Текст книги "Граница вечности"

Автор книги: Кен Фоллетт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 61 (всего у книги 75 страниц)

Камерон не хотел быть к этому причастным.

Он взял трубку и позвонил Тиму Теддеру. Часом позже они встретились в небольшом старомодном ресторанчике «Электрик дайнер».

– Ты не боишься, что тебя могут увидеть со мной? – спросил Теддер.

– Теперь это не имеет никакого значения. Я ухожу из Белого дома.

– Почему?

– Ты не смотрел телевизор?

– Сегодня не смотрел.

– В Овальном кабинете установлена звукозаписывающая аппаратура, которая активизируется голосом. Все, что там говорилось в течение последних трех лет, записывалось на пленку. Это конец. Никсону хана.

– Постой-постой. Все это делалось, чтобы «подслушивать» самого себя?

– Да.

– Изобличать самого себя?

– Да.

– Какой идиот занимается этим?

– Я думал, что он хитрый. Как я понимаю, он нас всех одурачил. Меня так уж точно.

– Что ты собираешься делать?

– Вот почему я позвонил тебе. Я хочу начать новую жизнь. Хочу найти другую работу.

– Ты хочешь работать в моей охранной фирме? Я единственный ее сотрудник…

– Нет-нет. Послушай. Мне двадцать семь лет. У меня пятилетний стаж работы в Белом доме. Я говорю по-русски.

– Стало быть, ты хочешь работать…

– В ЦРУ. Я вполне подхожу.

– Да, подходишь. Но тебе нужно будет пройти базовую подготовку.

– Никаких проблем. Это будет началом новой жизни.

– Буду рад позвонить моим друзьям оттуда, замолвить за тебя словечко.

– Здорово. И еще кое-что.

– Говори.

– Не хочу хвастать, но я знаю, чьи уши торчат во всем этом уотергейтском деле. ЦРУ нарушило кое-какие правила. Я знаю все о причастности ЦРУ к этой истории.

– Догадываюсь.

– И я не собираюсь никого шантажировать. Ты знаешь, чему я предан. Но ты можешь намекнуть своим друзьям в управлении, что я, естественно, буду держать язык за зубами.

– Я понял.

– Ну, так что ты думаешь?

– Думаю, у тебя есть шансы.

* * *

Джордж был рад и горд, что вошел в команду специального прокурора. Он осознавал себя частью группы, проводящей государственную политику, как когда он работал у Бобби Кеннеди. Единственная проблема состояла в том, что он не знал, как ему вернуться к тому роду пустячных дел, которыми он занимался в «Фосетт Реншо».

По истечении пяти месяцев Никсон наконец был вынужден передать специальному прокурору три магнитофонные пленки с записями в Овальном кабинете.

Джордж Джейкс и все остальные члены группы слушали запись, сделанную 23 июня 1972 года, менее чем через неделю после уотергейтского скандала.

Послышался голос Боба Хальдемана:

«ФБР не находится под контролем, потому что Грэй точно не знает, как контролировать его».

На пленке звук отдавался эхом, но интеллигентный баритон Хальдемана был отчетливо слышен.

Кто-то сказал: «Зачем президенту держать под контролем ФБР?»

Это риторический вопрос, подумал Джордж. Единственная причина была в том, чтобы ФБР прекратило расследование преступлений президента.

На пленке Хальдеман продолжал:

«Их расследование дает некоторые конкретные результаты, поскольку они смогли обнаружить денежный след».

Джордж вспомнил, что уотергейтские взломщики имели большую сумму денег новыми купюрами с порядковыми номерами. А это означало, что рано или поздно ФБР сможет найти, кто дал деньги.

Всем было известно, что средства поступили от комитета по переизбранию президента. Однако Никсон продолжал отрицать, что он что-либо знал об этом. Тем не менее здесь он говорил об этом через шесть дней после проникновения в штаб-квартиру своих противников!

Хриплый бас Никсона перебил говорившего:

«Те, кто пожертвовали деньги, могли бы сказать, что они дали их кубинцам».

Джордж услышал, что кто-то в комнате воскликнул:

– Вот тебе и на!

Специальный прокурор остановил пленку.

– Если я правильно понял, – произнес Джордж, – президент предлагает просить его доноров дать ложные показания.

Специальный прокурор изумленно заметил:

– Вы можете себе такое представить?

Он нажал кнопку, и голос Хальдемана продолжил:

«Мы не хотим полагаться на слишком многих людей. В нынешней ситуации, наверное, нужно, чтобы Уолтерс позвонил Пэту Грэю и сказал: “Не суйся ты в это дело”».

Это было близко к тому, что прозвучало в программе Джаспера Мюррея с подачи Марии. Генерал Вернон Уолтерс был заместителем директора ЦРУ, у которого была давняя договоренность с ФБР: если расследование, проводимое одним из них, грозило раскрытием секретных операций другого, то оно могло быть прекращено по соответствующей просьбе. Идея Хальдемана состояла в том, чтобы ЦРУ сделало вид, будто расследование ФБР по делу уотергейтских взломщиков представляет некую угрозу национальной безопасности.

Что было бы извращением отправления правосудия.

На пленке президент Никсон заявляет:

– Правильно, очень хорошо.

Прокурор снова остановил пленку.

– Вы слышали? – обратился Джордж к присутствующим, – «Правильно, очень хорошо». Это говорит президент!

Никсон продолжал:

«Вероятно, тогда станут достоянием гласности подробности операции в Заливе Свиней, что, на наш взгляд, невыгодно для ЦРУ, для страны и американской внешней политики».

Похоже, он раскручивает историю, которую ЦРУ могло бы подкинуть ФБР, подумал Джордж.

«Да, – сказал Хальдеман, – на этом мы будем основываться».

Прокурор подчеркнул:

– Президент Соединенных Штатов объясняет своим подчиненным, как нарушить закон.

Все находящиеся в комнате были потрясены. Президент – преступник, и они имели на руках доказательство.

– Попался, подлый врун, – произнес Джордж.

На пленке Никсон сказал:

«Я не хочу, чтобы у них создалось впечатление, будто мы делаем это из политических соображений».

Хальдеман сказал;

«Вы правы».

Юристы, сгрудившиеся перед магнитофоном, разразились смехом.

* * *

Мария сидела за своим рабочим столом в министерстве юстиции, когда позвонил Джордж.

– Я только что услышал от нашего друга, – сказал он. Она знала, что он имел в виду Джаспера. Джордж говорил условными фразами на всякий случай, если телефон прослушивается. – Пресс-служба Белого дома уведомила телевизионные компании и радиостанции, а также зарезервировала эфирное время для президента. Сегодня вечером в девять.

Был четверг 8 августа 1974 года.

Сердце у Марии ёкнуло. Неужели это конец?

– Может быть, он собирается уйти в отставку? – спросила она.

– Может быть.

– Дай-то бог.

– Либо отставка, либо он опять начнет доказывать свою невиновность.

Мария не хотела быть одной, когда это будет происходить.

– Приезжай ко мне, – сказала она. – Посмотрим вместе.

– Хорошо, приеду.

– Я приготовлю ужин.

– Что-нибудь легкое, чтобы не толстеть.

– Джордж Джейкс, ты неисправим.

– Сделай салат.

– Приезжай в семь тридцать.

– Я привезу вина.

Мария вышла за продуктами к ужину, когда Вашингтон изнемогал от жары под августовским солнцем. Она теперь равнодушно относилась к своей работе, потеряв доверие к министерству юстиции. Если Никсон сегодня уйдет в отставку, она начнет искать другую работу. Ей все-таки хотелось состоять на государственной службе: только правительство было в силах изменить мир к лучшему. Но она устала от преступлений и оправданий преступников. Она хотела перемен. Она хотела попробовать перейти в государственный департамент.

Она купила салат, немного пасты, сыр пармезан и оливок. У Джорджа был изысканный вкус, а с возрастом он стал капризным. Но, конечно, толстым он не был. Как и сама Мария, хотя худой она тоже не была. Ближе к сорока годам она становилась как ее мать с округлыми бедрами.

Она ушла с работы за несколько минут до пяти часов. Перед Белым домом собралась толпа. Они скандировали «в тюрьму вождя», переиначив слова марша, исполняемого при встрече президента США, «Да здравствует вождь».

Мария села на автобус до Джорджтауна.

По мере того как росла ее зарплата, она переезжала в другую квартиру, всегда большей площади, в том же районе. Во время последнего переезда она избавилась от всех фотографий президента Кеннеди, за исключением одной. В нынешней квартире она чувствовала себя уютно. Если Джордж предпочитал современную мебель с прямыми линиями и простой декор, то ей больше нравились набивная ткань, изогнутые формы и множество подушек.

Серый кот Лупи вышел приветствовать Марию и потерся головой о ее ноги. Кот Джулиус выдерживал характер – он покажется позже.

Она накрыла на стол, вымыла салат и натерла пармезан.

Потом она приняла душ и надела хлопковое летнее платье любимого цвета – бирюзового. Она хотела накрасить губы, но передумала.

В вечерних новостях по телевизору в основном строились догадки. Никсон встретился с вице-президентом Джералдом Фордом, который может завтра стать президентом. Пресс-секретарь Циклер сообщил журналистам в Белом доме, что президент выступит с обращением к нации в девять, и вышел из комнаты, не ответив на вопросы, о чем он будет говорить.

В семь тридцать пришел Джордж в широких брюках, мокасинах и синей рубашке с открытым воротом. Мария выложила салат на тарелку и опустила пасту в кипящую воду, а он открыл бутылку кьянти.

Дверь в спальню была открыта, и Джордж заглянул туда.

– Святыни больше нет, – заметил он.

– Я выбросила почти все фотографии.

Они сели за ее маленький обеденный стол.

Они были друзьями тринадцать лет, и им случалось видеть друг друга в минуту глубочайшего отчаяния. Они оба имели возлюбленных, которые ушли от них: Верина Маркванд – к «Черным пантерам», президент Кеннеди – в мир иной. И Джорджа, и Марию оставили в одиночестве. Они имели так много общего, что им было хорошо вместе.

– Сердце – это карта мира, – сказала Мария. – Ты слышал это?

– Я даже не знаю, что это значит, ответил он.

– Однажды я видела карту Древнего мира. На ней Земля изображалась в виде плоского диска с Иерусалимом в центре. Рим был больше Африки, а Америка просто отсутствовала. Сердце – это такая же карта. Сам человек находится в центре, а все другое – вне пропорции. Ты изображаешь друзей своей юности крупным планом, а потом становится невозможно представить их в другом масштабе, чтобы добавить других, более важных людей. Каждый, кто сделал тебе плохо, занимает много места, как и каждый, кого ты любил.

– Хорошо, я понял, но…

– Я выбросила фотографии Джона Кеннеди. Но он всегда будет слишком большим на карте моего сердца. Вот что я имею в виду.

После ужина они вымыли посуду и сели на большом мягком диване перед телевизором с недопитым вином. Кошачья парочка отправилась спать на коврик.

Никсон появился на экране в девять.

Пожалуйста, подумала Мария, пусть мучение закончится сейчас.

Никсон сидел в Овальном кабинете, позади него синяя штора, справа флаг США, а слева президентский штандарт. Низкий, скрипучий голос заговорил сразу:

– В тридцать седьмой раз я обращаюсь к вам из своего кабинета, где было принято так много решений, которые определяли историю нашего государства.

Камера начала медленно увеличивать изображение. На президенте был знакомый синий костюм и галстук.

– В течение долгого и трудного периода уотергейтского дела я чувствовал обязанным проявлять настойчивость и прилагать все возможные усилия, чтобы завершить срок полномочий, на который вы избрали меня. Однако в последние дни мне стало очевидно, что я больше не имею достаточно надежной поддержки в конгрессе, чтобы оправдывать продолжение этих усилий.

– Ну вот, он уходит в отставку! – радостно воскликнул Джордж.

Мария от волнения схватила его за руку.

Камеры показали президента крупным планом.

– Я никогда не бросал начатое дело.

– Черт возьми! – воскликнул Джордж. – Неужто он собирается пойти на попятный?

– Но сейчас я должен поставить интересы Америки на первый план.

– Нет, – заметила Мария, – он не собирается идти на попятный.

– Поэтому я ухожу в отставку с поста президента с завтрашнего полудня. Вице-президент Форд будет приведен к присяге в это время в этом кабинете.

– Есть! – Джордж ударил кулаком воздух. – Он сделал это. Наконец-то он ушел.

Мария не то чтобы ликовала, она просто с облегчением вздохнула. Она пробудилась от кошмарного сна, в котором высшие чиновники были мошенниками и никто не мог остановить их.

Но в реальной жизни их нашли, осрамили и прогнали.

К ней пришло ощущение безопасности и осознание того, что в течение двух лет она не чувствовала себя в безопасности в этой стране.

Никсон не признавал никаких ошибок, не сказал, что совершал преступления, лгал и старался свалить вину на других. Переворачивая страницы своей речи, он распространялся о своих успехах: Китай, переговоры об ограничении вооружений, дипломатия на Ближнем Востоке. Он закончил на оптимистической ноте.

– Всё, – произнесла Мария скептическим тоном.

– Мы победили, – сказал Джордж и обнял ее.

Потом, не отдавая себе отчета, они начали целоваться.

Это произошло самым естественным образом.

Это не был неожиданный всплеск: страсти. Они целовались играючи, исследуя друг у друга губы и языки. У Джорджа был привкус вина. Они словно заговорили на захватывающую тему, которую раньше оставляли без внимания. Мария улыбалась и целовалась одновременно.

Вскоре их объятия обрели страсть. От испытываемого удовольствия у Марии участилось дыхание. Она расстегнула его синюю рубашку, чтобы ощутить его грудь. Она почти забыла, что чувствовала, когда обнимала мужское тело. Ей было приятно, как он прикасался к ее интимным местам своими большими руками, такими не похожими на ее маленькие руки с мягкими пальцами.

Краем глаза она увидела, что ее питомцы уходят из комнаты.

Джордж ласкал ее удивительно долго. У нее раньше был только один любовник, и он не был так терпелив: к этому моменту он уже лежал бы на ней. Она разрывалась между удовольствием от того, что Джордж делал, и страстным желанием почувствовать его внутри себя.

Потом наконец это свершилось. Она забыла, как это приятно. Она с силой притянула его к себе и подняла ноги, чтобы принять его. Она снова и снова повторяла его имя, пока ею не овладел спазм наслаждения, и она закричала. В тот же момент она почувствовала, что он извергается внутри ее, отчего ее тело содрогнулось еще раз.

Они лежали в объятиях друг друга и тяжело дышали. Ей показалось, что она недостаточно сильно прижимает его к себе. Тогда она обхватила его одной рукой за спину, а другой – за голову, все еще боясь, что это нереально, что это сон. Она поцеловала его изуродованное ухо, щекой чувствуя его горячее дыхание.

Постепенно ее дыхание пришло в норму. Окружающий мир снова стал реальностью. Телевизор все еще был включен – передавались комментарии на отставку.

– Это был знаменательный день, – заявил какой-то политик. Мария вздохнула.

– Конечно, – сказала она.

* * *

Джордж, как и многие люди, думал, что бывшего президента отправят в тюрьму. Никсон совершил более чем достаточно преступлений для такого приговора. Это была не средневековая Европа, где короли стояли выше закона. Это была Америка, где правосудие одно для всех. Юридический комитет палаты представителей постановил, что Никсон должен быть привлечен к суду, и конгресс одобрил это решение абсолютным большинством в 412 голосов против 3. Общественность также высказалась за импичмент: при опросах 66 процентов респондентов ответили «да» и 27 процентов – «нет». Джона Эрлихмана уже приговорили к двадцати месяцам тюрьмы за его преступления. Было бы несправедливо, если бы человек, который отдавал ему приказы, избежал наказания.

Спустя месяц после отставки президент Форд помиловал Никсона.

Джордж негодовал, как почти каждый американец. Пресс-секретарь Форда ушел в отставку. «Нью-Йорк таймс» писала, что помилование – «совершенно неразумный, вызывающий разногласия и несправедливый акт», который сразу подорвал доверие к новому президенту. Все полагали, что Никсон заключил сделку с Фордом, перед тем как передал ему бразды правления.

– Я больше не могу выносить это, – сказал Джордж Марии на кухне в своей квартире. Он смешивал оливковое масло с красным винным уксусом для салата. – Просиживать штаны в конторе «Фосетт Реншо», в то время как страна катится в тартарары.

– Что ты собираешься делать?

– Я много думал об этом. Хочу вернуться в политику.

Она повернулась к нему, и по выражению ее лица он с удивлением понял, что она не одобряет это.

– Что ты имеешь в виду? – спросила она.

– Конгрессмен от округа, где живет мать, через два года уходит на пенсию. Думаю, я смогу добиться выдвижения своей кандидатуры на это место. Я знаю, что смогу.

– Значит, ты уже разговаривал в тамошнем отделении демократической партии.

Она определенно сердилась на него, но он не имел представления почему.

– Всего лишь предварительные переговоры, – сказал он.

– Ничего не сказав мне.

Джордж удивился. Прошел только один месяц, как у них начался роман. Он что, должен все решать с Марией? Он собирался уже сказать это, но сдержался и выразился мягче:

– Может быть, мне нужно было сначала обсудить с тобой, но мне это не пришло в голову.

Он полил приправой салат и начал встряхивать его.

– Ты же знаешь, я собираюсь идти на очень хорошую работу в госдепартаменте.

– Конечно.

– Думаю, ты знаешь, что я буду стремиться идти до вершины служебной лестницы.

– Уверен, ты своего добьешься.

– Но не с тобой.

– О чем ты говоришь?

– Высшие должностные лица в госдепе должны быть вне политики. Они должны служить демократическим и республиканским конгрессменам с равным усердием. Если будет известно, что я живу с конгрессменом, я никогда не получу повышения. Они скажут: «Марии Саммерс нельзя доверять, она спит с конгрессменом Джейксом». Они будут считать, что я предана тебе, а не им.

Джордж об этом не думал.

– Извини, – сказал он. – Но что мне делать?

– Что значат для тебя наши отношения? – спросила она.

Джордж подумал, что за этими вызывающими словами скрывается просьба.

– Я не знаю, – ответил он. – Еще рановато говорить о женитьбе…

– Рановато? – Она начинала сердиться. – Мне тридцать восемь лет, и ты у меня лишь второй любовник. Ты думаешь, что мне нужна интрижка?

– Я хотел сказать, – сдержанно проговорил он, – что если мы поженимся, у нас будут дети и ты останешься дома и будешь заботиться о них.

От негодования кровь бросилась ей в лицо.

– Ты так считаешь? Ты не только хочешь помешать мне получить повышение, ты рассчитываешь, что я брошу свою карьеру.

– Ну, так обычно поступают женщины, когда выходят замуж.

– Ни черта подобного. Проснись, Джордж. Я понимаю, что твоя мать посвятила себя с шестнадцати лет лишь заботе о тебе, но ты родился в 1936 году. Сейчас семидесятые. Пришел феминизм. Работа перестала быть времяпрепровождением женщины, пока какой-то мужчина не соблаговолит сделать ее домашней рабыней.

Джордж пришел в замешательство. Это была неожиданность. Он говорил о нормальных и разумных вещах, а она исходит гневом.

– Не пойму, какая муха тебя укусила, – сказал он. – Я не испортил тебе карьеру и не превратил тебя в домашнюю рабыню, я не делал тебе предложения выходить за меня.

Она заговорила спокойным голосом:

– Ты дерьмо. Абсолютное дерьмо.

Она вышла из комнаты.

– Постой! – крикнул он.

Он услышал, как хлопнула входная дверь.

– Черт, – сказал он.

В кухне запахло гарью. Стейки подгорели. Он выключил конфорку. Мясо стало черным и несъедобным. Он выбросил его в помойное ведро.

– Черт, – снова сказал он.

Часть восьмая
ВЕРФЬ
1976–1983 годы

Глава пятьдесят первая

Григорий Пешков умирал. Старому воину было восемьдесят семь лет, и сердце его отказывало.

Тане удалось отправить послание его брату. Льву Пешкову было восемьдесят два года, но он сообщил, что прибудет в Москву на частном самолете. Таня сомневалась, получит ли он разрешение посетить СССР, но ему удалось решить этот вопрос. Он прибыл вчера и должен был приехать к Григорию сегодня.

Григорий лежал в кровати в своей квартире бледный и без движения. Малейшее прикосновение к его телу причиняло невыносимую боль, даже постельное белье на ногах вызывало мучительное страдание, поэтому Танина мать, Аня, поставила в кровати две коробки и накрывала их одеялами, чтобы они согревали, не касаясь его.

Хотя он был слаб, Таня все равно чувствовала силу его личности. Даже в состоянии покоя его подбородок воинственно выдавался вперед. Когда он открывал голубые глаза, он устремлял повелительный взгляд, который часто вселял страх в сердца врагов рабочего класса.

Было воскресенье, и генерала на смертном одре навещали родные и близкие. Они прощались с ним, но, естественно, не показывали вида. Танин брат-близнец Димка и его жена Наталья привели Катю, свою миленькую семилетнюю дочь. Появилась бывшая Димкина жена, Нина, с двенадцатилетним Гришей, у которого во взгляде, несмотря на его юные годы, появилась повелительная решимость его прадеда. Григорий добродушно улыбнулся им всем.

– Я сражался в двух революциях и на фронтах двух мировых войн, – произнес он. – Это чудо, что я так долго протянул.

Потом он уснул, и почти все разошлись. У его кровати остались сидеть Таня и Димка. Димка успешно делал карьеру: сейчас он занимал руководящую должность в Госплане и был кандидатом в члены Политбюро. Он оставался близким сподвижником и единомышленником Косыгина, но их попытки реформировать советскую экономику всегда встречали в штыки кремлевские консерваторы. Димкина жена, Наталья, возглавляла аналитический отдел Министерства иностранных дел.

Таня начала рассказывать брату о последней статье, написанной ею для ТАСС. По совету Василия, который сейчас работал в Министерстве сельского хозяйства, она летала в Ставрополь, столицу южного плодородного края, где колхозники проводили эксперимент с премиальной системой по результатам работы.

– Урожаи растут, – говорила она Димке. – Реформа проходит успешно.

– Кремлю не понравятся премиальные, сказал Димка. – Они заявят, что система попахивает ревизионизмом.

– Система работает уже несколько лет, – продолжала Таня. – Тамошний первый секретарь Михаил Горбачев полон кипучей энергии.

– У него, должно быть, связи в верхах.

– Он знаком с Андроповым, который ездит туда на воды. – Шеф КГБ страдал от почечных камней. Если кто-то заслуживал такой боли, подумала Таня, то уж точно Юрий Андропов.

Димку заинтересовал Танин рассказ.

– Значит, этот Горбачев – реформатор и в дружеских отношениях с Андроповым? – сказал он. – Это делает его необычной персоной. Нужно присмотреться к нему.

– На меня он произвел впечатление здравомыслящего человека новаторских взглядов.

– Нам, безусловно, нужны новые идеи. Ты помнишь, каким был Хрущев в 1961 году, как он верил, что через двадцать лет СССР обгонит США по производству товаров и превзойдет по военной мощи?

Таня кивнула.

– Тогда считали его пессимистом.

– С тех пор прошло пятнадцать лет, а мы отстаем, как никогда. И Наталья говорит мне, что восточноевропейские страны также отстают от своих соседей. Они молчат только потому, что получают от нас огромные субсидии.

Таня кивнула.

– Мы держимся за счет огромного экспорта нефти и сырья.

– Этого недостаточно. Посмотри на Восточную Германию. Нам нужна стена, чтобы удерживать людей от бегства в капитализм.

Григорий пошевелился. Таня почувствовала себя виноватой. Она ставила под сомнения фундаментальную веру деда, сидя у его смертного одра.

Дверь открылась, и вошел незнакомец: старик, худой, сгорбленный, но безупречно одетый. На нем был темно-серый костюм, сшитый по нему, как у киногероя. Его рубашка сияла белизной, его галстук пылал багрянцем. Такую одежду могли носить только на Западе. Таня никогда не видела этого человека, но все равно в нем было что-то знакомое. Вероятно, это Лев.

Не удостоив внимания Таню и Димку, он посмотрел на человека в кровати.

Дедушка Григорий бросил на него взгляд, говорящий, что он знает посетителя, но не может вспомнить, откуда.

– Григорий, – сказал вновь прибывший. – Брат мой. Как же мы с тобой постарели.

У него был странный старомодный говор с грубым акцентом ленинградского заводчанина.

– Лев, – произнес Григорий. – Ты ли это? Ты был такой красавчик.

Лев наклонился и поцеловал брата в обе щеки, потом они обнялись.

– Ты приехал вовремя, – сказал Григорий, – Я одной ногой в могиле.

В комнату за Львом вошла женщина лет восьмидесяти. Она одета как проститутка, подумала Таня, в стильное черное платье, в туфлях на высоком каблуке, накрашенная и в драгоценностях. Таню донимала мысль, нормально ли это для старой женщины так одеваться в Америке.

– В соседней комнате я видел кое-кого из твоих внуков, – заметил Лев. – Славная компания.

Григорий улыбнулся

– Радость моей жизни. А как у тебя?

– У меня дочь от жены Ольги, которая мне не очень нравилась, и сын вот от Марги, которой я отдал предпочтение. Хорошим отцом я не был ни для кого из своих детей. У меня никогда не было твоего чувства ответственности.

– А внуки есть?

– Трое. Внучка – кинозвезда, внук – поп-звезда, и еще один внук – чернокожий.

– Чернокожий? – удивился Григорий. – Как это случилось?

– Как обычно. Мой сын Грег, кстати, названный так в честь своего дяди, переспал с негритянкой.

– Ну, он превзошел своего дядю, – сказал Григорий, и двое стариков засмеялись.

– Какую жизнь я прожил, Лев, – проговорил Григорий. – Я брал Зимний дворец. Мы прогнали царей и построили первую коммунистическую страну. Я защищал Москву от нацистов. Я генерал, и Володя тоже генерал. Я чувствую себя виноватым перед тобой.

– Передо мной?

– Ты уехал в Америку и пропустил все это, – сказал Григорий.

– Я не жалуюсь, – повел плечами Лев.

– Мне даже досталась Катерина, хотя она предпочитала тебя.

Лев улыбнулся.

– Все, что выпало на мою долю, – это сто миллионов долларов.

– Да, – кивнул Григорий. – Извини, но судьба безобразно обошлась с тобой.

– Ничего, – ответил Лев. – Я прощаю тебя.

Таня отметила про себя, что он говорил с иронией, но Григорий, казалось, не понял этого.

Вошел дядя Володя. Он был в генеральской парадной форме, потому что направлялся на какую-то военную церемонию. Тане вдруг пришло в голову, что он впервые видит своего настоящего отца. Лев устремил изумленный взгляд на своего сына, которого он никогда не видел.

– Боже мой! – воскликнул Лев. – Он похож на тебя, Григорий.

– Но он твой, – сказал Григорий.

Отец и сын пожали руки.

Володя молчал, потому что не мог ничего говорить, охваченный такими сильными эмоциями.

– Когда ты потерял меня как отца, – проговорил Лев, – ты мало чего потерял. – Держа сына за руку, он окинул его взглядом сверху донизу: начищенные до блеска ботинки, форма Советской армии, боевые ордена и медали, проницательный взгляд голубых глаз, серебристые волосы. – А я потерял, полагаю, гораздо больше.

* * *

Выйдя из квартиры, Таня задумалась, почему у большевиков все пошло шиворот-навыворот, как могло случиться, что идеализм и энергия дедушки Григория открыли дорогу тирании. Она пошла к автобусной остановке, чтобы поехать на свидание к Василию. В автобусе, думая о ранних годах русской революции, она задалась вопросом, не было ли главной ошибкой Ленина решение закрыть все газеты, кроме большевистских. Это означало, что с самого начала альтернативные идеи не получили распространения и расхожая мудрость никогда не оспаривалась. Горбачёв в Ставрополе был исключением, которому разрешили испробовать что-то иное. Таких людей обычно душили. Таня была журналистом и подозревала себя в том, что эгоцентрично преувеличивала значение свободной прессы, но ей также казалось, что отсутствие критически настроенных газет способствовало процветанию других форм притеснения.

Прошло уже четыре года, как Василия освободили. За это время он искусно реабилитировался. В Министерстве сельского хозяйства он придумал поучительный радиосериал на колхозную тему. Помимо неверных жен и непослушных детей персонажи обсуждали методы сельскохозяйственного производства. Естественно, советами из Москвы пренебрегали ленивые и нерадивые крестьяне, а непутевые юнцы, которые ставили под сомнение авторитет коммунистической партии, попадали под дурное влияние своих дружков или проваливались на экзаменах. Сериал пользовался огромным успехом. Василия вернули на Радио Москвы и дали квартиру в доме, где жили писатели, привечаемые правительством.

Таня и Василий встречались тайно, но иногда она сталкивалась с ним на общественных мероприятиях или частных вечеринках. Он уже не был тем ходячим трупом, каким вернулся из Сибири в 1972 году. Он поправился и восстановил прежнюю привлекательность. В свои сорок с лишним лет он уже никогда снова не будет красавцем с киноэкрана, но морщины на лице придавали ему еще больше очарования, которое он всегда излучал. Каждый раз Таня видела его с другой женщиной.

Они не были теми прельстительными девицами, которых он обожал в тридцатилетнем возрасте, хотя, возможно, эти средних лет женщины были теми самыми повзрослевшими девицами: красивые, в шикарных платьях и туфлях на высоком каблуке, всегда способные достать редкий лак для ногтей, краску для волос и чулки.

Таня тайно встречалась с ним один раз в месяц.

Каждый раз он приносил ей очередную часть книги, над которой работал, написанную мелким, аккуратным почерком, выработанным в Сибири для экономии бумаги. Она перепечатывала для него рукопись, исправляя, где необходимо, орфографию и пунктуацию. На следующей встрече она отдавала ему машинописный текст для считки и обсуждала его с ним.

Миллионы людей во всем мире покупали книги Василия, но он никогда не встречался с ними. Он даже никогда не мог читать рецензии на иностранных языках, публиковавшиеся в западных газетах. Так что Таня была единственным человеком, с кем он мог обсудить свой труд, и он жадно слушал все, что она ему говорила. Она была его редактором.

Таня каждый год в марте летала в Лейпциг освещать проводившуюся там книжную ярмарку и встречалась с Анной Мюррей. В 1973 году она передала Анне машинописную рукопись «Эра застоя». Она всегда возвращалась с подарком для Василия от Анны – то электрической пишущей машинкой, то кашемировым пальто – и с известием, что счет в Лондонском банке поступило еще больше денег. Вероятно, он никогда не потратит хоть сколько-то из них.

Она продолжала принимать меры предосторожности, встречаясь с ним. Сегодня она сошла с автобуса в полутора километрах от места встречи и убедилась, что никто не идет за ней по пятам до кафе «Иосиф». Василий уже ждал ее там, сидя за столиком со стаканом водки перед ним. На стуле рядом с ним лежал большой темно-желтый конверт. Таня непринужденно махнула рукой, словно увидела случайно повстречавшегося знакомого. Она взяла в баре пиво и села напротив Василия.

Она радовалась, видя, что он хорошо выглядит. Его лицо обрело благородство, которого не было пятнадцать лет назад. У него были добрые, как и раньше, карие глаза, но сейчас в них появлялась острая проницательность каждый раз, когда он озорно подмигивал. Она сознавала, что вне семьи у нее не было никого, кого она знала бы лучше. Она знала его сильные стороны: богатое воображение, высокий интеллект, обаяние и твердую решимость, которая позволила ему выжить и писать в течение десяти лет в Сибири. Она также знала его слабые стороны, главная из которых была непреодолимое желание соблазнять.