Текст книги "Граница вечности"

Автор книги: Кен Фоллетт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 75 страниц)

Глава тридцатая

В отделе прессы Белого дома Мария Саммерс смотрела по телевизору, как борт № 1 ВВС США приземлился под сверкающим солнцем в аэропорту Далласа, называемом «Лавфилд».

К двери в хвостовой части подкатили трап. Вице-президент Линдон Джонсон и его жена леди Бёрд Джонсон встали у подножия трапа, чтобы приветствовать президента. За цепным ограждением расположилась двухтысячная толпа.

Открылась дверь лайнера. После напряженной паузы появилась Жаклин Кеннеди в костюме от Шанель и маленькой, такого же цвета шляпке без полей. За ней вышел ее муж, любовник Марии, президент Джон Ф. Кеннеди. Про себя она назвала его Джонни, точно так, как иногда к нему обращались братья.

Местный телекомментатор сказал: «Отсюда я хорошо вижу его загар». Мария подумала, что он новичок, потому что не сообразил сказать телезрителям, какого цвета на них одежда – экран-то черно-белый. А каждой женщине было бы интересно узнать, что костюм ее розовый.

Мария задалась вопросом, согласилась бы она находиться на месте Жаклин, будь у нее такой шанс. В глубине души она страстно желала владеть им, сообщить людям, что любит его, показать на него и сказать: «Это мой муж». Но в супружестве кроме удовольствия была бы и печаль. Президент Кеннеди постоянно изменял своей жене, и не только с Марией. Хотя он никогда не признавался в этом, Мария постепенно поняла, что она была лишь одной из числа его подружек, может быть, десятков. Нелегко быть его любовницей, но гораздо больнее – женой, зная, что он близок с другими женщинами, что он целует их, трогает за интимные места, кладет им в рот свой член при любом удобном случае. Мария должна быть довольна: она имела то, что положено иметь любовнице. Но Жаклин не имела того, на что имеет право жена. Мария не знала, что хуже.

Президентская чета спустилась по трапу и начала обмениваться рукопожатиями с техасскими важными персонами, ожидавшими ее. Кто бы знал, думала Мария, сколько человек из тех, кто радуется, что их видят сегодня с Кеннеди, поддержат его на президентских выборах в следующем году и сколько уже сейчас намереваются предать его, прячась за лицемерными улыбками.

Техасская пресса заняла враждебную позицию. Газета «Даллас морнинг ньюс», принадлежащая рьяному консерватору, в течение двух лет называла Кеннеди плутом, жуликом, круглым дураком, обвиняла его в симпатиях к коммунистам. Сегодня она изощрялась в попытках представить в негативном свете триумфальную поездку Джона и Жаклин. Ранее газета пыталась поднять шумиху вокруг противоречивой политики, проводимой Кеннеди. На сей раз, однако, она опубликовала на всю полосу платное объявление от имени «Американской комиссии по расследованию». В нем содержались провокационные вопросы к президенту вроде такого: «Почему руководитель Коммунистической партии США Гэс Холл почти всегда хвалил вашу политику?» Как казалось Марии, невозможно выдумать более абсурдные обвинения. Любой, кто считает Кеннеди скрытым коммунистом, – просто ненормальный человек, думала она. Тем не менее тон был омерзительный, и она поежилась.

От этих мыслей ее оторвал один из помощников пресс-секретаря.

– Мария, если вы не заняты…

Нет, она не была занята, поэтому и смотрела телевизор.

– Чем я могу вам помочь? – спросила она.

– Не могли бы вы сбегать в архив? – Национальный архив помещался в здании в полутора километрах от Белого дома. – Вот что мне нужно. – Он дал ей лист бумаги со списком.

Мария часто готовила пресс-релизы, но должность помощника пресс-секретаря ей не давали, как и другим женщинам. Она все еще оставалась референтом после более чем двух лет работы. Ее давно бы повысили, если бы не ее любовный роман. Она взглянула на список и сказала:

– Я сейчас займусь этим.

– Спасибо.

Она в последний раз взглянула на экран. Президент отошел от группы официальных лиц и направился к толпе, тянущейся над ограждением, чтобы пожать ему руку. Жаклин следовала за ним в своей шляпке. Люди взволнованно галдели в предвкушении возможности дотронуться до первой пары страны. Мария могла видеть, как агенты секретной службы, которых она знала, пытаются оставаться рядом с президентом, обводя взглядом толпу во избежание неприятностей.

Про себя она сказала: «Пожалуйста, хорошенько охраняйте моего Джонни».

Потом она вышла из комнаты.

* * *

В то утро Джордж Джейкс ехал на своем «мерседесе» с откидным верхом в Маклин, штат Виргиния, что в 13 километрах от Белого дома. Там жил Бобби Кеннеди со своей большой семьей в кирпичном доме с тринадцатью спальнями, выкрашенном в белый цвет и называвшемся Гикори-Хилл. Министр юстиции назначил дневное совещание по вопросу организованной преступности. Эта тема не входила в сферу компетенции Джорджа, но его стали приглашать на совещания по более широкому кругу проблем в силу того, что он вошел в число приближенных к Бобби лиц.

Джордж стоял в гостиной со своим соперником Деннисом Уилсоном и смотрел по телевизору репортаж из Далласа. Президент и Жаклин делали то, чего хотели от них Джордж и все прочие в администрации: очаровывал техасцев, болтал с ними и пожимал им руки, а Жаклин одаривала их своей знаменитой неотразимой улыбкой и протягивала им руку в перчатке.

Джордж заметил своего друга Скипа Дикерсона на заднем плане рядом с вице-президентом Джонсоном.

Наконец Кеннеди отошли к своему лимузину. Это был длинный четырехдверный «линкольн-континенталь» с откидным верхом, в тот момент опущенным. Люди хотели увидеть своего президента во плоти так, чтобы его не загораживали даже окна. Губернатор Техаса Джон Коннали стоял у открытой дверцы в высокой широкополой белой ковбойской шляпе. Президент и Жаклин сели на заднее сиденье. Улыбающийся Кеннеди непринужденно облокотился на правый борт кузова. Машина медленно тронулась с места, за ней последовал весь кортеж. Замыкали его три автобуса с репортерами.

Вереница машин выехала из аэропорта на дорогу, и трансляция на этом закончилась. Джордж выключил телевизор.

В Вашингтоне также выдался прекрасный день, и Бобби решил провести совещание на воздухе, поэтому все они толпой вышли через заднюю дверь на лужайку, где рядом с бассейном были расставлены стулья и столы. Оглянувшись на дом, Джордж увидел, что к нему пристроено новое крыло. Строительство еще не закончилось – несколько рабочих красили стены. У них был включенный транзисторный приемник, на этом расстоянии едва слышимый.

Джорджу очень понравилось, какие меры принял Бобби против организованной преступности. Он обязал различные правительственные учреждения сообща действовать против главарей преступных кланов. Активизировалась работа Федерального бюро по наркотикам. Было создано Бюро по контролю за соблюдением законов об алкогольных напитках, табачных изделиях, огнестрельном оружии. Бобби поручил Службе внутренних доходов проверить декларации гангстеров о доходах, подлежащих обложению налогом. Службе иммиграции и натурализации он дал распоряжение депортировать лиц, не имеющих американского гражданства.

Таким образом, была предпринята эффективная атака на американский криминал.

Его подвело только ФБР. Человек, который должен был быть самым надежным союзником министра юстиции в этой борьбе, остался в стороне, продолжая твердить, что мафии как таковой не существует, вероятно, потому – и Джордж теперь знал это наверняка, – что мафия шантажировала Эдгара Гувера его гомосексуализмом.

В Техасе пренебрежительно отнеслись к кампании Бобби, как ко всему, что делала администрация Кеннеди. Незаконные азартные игры, проституция и потребление наркотиков были очень популярны среди городской элиты. «Даллас морнинг ньюс» нападала на Бобби за то, что он укрепляет силовую составляющую федерального правительства, и доказывала, что борьба с преступностью должна быть прерогативой местных правоохранительных структур, которые зарекомендовали себя некомпетентными и коррумпированными.

Совещание прервали, когда жена Бобби – Этель принесла ленч: сэндвичи с тунцом и суп из рыбы, моллюсков, свинины и овощей. Джордж восторгался этой стройной, привлекательной тридцатипятилетней женщиной. Трудно было поверить, что четыре месяца назад она родила восьмого ребенка. То, с каким шиком она одевалась, служило показателем элегантности, присущей женщинам семьи Кеннеди.

Зазвонил телефон, стоявший у бассейна, и Этель взяла трубку.

– Да, – сказала она и понесла Бобби аппарат на длинном проводе. – Это Эдгар Гувер.

Джордж удивился. Неужели Гувер знал, что они обсуждают проблему преступности без него, и звонил, чтобы сделать им внушение? Неужели на лужайке у бассейна расставлены его «жучки»?

Бобби взял телефон из рук Этель.

– Алло.

Джордж заметил, что один из маляров как-то странно себя повел: он схватил приемник, завертелся и бросился бежать к Бобби и остальным, сидящим вокруг него.

Джордж снова бросил взгляд на министра юстиции. Выражение ужаса появилось на лице Бобби, и Джордж вдруг испугался. Бобби отвернулся от всех и зажал рот руками. Что такого мог ему сказать этот ублюдок, подумал Джордж.

Бобби повернулся к участникам совещания, продолжавшим есть ленч, и закричал:

– Джон ранен! Возможно, смертельно!

Мысли Джорджа потекли медленно, как тягучая смола. Джон. Это значит президент. В него стреляли. Должно быть, в Далласе. Ранен смертельно. Возможно, он мертв.

Президент, возможно, мертв.

Этель бросилась к Бобби. Все вскочили на ноги. К бассейну с приемником в руках подбежал онемевший маляр.

Все вдруг заговорили сразу.

Джордж все еще был погружен в свои мысли. Он думал о близких ему людях. Верина в Атланте, она услышит новость по радио. Его мать на работе, в женском клубе университета; она все услышит с минуты на минуту. Конгресс заседает, и Грег, наверное, там. Мария…

Мария Саммерс. Ее тайный любовник застрелен. Она будет убита горем, и ее некому утешить.

Джордж должен ехать к ней.

Он побежал по лужайке, вылетел из дома к парковке перед ним, запрыгнул в свой открытый «мерседес» и умчался на полной скорости.

* * *

В Вашингтоне было около двух часов дня, в Далласе – час, и одиннадцать утра в Сан-Франциско, где Камерон Дьюар сидел в классе на уроке математики и изучал дифференциальные уравнения, приходя к убеждению, что их трудно понять. Это было для него в новинку, потому что до сего времени учеба у него шла легко.

Год в английской школе никак ему не навредил. В сущности, английские ребята немного опережали других, потому что они начинали учиться раньше. Пострадало только его самолюбие, когда его презрительно отвергла Иви Уильямс.

Камерон не питал особого уважения к хиппового вида молодому учителю математики Марку Фэншору по прозвищу Фабиан, с его матросским ежиком и вязаными галстуками. Он хотел быть в дружеских отношениях с учениками. А Камерон считал, что учитель должен быть властным.

Директор школы доктор Дуглас вошел в класс. Камерону он нравился больше. Он был сухим, сдержанным ученым, которого не интересовало, нравится ли он людям или нет – лишь бы они делали то, что он им скажет.

Фабиан с удивлением поднял голову. Доктор Дуглас не часто заходил в классы. Дуглас что-то негромко сказал ему. Вероятно, нечто шокирующее, потому что лицо Фабиан побледнело под загаром. Они поговорили минуту, затем Фабиан кивнул, и Дуглас вышел.

Прозвонил звонок на перемену, но Фабиан твердо сказал:

– Оставайтесь на своих местах, пожалуйста, и послушайте меня молча. Хорошо? – У него была странная привычка без надобности часто говорить «Хорошо?» и «Идет?». – Я должен сообщить вам плохую новость, – продолжал он. – Очень плохую, надо сказать. Идет? В Далласе, штат Техас, произошло страшное событие.

Камерон выкрикнул:

– Сегодня в Даллас с визитом прибыл президент.

– Правильно, но не перебивай меня. Идет? Самое ужасное – это то, что в президента стреляли. Еще не известно, жив ли он. Хорошо?

Кто-то громко воскликнул «Твою мать!», но, к удивлению, Фабиан это проигнорировал.

– Я хочу, чтобы вы сохраняли спокойствие. Некоторые девочки в школе могут очень расстроиться. – В математическом классе девочек не было. – Младших детей нужно будет успокоить. Я рассчитываю, что вы будете себя вести, как подобает молодым людям, и поможете другим, кто более уязвим. Идет? Сейчас, как обычно, идите на перемену и обратите внимание на возможные изменения в школьном расписании. Вы свободны.

Камерон собрал свои учебники и вышел в коридор, где все надежды на спокойствие и порядок улетучились за секунды. Голоса детей и подростков, высыпающих из классов, превратились в рев. Кто-то бегал, кто-то стоял ошеломленный или плакал, большинство галдели.

Все спрашивали, жив ли президент.

Камерону не нравилась либеральная политика Джона Кеннеди, но вдруг это перестало иметь значение. Если бы Камерон был старше, он голосовал бы за Никсона, но все равно он негодовал. Кеннеди был американским президентом, избранным американским народом, и злой умысел против него – это злой умысел и против них. Кто стрелял в моего президента, думал он. Русские? Фидель Кастро? Мафия? Ку-клукс-клан? Он заметил свою младшую сестру Бип. Она закричала:

– Президент убит?

– Никто не знает, – ответил Камерон. – У кого есть радио?

Она на секунду задумалась.

– У доктора Дугласа.

– Точно, в его кабинете стоял старый приемник из красного дерева.

– Я пойду к нему, – сказал Камерон.

По коридорам он дошел до кабинета директора и постучал в дверь. Голос доктора Дугласа отозвался: «Войдите!» Камерон вошел. Директор и еще трое учителей слушали радио.

– Что ты хочешь, Дьюар? – как всегда, раздраженным тоном спросил Дуглас.

– Сэр, все в школе хотели бы послушать радио.

– Но все же не могут поместиться здесь.

– Я подумал, что вы могли бы поставить радио в школьном зале. Тогда всем будет слышно.

– Ах, вот оно что. – Он презрительно взглянул на Камерона, готовый сказать, чтобы тот вышел.

Но его заместитель миссис Элкот проговорила:

– Неплохая идея.

Дуглас минуту подумал и кивнул:

– Хорошо, Дьюар. Молодец. Иди в зал. Я сейчас принесу приемник.

– Спасибо, сэр, – сказал Камерон.

* * *

Джаспера Мюррея пригласили на премьеру спектакля «Суд над женщиной» в Королевском театре в лондонском Уэст-Энде. Студенты журналистских вузов обычно не получали таких приглашений, но Иви Уильямс входила в состав исполнителей и позаботилась, чтобы Джаспера включили в список.

Его газета «Реалтинг» шла хорошо, так хорошо, что он перестал посещать колледж, чтобы заняться ее выпуском в течение года. Первый номер, после того как лорд Джейн выступил с нападками на газету, разошелся нехарактерно быстро за «неделю первокурсника», к огорчению членов руководящего органа с запятнанной репутацией. Джаспер был доволен, что досадил лорду Джейну, одному из столпов британского истеблишмента, который не давал дорогу таким людям, как Джаспер и его отец. Второй номер, содержащий новые разоблачения руководства колледжа и их сомнительных капиталовложений, едва-едва окупился, а третий принес прибыль. Джасперу пришлось скрыть размер дохода от Дейзи Уильямс, которая могла пожелать, чтобы ей вернули заем.

Четвертый номер пойдет в печать завтра. Джаспер не был от него в восторге, потому что в нем не содержалось ничего конфликтного.

Джаспер заставил себя забыть об этом на время и удобно устроился в кресле. Карьера Иви опережала ее образование: какой смысл ходить в театральное училище, если тебе уже дают роли в кино и театре Уэст-Энда? Девочка, из-за которой Джаспер по-юношески потерял голову, теперь стала самоуверенной женщиной, все еще раскрывающей свои способности, но нисколько не сомневающейся в своих амбициях.

Ее знаменитый кавалер сидел рядом с Джаспером. Хэнк Ремингтон был одного с ним возраста. Хотя Хэнк был миллионером и всемирно известен, он не смотрел свысока на простого студента. По сути дела, бросив школу в пятнадцать лет, он имел склонность считаться с образованными, по его представлениям, людьми. Это радовало Джаспера, который предпочитал не распространяться о том, что представлялось ему соответствующим действительности: что природный талант Хэнка имеет гораздо большее значение, чем результаты школьных экзаменов.

В том же ряду сидели родители Иви, а также ее бабушка Этель Леквиз. Отсутствовал лишь Дейв, поскольку их группа в тот день выступала.

Поднялся занавес. В пьесе речь шла о судебной драме. Джаспер слушал, как Иви разучивала роль, и знал, что третье в отделении действие происходит в зале суда, а начинается оно в адвокатской конторе. Иви, играющая роль дочери адвоката, появилась в середине первого акта в сцене спора со своим отцом.

Джаспера поразила уверенность и убедительность, с которой играла Иви. Он должен был все время напоминать себе, что она всего лишь ребенок и он жил с ней под одной крышей. Он поймал себя на том, что возмущается снобистской снисходительностью отца и разделяет негодование и отчаяние дочери. Гнев Иви возрастал, и к концу действия она начала страстно молить о милосердии, и зрители внимали ей, затаив дыхание.

Потом что-то произошло.

Люди начали перешептываться.

Сначала артисты на сцене не замечали этого. Джаспер огляделся вокруг, думая, что кому-то стало плохо, но он не заметил ничего такого, что могло стать причиной приглушенных разговоров. На другой стороне зала двое зрителей поднялись со своих мест и вышли вместе с третьим человеком, который, как казалось, вызвал их. Сидящий рядом с Джаспером Хэнк прошипел:

– Да заткнутся ли наконец эти уроды?

Через минуту от мастерской игры Иви не осталось и следа, и, как понял Джаспер, она осознала: что-то случилось. Она пыталась привлечь внимание зрителей большей театральностью: стала говорить громче, с надрывом, ходила по сцене и жестикулировала. Это было очень смело, и Джаспер стал восхищаться ею еще больше, но ее старания не дали никакого эффекта. Шепот усилился до гула, а затем и до гомона.

Хэнк встал, повернулся назад и закричал сидящим позади него людям:

– Эй, вы все, замолчать можете?

На сцене Иви начала сбиваться:

– Подумайте, что эта женщина… Подумайте, что пережила эта женщина… Как страдала…

Пожилой актер, игравший роль отца-адвоката, встал из-за стола и сказал: «Успокойся, успокойся, дорогая». Эта реплика могла быть и не быть в тексте. Он вышел на авансцену, где стояла Иви, и обнял ее за плечи. Потом он повернулся и, жмурясь от света рампы, обратился прямо к публике сочным баритоном, которым прославился:

– Дамы и господа! Может ли кто-нибудь из вас сказать нам, что произошло?

* * *

Ребекка Гельд торопилась. Она пришла с работы с Берндом, приготовила им обоим ужин и собралась идти на заседание, пока Бернд убирал со стола. Ее недавно избрали членом парламента Гамбурга, она стала одной из растущего числа женщин в законодательном органе города-государства.

– Я побегу. Ты не возражаешь? – спросила она у Бернда.

Он развернулся на своем кресле-каталке лицом к ней.

– Никогда ни от чего не отказывайся ради меня, – сказал он. – Ничем не жертвуй. Никогда не говори, что ты не можешь куда-нибудь идти или что-нибудь делать, потому что ты должна ухаживать за своим мужем-калекой. Я хочу, чтобы ты жила полной жизнью, о которой мечтала. Тогда ты будешь счастлива, тогда ты не покинешь меня и будешь, как и прежде, любить меня.

Ребекка задала вопрос больше из вежливости, но Бернд явно думал об этом. Его слова тронули ее.

– Ты так добр, – сказала она. – Ты как Вернер, мой отчим. Ты сильный. И ты, должно быть, прав, потому что я в самом деле люблю тебя, и сейчас больше, чем когда-либо.

– Коль скоро ты упомянула о Вернере, что ты думаешь о письме Карлы? – спросил он.

Вся переписка в Восточной Германии подлежала просмотру тайной полицией. Отправителя могли посадить за дезинформацию, особенно в письмах на Запад. Любое упоминание о трудностях, дефиците, безработице или тайной полиции могло обернуться неприятностями. Поэтому Карла писала намеками.

– Она пишет, что теперь Каролин живет с ней и Вернером, – ответила Ребекка. – Так что мы можем предположить, что бедную девочку выгнали родители, вероятно, под давлением Штази, может быть, самого Ганса.

– Видно, мстительность этого человека никак не уймешь, – заметил Бернд.

– Так или иначе, Каролин подружилась с Лили, которой почти пятнадцать лет, а в это время девушки проявляют интерес к беременности. А будущая мама получит кучу советов от бабушки Мод. Так что этот дом будет надежным пристанищем для Каролин, каким он был для меня, когда погибли мои родители.

Бернд кивнул.

– Тебе не хочется вернуться к своим корням? – спросил он. – Ты никогда не говорила, что ты еврейка.

Она покачала головой:

– Мои родители были людьми светскими. Я знаю, что Вальтер и Мод ходили в церковь, но Карла отвыкла от этого, и для меня религия ничего не значила. И национальная принадлежность быстро забывается. Я хочу чтить память моих родителей, трудясь на Демократию и свободу во всей Германии, Восточной и Западной. – Она иронично улыбнулась. – Извини, что я произнесла целую речь. Мне бы приберечь ее для парламента Они взяла свой портфель с бумагами для заседания.

Бернд посмотрел на часы.

– Послушай новости, прежде чем идти. Вдруг там есть, что тебе нужно знать.

Ребекка включила телевизор. Как раз начали передавать последние известия. Диктор сказал: «Американский президент Джон Кеннеди был застрелен сегодня в Далласе, штат Техас».

– Какой ужас! – почти вскрикнула Ребекка.

«Молодой президент и его жена Жаклин ехали по городу в открытой машине, когда в него выстрелили несколько раз из винтовки. Несколькими минутами позже он был объявлен умершим в местной больнице».

– Бедная жена, – сказала Ребекка. – Бедные дети.

«Вице-президент Линдон Джонсон, следовавший в кортеже, якобы возвращается в Вашингтон, чтобы приступить к обязанностям президента».

– Кеннеди был защитником Западного Берлина, – с горечью проговорила Ребекка. – Он сказал: «Я – берлинец». Он поддерживал нас.

– Что верно, то верно, – сказал Бернд.

– Что с нами теперь будет?

***

– Я сделала ужасную ошибку, – сказала Каролин Лили, сидя на кухне в доме в центре Берлина. – Мне нужно было ехать с Валли. Ты не нальешь мне горячей воды в грелку? У меня снова разболелась спина.

Лили достала из шкафа грелку и поднесла ее к крану горячей воды. Ей казалось, что Каролин напрасно корит себя. Она сказала:

– Ты поступила так, как считала лучше для своего ребенка.

– Я растерялась, – оправдывалась Каролин. Лили положила грелку Каролии под спину.

– Теплого молока выпьешь?

– Да, пожалуйста.

Лили налила молока в кастрюлю и поставила ее на огонь.

– Я испугалась, – продолжала Каролин. – Я думала, что Валли слишком молод и не заслуживает доверия. Я думала, что можно положиться на моих родителей, но оказалось, наоборот.

Отец Каролин выгнал её из дома, после того как в Штази пригрозили, что его уволят с работы. Лили была потрясена. У нее не укладывалось в голове, что родители способны на такое.

– Не представляю, чтобы мои родители выгнали меня, – сказала она.

– Мои тоже никогда бы не сделали этого, – продолжала Каролин. – Когда я пришла на их порог, бездомная, без гроша в кармане и на шестом месяце, они приняли меня, ни минуты не сомневаясь. – Она снова поморщилась от боли.

Лили налила теплое молоко в чашку и дала Каролин.

Каролин пригубила ее и сказала:

– Я так благодарна тебе и твоей семье. Но, по правде сказать, я никому больше не буду верить. Единственно, на кого можно полагаться в жизни, это на себя. Вот что я усвоила. – Она нахмурилась и произнесла: – О боже!

– Что такое?

– Я обмочилась. – Мокрое пятно растеклось спереди ее юбки.

– У тебя отошли воды, – проговорила Лили. – Значит, ребенок скоро родится.

– Я должна вымыться. – Каролин встала, а потом застонала. – Кажется, я не дойду до ванной.

Лили услышала, как открылась и закрылась входная дверь.

– Это мама, – сказала она. – Слава богу.

Через минуту Карла вошла на кухню. В мгновение ока она оценила ситуацию и спросила:

– Как часто повторяются боли?

– Через одну-две минуты, – ответила Каролин.

– Господи, у нас мало времени, – встревожилась Карла. – Не надо вставать. – Она быстро начала класть на пол полотенца. – Ложись прямо здесь, – сказала она. – Я родила Валли на этом полу. Похоже, ты тоже родишь здесь, – радостно добавила она.

Каролин легла, и Карла сняла с нее намокшее нижнее белье.

Лили перепугалась, хотя ее знающая мать сейчас находилась здесь. Лили не могла представить, как ребенок может появиться через такое маленькое отверстие. Страх ее только усилился, а вовсе не исчез, когда несколькими минутами позже она увидела, как отверстие начинает увеличиваться.

– Все хорошо и быстро, – спокойно проговорила Карла. – Тебе повезло.

Каролин сдержанно стонала. Лили казалось, что она кричала бы во все горло.

Карла сказала Лили:

– Сядь рядом и поддержи головку, когда она появится.

Лили не решалась, и Карла подбодрила ее:

– Давай-давай. Все будет хорошо.

Дверь в кухню открылась, и на пороге появился отец Лили.

– Вы слышали новость? – спросил он.

– Мужчинам здесь не место, – не глядя на него, отозвалась Карла. – Иди в спальню, выдвини нижний ящик шкафа и принеси мне светло-синюю кашемировую шаль.

– Хорошо, – сказал Вернер. – Но кто-то стрелял в президента Кеннеди. Он убит.

– Скажешь мне позже, – оборвала его Карла. – Принеси шаль.

Вернер удалился.

– Что он говорил про Кеннеди? – переспросила Карла минутой позже.

– Кажется, ребенок выходит, – со страхом произнесла Лили.

Каролин громко закричала от боли и натуги, и появилась головка младенца. Лили поддержала ее одной рукой. Она была мокрая, скользкая и теплая.

– Он живой! – воскликнула она. Ее захлестнула волна любви и умиления к крошечному комочку новой жизни.

И она больше не боялась.

* * *

Газета Джаспера создавалась в крошечной комнате в здании студенческого союза. В комнате стояли один стол с двумя телефонами и три стула. Джаспер встретился там с Питом Донеганом через полчаса, после того как вышел из театра.

– В этом колледже пять тысяч студентов и еще двадцать тысяч с лишним в других лондонских колледжах, и среди них много американцев, – сразу сказал Джаспер вошедшему Питу. – Нужно позвонить всем нашим авторам, пусть они немедленно приступят к работе. Они должны поговорить с каждым американским студентом, каких только знают, лучше сегодня вечером, в крайнем случае завтра утром. Если мы это сделаем, то сможем получить огромную прибыль.

– Какая будет шапка?

– Вероятно, о большом горе американских студентов. Сделай фото любого, чьи слова можно процитировать. Я беру на себя американских преподавателей: Хеслопа с английского факультета, Ролингса с инженерно-технического… Купер с философского, как всегда, скажет что-нибудь отпадное.

– Нужно будет дать биографию Кеннеди на подверстку, – сказал Донеган. – И, может быть, полосу со снимками из его жизни: Гарвард, служба во флоте, женитьба на Жаклин…

– Постой, – перебил его Джаспер. – Разве он не учился в Лондоне одно время? Его отец был американским послом здесь – правый. Гитлера поддерживал, сволочь такая. Припоминаю, сынок ею ходил в Лондонскую школу экономики.

– Точно, и я вспомнил, – сказал Донеган. – Но это было недолго, всего несколько недель.

– Не имеет значения, – взволнованно проговорил Джаспер. – Кто-то там наверняка встречался с ним. Не важно, если они и пяти минут не говорили. Нам нужна одна цитата. Мне все равно, если будет, например: «Он был весьма высокого роста». Наша сенсационная статья: «Профессор ЛШЭ: Студент Кеннеди, каким я его знал».

– Все, я уже засучил рукава, – сказал Донеган.

***

Когда Джордж Джейкс был в полутора километрах от Белого дома, движение транспорта полностью замерло. С досады он стукнул рукой по рулевому колесу, мысленно представляя, как Мария плачет в одиночестве.

Водители начали давить на клаксон. За несколько машин впереди водитель вышел из кабины и с кем-то разговаривал на тротуаре. На углу полдюжины человек собрались у припаркованной машины с открытыми окнами и, очевидно, слушали радио. Джордж увидел хорошо одетую женщину, которая в ужасе зажимала рот рукой.

Из белого «шевроле-импала», стоящего перед «мерседесом» Джорджа, вышел водитель в костюме и шляпе – очевидно, торговый агент. Он посмотрел но сторонам, увидел Джорджа в его машине с открытым верхом и спросил:

– Это правда?

– Да, – ответил Джордж. – В президента стреляли.

– Он жив?

– Не знаю. – В машине Джорджа не было приемника.

Торговый агент подошел к «бьюику», у которого было открыто окно.

– Президент жив?

Джордж не услышал ответа.

Машины стояли без движения.

Джордж заглушил мотор, выскочил из автомобиля и побежал.

К своему огорчению, он понял, что не в форме. Из-за постоянной занятости он забросил тренировки. Он старался вспомнить, когда в последний раз делал физические упражнения, но так и не вспомнил. Он почувствовал, что потеет, и ему стало тяжело дышать. Хотя Джордж торопился, с бега он перешел на быструю ходьбу.

Рубашка его промокла от пота, когда он добрался до Белого дома. Марии на месте не было.

– Она пошла в Национальный архив за материалами, – пояснила Нелли Фордрэм, сидевшая с заплаканным лицом. – Может быть, она еще ничего не знает.

– А что вообще известно? Президент мертв?

– Да. – Нелли снова всхлипнула.

– Я не хочу, чтобы Мария услышала об этом от чужого человека, – сказал он, вышел из здания и побежал по Пенсильвания-авеню к Национальному архиву.

* * *

Димка был женат на Нине год, и их сыну Григорию было шесть месяцев, когда он наконец-то понял, что любит Наталью.

Она с друзьями часто ходила в бар «На набережной» после работы, и Димка взял привычку присоединяться к группе, когда Хрущев не задерживал его допоздна. Иногда дело не заканчивалось одной рюмкой, и зачастую Димка и Наталья уходили последними.

Димка умел рассмешить ее. Вообще-то он не слыл весельчаком, но он обожал анекдоты о советской жизни, и она тоже.

– Рабочий придумал, как на велосипедном заводе можно быстрее делать крыло: сначала формуется длинная полоска металла, а затем она разрезается на части, вместо того чтобы ее сначала резать, потом раздельно сгибать. Ему сделали выговор и наказали за то, что он срывает пятилетний план.

Наталья засмеялась, открыв рот и показав зубы. Ее манера смеяться содержала намек на беспечную непринужденность, отчего Димкино сердце начинало учащенно биться. Он представил, как она закидывает голову назад, когда они занимались любовью. Потом он представил, что видит ее вот такой смеющейся каждый день в течение последующих пятидесяти лет, и он осознал, что это та жизнь, которую он хотел бы вести.

Но он не стал говорить ей об этом. Она замужем и, кажется, счастлива с этим человеком; по крайней мере, она не говорила ничего плохого о нем, хотя она никогда не спешила домой. Что важнее, у Димки жена и ребенок и он обязан хранить им верность.