Текст книги "Граница вечности"

Автор книги: Кен Фоллетт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 75 страниц)

– Извините, – пробормотал Иосиф. – Извините.

Димка не мог найти объяснение такой перемене. Если Иосиф за ночь узнал, что Димка работает в Кремле и родом из политически влиятельной семьи, он мог бы рассыпаться в извинениях и разговаривать примирительно и, может быть, даже вернуть деньги, но он не вел бы себя так, словно он боится за свою жизнь.

– Я хочу, чтобы вы отдали Натальины деньги, – сказал Димка.

– Но мы уже отдали. Да, отдали.

Димка пришел в недоумение. Неужели Наталья была здесь до него?

– Кому вы отдали?

– Тем двоим.

Димка ничего не мог понять.

– Где Макс? – спросил он.

– В больнице, – ответил Иосиф. – Они сломали ему обе руки. Этого вам недостаточно?

Димка на мгновение задумался. Если это не фикция, то, вероятно, двое неизвестных жестоко избили Макса и заставили его отдать деньги, которые он взял у Натальи. Кто они? И почему они это сделали?

Иосиф явно ничего больше не знал. Совершенно сбитый с толку, Димка повернулся и вышел из магазина.

Рассуждая на пути к своему мотоциклу, он пришел к выводу, что это дело рук не милиции, не военных и не КГБ. Официальные органы арестовали бы Макса, посадили бы его за решетку и там по-тихому покалечили бы его. Скорее всего, поработал кто-то, кто не имеет отношения к официальным органам.

Значит, преступный мир. Выходит, что в кругу Натальиных друзей и близких родственников есть отпетые преступники.

Неудивительно, что она почти ничего не говорила о своей личной жизни.

Димка быстро ехал в Кремль, но, к своему сожалению, оказался там позже Хрущева. Тот, как ни странно, находился в хорошем настроении: Димка слышал, как он смеется. Можно было воспользоваться моментом и заговорить о Василии Енкове. Димка выдвинул ящик стола и достал личное дело Енкова из КГБ. Взяв папку с документами на подпись Хрущеву, он спохватился. Неразумно делать это даже для его любимой сестры. Но он подавил в себе тревогу и вошел в главный кабинет.

Первый секретарь сидел за большим письменным столом и говорил по телефону. Он не любил это средство общения и предпочитал личную беседу с глазу на глаз: в таком случае, как он утверждал, он видел, когда ему лгали. Однако этот разговор был веселый. Димка положил письма перед ним, и он начал подписывать их, продолжая говорить и смеяться в трубку.

Положив ее, он спросил:

– Что у тебя в руках? Не чье-то ли личное дело из КГБ?

– Василий Енков. Приговорен к двум годам в исправительно-трудовом лагере за то, что имел при себе листовку о певце-диссиденте Устине Бодяне. Он отбыл свой срок, но его оттуда не выпускают.

Хрущев перестал подписывать письма и поднял голову.

– У тебя есть какой-то личный интерес?

У Димки по спине пробежал холодок.

– Отнюдь нет, – солгал он, подавив тревогу в голосе. Если бы он выдал, что его сестра каким-то образом связана с осужденным антисоветчиком, на его карьере и карьере сестры можно было ставить крест.

Хрущев прищурил глаза.

– Так почему мы должны разрешать ему вернуться домой?

Димка пожалел, что не отказал Тане. Он должен был знать, что Хрущев раскусит его: лидером Советского Союза не стать человеку без подозрительности, доходящей до паранойи. Димка в отчаянии пошел на попятный.

– Я не имею в виду, что нам следует вернуть его домой, – сказал он как можно спокойнее. – Я просто подумал, что вы захотите что-нибудь узнать о нем. Его преступление пустячное, свое наказание он отбыл, и воздать справедливость в отношении не представляющего опасности диссидента было бы в духе вашей политики осторожной либерализации.

Хрущеву нельзя было заморочить голову.

– Тебя кто-то просил об одолжении. – Димка открыл рот, чтобы возразить, но Хрущев поднял руку, останавливая его. – Не возражай, я не против. Влияние – это вознаграждение за тяжелый труд.

Димка почувствовал, словно отменили смертный приговор.

– Спасибо, – сказал он, акцентируя признательность голосом сильнее, чем хотел.

– Кем работает Енков в Сибири? – спросил Хрущев.

До сознания Димки дошло, что трясется рука, держащая папку. Он прижал ее к туловищу.

– Он электрик на электростанции. Это не его специальность, но когда-то он работал по части радио.

– В Москве кем он работал?

– Редактором радиосценариев.

– Что за хрень! – Хрущев бросил ручку. – Редактор радиосценариев? Что в этом толку? В Сибири позарез нужны электрики. Оставить его там. От него есть хоть какая-то польза.

Димка с тревогой уставился на него. Он не знал, что сказать.

Хрущев взял свою ручку и снова начал подписывать документы.

– Редактор радиосценариев, – пробормотал он. – Этого еще не хватало.

***

Таня напечатала на машинке под копирку рассказ Василия «Во власти стужи» в трех экземплярах.

Годился он только для самиздата. Василий изобразил лагерь с безжалостной достоверностью, но он сделал нечто большее. Перепечатывая рассказ, она поняла с болью в сердце, что лагерь – это весь Советский Союз, и в рассказе подвергалось суровой критике советское общество. Василий излагал правду так, как это не могла Таня, и ее мучила совесть. Каждый день она писала статьи, которые печатались в газетах и журналах повсюду в СССР; каждый день она осторожно избегала реальности. Она не писала вопиющую ложь, но она обходила стороной бедность, несправедливость, репрессии и бесхозяйственность, являвшиеся характерными чертами ее страны. Вышедшее из-под пера Василия показало ей, что ее жизнь была сокрытием правды.

Она отнесла машинописный текст своему редактору Даниилу Антонову.

– Мне прислали это анонимно по почте, – сказала она. Он мог догадаться, что она обманывает его, но он не посмел бы предать ее. – Этот, рассказ написан в лагере.

– Мы не можем опубликовать его, – сразу же отозвался он.

– Я знаю. Но он очень хороший – произведение великого писателя, я думаю.

– Почему ты показываешь его мне?

– Ты знаешь редактора журнала «Новый мир».

Даниил задумался.

– Он иногда печатает кое-что смелое.

Таня понизила голос:

– Я не знаю, насколько далеко пойдет либерализация Хрущева.

– Эта политика проводится непоследовательно, но общая установка состоит в том, чтобы эксцессы прошлого обсуждались и осуждались.

– Ты можешь прочитать его и, если он тебе понравится, показать редактору?

– Конечно. Даниил прочитал несколько строк. – Как думаешь, почему его прислали тебе?

– Вероятно, его написал кто-то, с кем я встречалась, когда ездила в Сибирь два года назад.

– А. Он кивнул. Тогда понятно. – Он имел в виду: неплохо придумано.

– Автор, возможно, заявит о себе, если рассказ будет принят к публикации.

– Хорошо, – сказал Даниил. – Я постараюсь.

Глава двадцать пятая

Университет штата Алабама был последним университетом в США только для белых. Во вторник, 11 июня, двое молодых негров прибыли в студенческий городок в Тускалузе для зачисления в вуз. Джордж Уоллес, низкорослый губернатор Алабамы, стоял у дверей университета, скрестив на груди руки и расставив ноги, с намерением не пустить их.

В министерстве юстиции в Вашингтоне Джордж Джейкс сидел с Бобби Кеннеди и другими должностными лицами, слушая по телефону, что говорили люди, находившиеся в университете. Телевизор был включен, но в тот момент ни одна из телевизионных сетей не вела передачу с места события.

Менее года назад во время беспорядков в Университете штата Миссисипи застрелили двух человек, после того как в университет зачислили первого цветного студента. Братья Кеннеди были полны решимости не допустить повторения трагедии.

Джордж побывал в Тускалузе и видел тенистый студенческий городок университета. На него косо смотрели, когда он прохаживался по зеленым лужайкам, один темнокожий среди миловидных девушек в носках с отворотом и симпатичных юношей в блейзерах. Он нарисовал для Бобби величественный портик здания «Фостер аудиториум» с тремя дверями, перед которыми сейчас стоял губернатор Уоллес рядом с переносной трибуной, окруженной дорожными полицейскими. Июньская температура в Тускалузе поднимается до 38 градусов по Цельсию. Джордж представлял, как журналисты и фоторепортеры, толпящиеся перед Уоллесом в ожидании вспышки насилия, обливаются потом.

Конфронтацию давно ожидали и планировали обе стороны.

Джордж Уоллес был демократом-южанином, Авраам Линкольн, освободивший рабов, – республиканцем, в то время как южане – сторонники рабства были демократами. Те южане все еще состояли в партии и помогали демократам провести своего кандидата на пост президента, а потом вставляли ему палки в колеса.

Уоллес был мужчина невысокого роста, безобразной внешности, лысеющий и с пучком волос спереди на голове в виде нелепой челки, которую он смазывал бриолином. Но он был хитер, и Джордж не представлял, что он может затеять. Чего добивался Уоллес? Погрома или чего-то более изощренного?

Движение за гражданские права, которое два месяца назад казалось, что вот-вот испустит дух, набрало силу после бесчинств в Бирмингеме. Посыпались пожертвования: во время сбора финансовых средств в Голливуде такие кинозвезды, как Пол Ньюман и Тони Франсиоза, выписали чеки на тысячу долларов. Белый дом опасался еще больших беспорядков и всячески старался успокоить протестующих.

Бобби Кеннеди пришел к убеждению, что необходим новый закон о гражданских правах. Как он сейчас считал, настало время, чтобы конгресс признал незаконными проявления сегрегации в таких общественных местах, как гостиницы, рестораны, автобусы, туалеты, и гарантировал неграм право голосовать на выборах. Но он еще не убедил своего брата-президента.

Бобби делал вид, что он спокоен и сегодня утром за старшего. Телевизионная бригада снимала его, и трое из его семерых детей бегали по его кабинету. Но Джордж знал, как быстро добродушная открытость Бобби может смениться холодной яростью, когда что-то идет не так.

Бобби твердо настроился не допустить массовых беспорядков, но он также был полон решимости добиться зачисления двух студентов. Судья вынес распоряжение принять студентов, и Бобби как министр юстиции не мог допустить, чтобы губернатор штата взял над ним верх, пренебрегши законом. Он был готов послать войска, чтобы устранить Уоллеса силой, но это также не выход из положения, когда Вашингтон запугивает Юг.

Бобби сидел без пиджака, склонившись над пультом громкой связи на своем огромном письменном столе. В подмышках на рубашке проступили мокрые пятна от пота. Военные установили мобильную связь, и кто-то в толпе рассказывал Бобби, что происходит.

– Появился Ник, – донесся голос из громкоговорителя. Николас Каценбах был заместителем министра юстиции и представителем Бобби в Тускалузе. – Он подходит к Уоллесу… Он вручает ему президентский приказ о запрещении продолжения противоправного действия. – Сейчас Уоллес выступает с речью.

Левая рука Джорджа Джейкса была на черной шелковой перевязи. Полицейский сломал ему кость запястья в Бирмингеме, штат Алабама. Двумя годами раньше бесчинствующий расист сломал ему ту же руку в Аннистоне, тоже в штате Алабама. Джордж надеялся, что больше никогда не поедет в этот штат.

– Уоллес не говорит о сегрегации, – слышался голос из громкоговорителя. – Он говорит о правах штатов. Он утверждает, что Вашингтон не имеет права вмешиваться в дела учебных заведений в Алабаме. Я попробую подойти ближе, чтобы вы могли его слышать.

Джордж нахмурился. В своей инаугурационной речи при вступлении на пост губернатора Уоллес заявил: «Сегрегация сейчас, сегрегация завтра, сегрегация всегда». Но тогда он выступал перед белыми жителями Алабамы. На кого он пытался произвести впечатление сегодня? Здесь происходило нечто такое, чего братья Кеннеди и их советники еще не поняли.

Уоллес говорил долго. Когда он наконец закончил, Каценбах снова потребовал, чтобы Уоллес исполнил постановление суда. Уоллес отказался. Создалась тупиковая ситуация.

Каценбах ушел с места события, но драма еще не завершилась. Двое студентов, Вивиан Мэлоу и Джеймс Худ, ждали в машине. По предварительной договоренности Каценбах проводил Вивиан до ее общежития, а другой сотрудник министерства юстиции отвел Джеймса. Но этим процедура не ограничивалась. Для формального зачисления они должны были войти в «Фостер аудиториум».

По телевизору начали передавать дневные новости, и в кабинете Бобби Кеннеди кто-то сделал громче звук. Уоллес стоял на трибуне и казался выше, чем на самом деле. Он ничего не говорил ни о цветных, ни о сегрегации или гражданских правах. Он обвинял центральное правительство в том, что оно не считается с суверенитетом штата Алабама. Он с негодованием говорил о свободе и демократии, словно неграм никогда не препятствовали голосовать на выборах. Он цитировал американскую Конституцию, словно он не попирал ее ежедневно. Это помпезное представление встревожило Джорджа.

Берк Маршалл, белый юрист, возглавлявший отдел по гражданским правам в министерстве юстиции, также находился в кабинете Бобби. Джордж все еще не доверял ему, но Маршалл стал более радикален после Бирмингема и сейчас предложил выйти из патовой ситуации в Тускалузе, послав туда войска.

– А что, если в самом деле нам сделать этот шаг? – сказал он Бобби.

Тот согласился.

Это заняло время. Помощники Бобби заказали сэндвичи и кофе. В студенческом городке никто не расходился.

Из Вьетнама пришла новость. На перекрестке в Сайгоне буддийский монах по имени Тхить Куанг Дык облился бензином, чиркнул спичкой и поджег себя. Его самоубийство было актом протеста против преследований буддистов президентом-католиком Нго Динь Зьемом, поддерживаемым американцами.

Президент Кеннеди очень сокрушался.

Наконец из громкоговорителя Бобби послышался голос:

– Генерал Грэхэм прибыл… с четырьмя солдатами.

– С четырьмя солдатами? – воскликнул Джордж. – И это наша демонстрация силы?

Они услышали еще один голос, вероятно, голос генерала, обращающегося к Уоллесу:

– Я должен выполнить печальную обязанность просить вас отойти в сторону согласно приказу президента Соединенных Штатов.

Грэхэм командовал Национальной гвардией Алабамы и выполнял свою обязанность вопреки своим наклонностям.

Но голос в динамике сказал:

– Уоллес уходит! Уоллес покидает трибуну. Он уходит! Все кончено!

В комнате раздались радостные возгласы, присутствующие начали обмениваться рукопожатиями. Через минуту все заметили, что Джордж не разделяет их восторга. Деннис Уилсон спросил:

– Что с тобой?

Как считал Джордж, люди, окружавшие его, заблуждаются.

– Уоллес спланировал все это, – сказал он. – С самого начала намеревался поддаться, как только будут вызваны войска.

– Но зачем? – удивился Деннис.

– Этот вопрос не давал и мне покоя. Все утро у меня было подозрение, что он использует нас в своих целях.

– И чего же он хотел?

– Запудрить нам мозги. Он в центре внимания, на телеэкранах, делает вид, будто его запугивает правительство.

– Губернатор Уоллес жалуется, что его запугивают? – удивился Уилсон. – Это шутка.

Бобби, который прислушивался к спору, сказал:

– Мне кажется, Джордж правильно ставит вопрос.

– Это шутка для тебя и меня, – обратился Джордж к Уилсону. – Но многие трудящиеся американцы чувствуют, что десегрегация навязывается им вашингтонскими благодетелями, такими как все мы в этой комнате.

– Я знаю, – сказал Уилсон. – Хотя странно слышать это от… – Он хотел сказать «от негра», но передумал. – От того, кто выступает за гражданские права. Поясни свою точку зрения.

– Его сегодняшнее шоу предназначалось для избирателей из рабочего класса. Они запомнят, как он стоял там и не повиновался Нику Каценбаху, по их представлениям, типичному либералу с Восточного побережья, и они запомнят солдат, заставивших губернатора Уоллеса уйти.

– Уоллес – губернатор Алабамы. Почему он должен обращаться к народу?

– Я думаю, в следующем году на праймериз демократической партии он будет соперничать с Джоном Кеннеди. Он намерен баллотироваться на пост президента. И сегодня он начал свою кампанию с нашей помощью.

В кабинете стояла тишина, пока эти слова доходили до сознания находившихся там людей. Джордж мог поклясться, что его доводы убедили и встревожили их.

– Сейчас он на первом месте в новостных программах и выглядит героем. Может быть, президенту нужно перехватить инициативу, – закончил Джордж.

Бобби нажал клавишу селектора на столе и сказал:

– Соедините меня с президентом. – Он зажег сигару.

Деннис Уилсон подошел к другому зазвонившему телефону и, обращаясь ко всем, сказал:

– Оба студента вошли в здание, и их зачислили.

В ту же минуту Бобби снял трубку и стал говорить со своим братом. Он сообщил о победе, одержанной без применения силы Потом он некоторое время слушал.

– Да, – произнес он в какой-то момент. – Джордж Джейкс говорит то же самое… – Наступила еще одна долгая пауза. – Сегодня? Но речь не подготовлена. Конечно, ее можно написать. Нет, я думаю, ты принял правильное решение. Так и сделаем. – Он повесил трубку и обвел взглядом всех сидящих в его кабинете. – Президент собирается внести новый законопроект о гражданских правах.

У Джорджа подскочило сердце. Этого добивался Мартин Лютер Кинг и все участники движения за гражданские права.

Бобби продолжал:

– И он объявит об этом по телевидению в прямом эфире сегодня вечером.

– Сегодня вечером? – удивился Джордж.

– Через несколько часов.

Логично, но какая предстоит спешка, подумал Джордж. В выпусках новостей первые сообщения, как и должно быть, снова будут о президенте, а не о Джордже Уоллесе или Тхить Куанг Дыке.

Бобби добавил:

– И он хочет, чтобы вы направились туда и работали с Тедомнад его речью.

– Да, сэр, – сказал Джордж.

Он вышел из министерства юстиции в крайне взволнованном состоянии. От быстрой ходьбы он даже немного запыхался, когда дошел до Белого дома. На первом этаже Западного крыла он перевел дыхание и стал подниматься по лестнице. Тед Соренсен находился в своем кабинете с группой коллег. Джордж снял пиджак и сел вместе с ними.

Среди бумаг, разбросанных на столе, лежала телеграмма от Мартина Лютера Кинга. В Данвиле, штат Виргиния, когда шестьдесят пять негров протестовали против сегрегации, сорок восемь из них были так жестоко избиты полицией, что их пришлось доставить в больницу. «Терпение негров может иссякнуть», – говорилось в телеграмме Кинга. Джордж понял смысл этого предложения.

Группа напряженно работала над речью. Было дано поручение, чтобы она начиналась с упоминания дневных событий в Алабаме, и особый акцент делался на том, что войскам пришлось привести в исполнение судебное решение. Президент не станет вдаваться в подробности трений, а сразу обратится к моральным ценностям добропорядочных американцев. В перерывах Соренсен забирал рукописные страницы и относил их машинисткам.

Джордж переживал, что нечто столь важное приходилось делать в спешке, но он понимал почему. Подготовка законопроекта – это рациональный процесс, а политика – игра интуиции. Джон Кеннеди обладал хорошей интуицией, и его чутье подсказало ему, что он должен проявить инициативу сегодня.

Время летело слишком быстро. Речь еще не была готова, когда телевизионные съемочные группы заполнили Овальный кабинет и начали расставлять освещение. Президент Кеннеди прошел по коридору в кабинет Соренсена и спросил, как продвигается работа. Соренсен показал ему несколько страниц, и текст президенту не понравился. Они перешли в секретарскую, и Кеннеди начал диктовать изменения. Ровно в восемь президент уже был в эфире, а речь еще не закончили.

Джордж смотрел телевизор в кабинете Соренсена, кусая ногти.

И президент Кеннеди произнес свою историческую речь.

Начал он несколько формально, но потом его язык стал более выразительным, когда он заговорил о том, что ждет в жизни негритянского ребенка. У него будет небольшая вероятность окончить среднюю школу, еще меньше шансов окончить колледж, очень много шансов стать безработным, и его продолжительность жизни будет на семь лет меньше, чем у белого.

– Перед нами в первую очередь стоит нравственная проблема, – сказал он. – Она стара, как Священное Писание, и ясна, как американская Конституция.

Джордж поразился. Во многом это было импровизированное выступление, и в нем проявился новый Джон Кеннеди. Современный, прагматичный президент обнаружил способность обратиться к библейской риторике. Возможно, он научился у проповедника Мартина Лютера Кинга.

– Кто из нас согласился бы поменять цвет своей кожи? – произносил он простые и доходчивые слова. – И кто тогда прислушался бы к совету «терпите и ожидайте»?

Терпеть и ожидать призывали братья Джон и Бобби Кеннеди, подумал Джордж. Он радовался, что теперь наконец они осознали несостоятельность таких призывов.

– Мы проповедуем идеалы свободы по всей планете, – продолжал президент. Джордж знал, что он собирается посетить Европу – Но что мы можем рассказать о себе миру и, что не менее важно, друг другу? Что наша страна – земля свободы для всех, кроме негров? Что у нас нет граждан второго сорта, кроме негров? Что у нас нет главенствующей расы, нет кастового или классового разделения, если не считать негров?

Джордж ликовал. Это было сильно сказано, особенно о главенствующей расе, что вызывало ассоциации с нацистами. Такого рода речь он всегда хотел услышать от президента.

– На севере и на юге, везде, где недоступны законные средства, горит пожар отчаяния и раздора, – сказал Кеннеди. – На следующей неделе я выступлю перед конгрессом Соединенных Штатов и предложу внести законопроект, запрещающий расовую сегрегацию в жизни и объективном праве Америки. – От официальной риторики президент перешел к простому языку. – Сообщество чернокожих надеется, что закон будет справедлив, а Конституция не будет различать цвета кожи.

Это цитата для газет, сразу подумал Джордж: понятию «раса» не место в американской жизни или законодательстве. Он пришел в крайнее волнение. Америка меняется, меняется на глазах, с каждой минутой, и он имеет к этому отношение.

– Тот, кто предпочитает ничего не делать, навлекает на себя позор и привлекает насилие, – продолжал президент, и Джордж подумал, что с этим нельзя не согласиться, хотя до последнего часа его политика и состояла в том, чтобы ничего не делать.

– Я прошу поддержки всех наших граждан, – сказал Кеннеди в заключение.

Трансляция закончилась. В коридоре погасили телевизионное освещение, и съемочные группы начали собирать свою аппаратуру. Соренсен поздравил президента.

Джордж чувствовал себя на седьмом небе. Он пришел домой, съел яичницу-болтунью и стал смотреть новости. Как он и ожидал, выступленис президента было главной темой. Потом он лег спать и уснул.

Разбудил его телефон. Звонила Верина Маркванд. Она плакала и сбивчиво говорила.

– Чтослучилось? – спросил Джордж.

– Медгар, – сказала она и потом еще что-то, чего он не смог понять.

– Ты говоришь о Медгаре Эверсе? – Джордж знал этого активиста из города Джексон, штат Миссисипи. Он был штатным сотрудником Национальной ассоциации содействия равноправию цветного населения, самой умеренной организации, выступающей за гражданские права. Он расследовал убийство Эмметта Тилла и организовал бойкот магазинов для белых. Благодаря своей деятельности он стал известной в стране Личностью.

– Они стреляли в него, – проговорила она сквозь слезы. – Прямо у его дома.

– Он убит?

– Да. У него трое детей, Джордж, трое! Они слышали выстрел и, выбежав из дома, увидели, что он истекает кровью на тротуаре.

– О господи.

– Я не понимаю этих белых людей. Почему они так поступают с нами, Джордж? Почему?

– Не знаю, дорогая, – ответил Джордж. – Не знаю.

* * *

Бобби Кеннеди во второй раз отправил Джорджа в Атланту с посланием Мартину Лютеру Кингу.

Когда Джордж договаривался с Вериной о назначении ему встречи с Кингом, он сказал ей:

– Я хотел бы посмотреть твою квартиру.

Джордж не совсем понимал Верину. В ту ночь в Бирмингеме они занимались любовью и чуть не пострадали при взрыве бомбы, брошенной расистами, и он проникся близостью к этой девушке. Но прошли дни, недели, возможность для любовной связи не представлялась, и их больше не тянуло друг к другу. И все же, потрясенная известием об убийстве Медгара Эверса, она позвонила не Мартину Лютеру Кингу и не отцу, а Джорджу. Вот он и не знал теперь, что думать об их отношениях.

– Конечно, – сказала она. – Почему бы нет?

– Я принесу бутылку водки. – До него как-то донеслось что водка ее любимый спиртной напиток.

– Я снимаю квартиру с одной девушкой.

– Мне принести две бутылки?

Она засмеялась.

– Не торопись. Лаура будет рада вечером куда-нибудь пойти. Я тоже так часто делала для нее.

– Значит, ты приготовишь ужин?

– Из меня не очень хороший повар.

– А что, если ты поджаришь пару бифштексов, а я сделаю салат?

– У тебя изысканный вкус.

– Вот почему ты мне нравишься.

– Мастер ты говорить.

Он вылетел на следующий день. Он рассчитывал провести с ней ночь, но не хотел, чтобы она восприняла это как само собой разумеющееся, поэтому он снял номер в гостинице, а потом поехал к Верине на такси.

Он задумал не только соблазнить ее. Прошлый раз, когда он ездил встречаться с Кингом, имея поручение от Бобби, его одолевали противоречивые чувства. На этот раз Бобби был прав, а Кинг неправ, и Джордж решительно настроился переубедить Кинга. Но сначала он попытается переубедить Верину.

В июне в Атланте жарко, и она встретила его в теннисном платье без рукавов. Ее длинные руки покрывал легкий загар. Ноги были голые, и это обстоятельство заставило его подумать, есть ли у нее что-либо под платьем. Она торопливо поцеловала его в губы, так что он не мог понять, что это значит.

У нее была отличная квартира с современной мебелью. Она не могла позволить себе такую роскошь за зарплату, которую платил ей Мартин Лютер Кинг, подумал Джордж. Квартира, должно быть, оплачивалась из гонораров с пластинок Перси Маркванда.

Джордж поставил водку на кухонную стойку, и она дала ему бутылку вермута и сосуд для приготовления коктейля. Прежде чем взяться за дело, он сказал:

– Я хочу, чтобы ты поняла одну вещь. В политической карьере президента Кеннеди возникла самая большая проблема. Она гораздо серьезнее, чем Карибский кризис.

Она была потрясена, как он того и добивался.

– Объясни мне, из-за чего, – сказала она.

– Из-за законопроекта о гражданских правах. На следующее утро после телеобращения – в то утро, после того как ты позвонила мне и сказала, что убили Медгара, – глава большинства в палате представителей позвонил президенту. Он сообщил, что будет невозможно утвердить законопроекты о фермах, финансировании общественного транспорта, ассигнованиях на помощь иностранным государствам и расходах на исследования космоса. Законодательная программа Кеннеди полностью сорвана. Как мы опасались, мстят демократы-южане. Согласно опросам общественного мнения, рейтинг президента за одну ночь упал на десять пунктов.

– Но возрос его авторитет в мире, – заметила она. – Вы можете сыграть на этом.

– Что мы и делаем, – сказал Джордж. – Линдон Джонсон заявил о себе.

– Джонсон? Ты серьезно?

– Вполне. – Джордж был дружен со Скипом Дикерсоном, одним из помощников вице-президента. – Ты, наверное, слышала, что на пристани в Хьюстоне выключали освещение в знак протеста против новых правил ВМС, по которым увольнения на берег осуществляются без расовых различий.

– Да. Это просто свинство.

– Линдон решил эту проблему.

– Как?

– НАСА планирует построить станцию слежения в Хьюстоне стоимостью в миллионы долларов. Линдон пригрозил, что не допустит этого. Тогда город за минуту возобновил подачу электроэнергии. Никогда не недооценивай Линдона Джонсона.

– С таким подходом администрации мы могли бы сделать больше.

– Верно. – Но братья Кеннеди были щепетильными. Они не хотели пачкать руки. Они предпочитали победить в споре здравыми рассуждениями. Поэтому они не очень воспользовались Линдоном; по сути дела, они свысока смотрели на него за его способность выкручивать руки.

Джордж наполнил льдом сосуд для приготовления коктейлей, потом налил в него водки и встряхнул его. Верина открыла холодильник и достала два стакана для коктейля. Джордж налил чайную ложку вермута в промерзшие стаканы, повертел их, чтобы жидкость растеклась по стенкам, и потом вылил в них холодную водку. Верина бросила оливку в каждый стакан.

Джорджу нравилось что-то делать с ней вместе.

– Мы с тобой здорово сработались, – сказал он. Верина подняла стакан и отпила глоток.

– У тебя получился отличный коктейль, – заметила она. Джордж невесело улыбнулся. Он ожидал услышать другие слова, что-нибудь в подтверждение их хороших отношений.

– Рад, что тебе понравилось, – сказал он, пригубив стакан. Верина достала салат-латук, помидоры и два бифштекса.

Джордж вымыл салат и перевел разговор на цель своего визита:

– Помнится, мы с тобой уже говорили, что Белый дом не приветствует сотрудничество Кинга с коммунистами.

– Откуда такая информация о сотрудничестве?

– От ФБР.

Верина презрительно фыркнула:

– От этого пресловутого источника о движении за гражданские права. Выбрось это из головы, Джордж. Как ты знаешь, Эдгар Гувер считает, что каждый несогласный с ним – коммунист, включая Бобби Кеннеди. Где доказательства?

– Вероятно, у ФБР имеются доказательства.

– Вероятно? Так ты их не видел. А Бобби?

Джордж смутился.

– Гувер утверждает, что источник достоверный.

– Он представил доказательства генеральному прокурору? На кого работает Гувер? Что он думает об этом? – Верина задумчиво помолчала и отпила немного коктейля. – Президент видел доказательства?

Джордж ничего не ответил. Недоверчивость Верины нарастала.

– Гувер не может сказать «нет» президенту.

– Похоже, президент решил не доводить дело до конфронтации.

– Как же вы все наивны! Джордж, послушай меня. Доказательств нет.

Джордж решил согласиться.

– Возможно, ты права. Я не верю, что Джек О'Делл и Стенли Левисон коммунисты, хотя, возможно, они ими являлись. Но как ты не понимаешь, что суть не имеет значения? Есть основания для подозрений, и этого достаточно для дискредитации движения за гражданские права. И сейчас, когда президент предлагает законопроект о гражданских правах, он также дискредитирует себя. – Джордж завернул салат в полотенце и стал крутить его, как пропеллер, чтобы обсушить листья. Из-за раздражения он делал это более энергично, чем нужно. – Джон Кеннеди избрал главным направлением в своей политике гражданские права, и мы не можем допустить, чтобы его повергли ниц обвинениями в сближении с коммунистами. – Он положил салат в миску. – Избавьтесь от этих двух человек и решите проблему.

Верина ответила спокойно:

– О'Делл работает в организации Мартина Лютера Кинга, как и я, а Левисон даже не является штатным сотрудником. Он просто друг и советник Мартина. Ты действительно хочешь, чтобы Эдгар Гувер выбирал друзей для Мартина?