота: – Я люблю тебя.

– Я тоже люблю тебя.

Димка вернулся в свою рабочую комнату и написал краткий отчет о совещании своему боссу Алексею Косыгину.

– Я тоже не верю КГБ, И сказал Косыгин; Андропов хочет свернуть реформы Дубчека и фабрикует доводы в оправдание своего шага. – Юрий Андропов был новым председателем КГБ и фанатичным сторонником жесткого курса.

– Но мне нужна надежная разведывательная информация, – продолжал Косыгин. – Если нельзя доверять КГБ, то на кого мне положиться?

– Пошлите туда мою сестру, – предложил Димка. – Она работает в ТАСС. В период кубинского ракетного кризиса она посылала Хрущеву ценнейшие сведения разведывательного характера из Гаваны по каналам армейской связи. Она может делать то же самое из Праги.

– Хорошая идея, – сказал Косыгин. – Организуйте это.

* * *

Димка не видел Наталью на следующий день, но через день она позвонила ему, когда он уходил с работы в семь вечера.

– Ты разговаривала с Ником? – спросил он.

– Еще нет.

Прежде чем он успел выразить свое разочарование, она продолжила:

– Но случилось еще кое-что. К нему приходил Филиппов.

– Филиппов? – удивился Димка. – Что хочет чиновник Министерства обороны от твоего мужа?

– Он затевает какую-то гадость. Я думаю, он сказал Нику о тебе и обо мне.

– Зачем? Мы всегда сцепляемся на совещаниях, но все же…

– Я кое-что не сказала тебе. Филиппов пытался ухаживать за мной.

– Дубина. Когда?

– Два месяца назад в баре «На набережной». Ты уезжал с Косыгиным.

– Невероятно. Он думал, что ты ляжешь с ним в постель только потому, что я в отъезде?

– Что-то в этом роде. Я была в замешательстве. Я сказала ему, что не буду спать с ним, если бы он был последним мужчиной в Москве. Возможно, мне нужно было быть более сдержанной.

– Ты думаешь, он сказал Нику о нас в отместку?

– Я в этом уверена.

– Что Ник сказал тебе?

– Ничего. Это меня и беспокоит. Пусть уж лучше бы он опять ударил меня по лицу.

– Не говори этого.

– Я боюсь за тебя.

– Не бойся, со мной будет все в порядке.

– Будь осторожен.

– Хорошо.

– Пешком домой не иди. Поезжай на машине.

– Я всегда езжу.

Они попрощались, и Димка повесил трубку. Он надел теплое пальто и меховую шапку и вышел из здания. Его «Москвич-408» стоял на кремлевской парковке, так что там он был в безопасности. Он поехал домой, подумав, не дерзнет ли Ник протаранить его машину, но ничего не случилось.

Он остановился машину в квартале от своего дома. Наступал самый уязвимый момент. Ему нужно будет идти от машины до подъезда при свете фонарей. Если его намереваются избить, то удобнее всего это сделать сейчас.

Поблизости никого не было видно, но они могли где-нибудь затаиться.

Ник едва ли станет сам руки марать, подумал Димка. Он подошлет кого-нибудь из своих головорезов. Интересно, сколько их будет. Стоит ли ему отбиваться? Против двоих у него есть шанс: он не из слабаков. Если их будет трое или больше, то тогда хоть ложись и помирай.

Он вышел из машины, запер ее и пошел по тротуару. Откуда ждать нападения? Выскочат ли они из-за припаркованного фургона? Или выйдут из-за угла следующего дома? Или поджидают в подъезде?

Он дошел до своего дома и вошел внутрь. Может быть, они в вестибюле?

Ему пришлось долго ждать лифта.

Лифт подъехал, Димка вошел, закрыл дверь и подумал, не ждут ли они его в квартире.

Он повернул ключ в замке и открыл дверь. В передней было темно и тихо. Он заглянул в спальню, гостиную, кухню и ванную.

Нигде никого не было.

Он закрыл дверь на задвижку.

***

Две недели Димка ходил в страхе, что на него нападут в любую минуту. В конце концов он решил, что этого не случится. Возможно, Нику было безразлично, что у его жены с кем-то роман; или же ему достало ума не наживать врага в лице человека, работающего в Кремле. Так или иначе, Димка стал чувствовать себя в безопасности.

Он никак не мог понять, какая муха укусила Евгения Филиппова. И вообще, чему было удивляться, если она отказала ему? Скучный и косный, невзрачный и плохо одетый, как он себе представлял, что соблазнит привлекательную женщину, которая уже имеет любовника и мужа? Бесспорно, его самолюбие было ущемлено. Но и месть его не сработала.

Однако сейчас больше всего Димку занимало реформирование в Чехословакии, которое стали называть Пражской весной. Она вызвала самый глубокий раскол в Кремле со времени кубинского ракетного кризиса. Димкин босс, советский премьер Алексей Косыгин, стоял во главе оптимистов, которые надеялись, что чехи найдут выход из тупика, в котором оказалась неэффективная и затратная коммунистическая экономика. Сдерживая свой энтузиазм из тактических соображений, они предлагали внимательно наблюдать за Дубчеком и по возможности избегать конфронтации. Однако консерваторы, такие как босс Филиппова, министр обороны Андрей Гречко, и шеф КГБ Андропов были обескуражены Прагой. Они опасались, что радикальные идеи подорвут их авторитет, перекинутся на другие страны и расшатают военный союз Варшавского договора. Они хотели послать танки, сместить Дубчека и установить жесткий коммунистический режим, рабски преданный Москве.

Главный босс Леонид Брежнев колебался между двумя мнениями, как всегда выжидая, когда возникнет консенсус.

Несмотря на свое влияние в мире, кремлевская верхушка боялась сделать шаг в сторону. Марксизм-ленинизм давал ответы на все вопросы, так что решение, продиктованное обстоятельствами, становилось непогрешимо правильным. Каждый, кто думал иначе, считался преступно утратившим связь с ортодоксальным мышлением. Димка иногда задумывался, неужели в Ватикане происходит то же самое?

Поскольку никто не хотел первым высказывать мнение, которое будет внесено в протокол, их помощники должны были тщательно прорабатывать вопросы перед заседанием Политбюро.