Текст книги "Граница вечности"

Автор книги: Кен Фоллетт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 75 страниц)

Глава двадцатая

Запах кофе разбудил Марию. Она открыла глаза. Президент Кеннеди сидел рядом с ней на кровати, опираясь на положенные под спину подушки, пил кофе и читал воскресный выпуск газеты «Нью-Йорк таймс». На нем была светло-синяя ночная рубашка, как и на ней.

– Ой! – воскликнула она.

– Ты чему удивляешься? – улыбнулся он.

– Что я жива. Я думала, что в эту ночь нас не будет.

– На сей раз Бог миловал.

Она ложилась спать с мыслью, что это произойдет. Она боялась, что их любовный роман закончится, и понимала, что у него нет будущего. Для него оставить жену означало бы политический крах; такой шаг ради темнокожей женщины немыслим. В любом случае он не хотел оставлять Джеки – он любил ее и их детей. Он был счастлив в браке. Мария – его любовница, и когда она надоест ему, он избавится от нее. Иногда она чувствовала, что предпочла бы умереть, прежде чем такое произойдет – особенно если бы смерть наступила, когда она лежала рядом с ним в постели, от вспышки ядерного взрыва, в результате которого все будет уничтожено, прежде чем они поймут, что произошло.

Ничего подобного она не говорила: ее роль в том, чтобы радовать его, а не печалить. Она села, поцеловала его в ухо, посмотрела через плечо на газету, взяла чашку из его руки и отпила кофе. Несмотря ни на что, она была рада, что еще жива.

Он не упоминал об ее аборте, словно забыв об этом. Она никогда не заводила разговор на эту тему. Она позвонила Дейву Пауэрсу и сказала, что беременна. Дейв дал ей номер телефона и сказал, что позаботится о гонораре врача. Президент единственный раз говорил об этом, когда позвонил ей после процедуры. У него на уме были большие заботы.

Мария думала сама поднять вопрос, но потом быстро решила этого не делать. Как Дейв, она хотела защитить президента от забот, не возлагать на него лишнее бремя. Она чувствовала, что это правильное решение, хотя она не могла не сожалеть и даже не испытывать обиду, что не могла поговорить с ним о столь важном.

Она боялась, что секс будет болезненным после процедуры. Однако когда Дейв попросил ее прийти в резиденцию накануне вечером, ей так не хотелось отказываться от приглашения, что она решила рискнуть. И все получилось хорошо, даже отлично.

– Мне, пожалуй, пора, – сказал президент. – Сегодня утром я пойду в церковь.

Он уже собирался встать, когда зазвонил телефон у кровати. Он взял трубку.

– Доброе утро, Мак, – произнес он.

Мария догадалась, что он разговаривает с Макджорджем Банди, советником по национальной безопасности. Она вскочила с кровати и пошла в ванную.

Президенту часто звонили утром, когда он еще лежал в постели. Мария полагала, что люди либо не знали, либо их не интересовало, один ли он. Чтобы не ставить президента в неловкое положение, она предпочитала удалиться во время таких разговоров на тот случай, если они были сугубо конфиденциальными.

Она выглянула из ванной, когда он вешал трубку.

– Потрясающая новость, – сказал он. – Московское радио сообщило, что Хрущев демонтирует ракеты на Кубе и отправляет их обратно в СССР.

Мария сдержала себя, чтобы не закричать от радости.

– Ты спас мир, Джонни, – сказала она.

Он задумался и через минуту проговорил:

– Полагаю, что да.

* * *

Таня стояла на своем балконе, облокотившись на перила из кованого железа, глубоко вдыхая влажный гаванский утренний воздух, когда внизу подъехал «бьюик» Паза, полностью перегородив узкую улицу. Он выскочил из машины, посмотрел наверх, увидел ее и закричал:

– Ты предала меня!

– Что? – поразилась она. – Как?

– Ты знаешь.

По натуре он был вспыльчив и непостоянен, но она не видела его таким рассерженным и даже обрадовалась, что он не поднялся в квартиру. В то же время она не могла понять, в чем причина его гнева.

– Я не выдавала никаких тайн и не спала с другим мужчиной, – сказала она. – Так что я не предавала тебя.

– Тогда почему они демонтируют ракетные пусковые установки?

– Вот как? – Если это правда, значит, кризис миновал. – Ты уверен?

– Не притворяйся, будто ты не знаешь.

– Я не притворяюсь. Но если это правда, мы спасены. – Краем глаза она заметила, что соседи открывают окна и двери, чтобы понаблюдать за происходящей ссорой с нескрываемым любопытством. Она не обращала на них внимания. – Почему ты сердишься?

– Потому что Хрущев заключил сделку с янки и не посоветовался с Кастро!

Соседи неодобрительно зашумели.

– Конечно, я не знала, – с раздражением сказала она. – Ты можешь представить себе, чтобы Хрущев говорил со мной о таких вещах?

– Он прислал тебя сюда.

– Не он лично.

– Он разговаривает с твоим братом.

– Ты и вправду считаешь, что я в некотором роде специальный эмиссар Хрущева?

– Зачем, как ты думаешь, я месяцами ходил с тобой повсюду?

Более спокойным голосом она ответила:

– Я думала, что нравлюсь тебе.

Женщина, слушающая их, издала сочувственные воркующие звуки.

– Тебе здесь больше нечего делать, – закричал он. – Собирай свой чемодан и немедленно уезжай с Кубы. Сегодня же!

С этими словами он вскочил в машину, и она с ревом сорвалась с места.

– Приятно было познакомиться, – буркнула Таня.

* * *

Тот вечер Димка и Нина отпраздновали в баре недалеко от ее дома.

Димка твердо решил больше не думать о своем тревожащем разговоре с Натальей, который ничего не менял. Он отодвинул ее в потаенные уголки своего сознания. У них было мимолетное увлечение, и оно закончилось. Он любил Нину, и ей предстояло стать его женой.

Он купил пару бутылок некрепкого отечественного пива и сел рядом с ней на скамейку.

– Мы скоро поженимся, – с нежностью обратился он к ней. – Я хочу, чтобы у тебя было красивое платье.

– Я не хочу много шума, – сказала она.

– Я тоже, но это может стать проблемой, – нахмурился Димка. – Из моего поколения я первый, кто вступает в брак. Моя мать, дед и бабушка захотят пригласить много гостей. А как насчет твоих родственников? – Он знал, что отец Нины погиб на войне, но у нее еще были мать и брат, младше ее на два года.

– Надеюсь, будет достаточно, если придет только мать.

Мать Нины жила в Перми, почти в полутора тысячах километров от Москвы. Но что-то подсказало Димке: Нина не очень хочет, чтобы мать приезжала.

– А как же твой брат?

– Ему придется брать увольнительную, но я не знаю, дадут ли ему. – Брат Нины служил в армии. – Я не имею представления, где его часть. Может быть, на Кубе, насколько мне известно.

– Я выясню, – заверил ее Димка. – Дядя Володя наведет справки по своим каналам.

– Не стоит особенно утруждать себя.

– Отчего же? Вероятно, это будет моя единственная свадьба.

– Что ты хочешь этим сказать? – огрызнулась она.

– Ничего особенного. – Он сказал это в шутку, без всякой задней мысли, и пожалел, что вызвал ее раздражение. – Выкинь это из головы.

– Ты думаешь, я собираюсь развестись с тобой, как с моим первым мужем?

– Наоборот. Ты меня не так поняла. Что с тобой? – Он заставил себя улыбнуться. – Сегодня мы должны радоваться. Мы женимся, у нас есть ребенок, и Хрущев спас мир.

– Ты не понимаешь. Я ведь не девочка.

– Я догадался об этом.

– Ты можешь быть серьезным?

– Могу.

– Вступление в брак – это когда двое молодых людей дают обещание вечно любить друг друга. Нельзя говорить это дважды. Как ты не понимаешь: мне нелегко делать это снова, после того как один раз меня постигла неудача.

– Ах, вот в чем дело, – сказал он. – Теперь, когда ты объяснила, я понял. – Нина относилась к этому шагу немного старомодно, – сейчас разводились многие, – но причина, вероятно, заключалась в том, что она была родом из провинциального города. – То есть ты хочешь, чтобы празднование соответствовало второму вступлению в брак: никаких сумасбродных обещаний, никаких шуток в адрес новобрачных, осознанность взрослых людей, что жизнь не всегда идет по плану.

– Совершенно верно.

– Ну что же, моя любимая, если ты хочешь этого, я позабочусь, чтобы так оно и было.

– Правда?

– Что заставляет тебя усомниться?

– Не знаю, – призналась она. – Иногда я забываю, какой ты хороший.

***

В то утро на последнем заседании Экскомма по кризису Джордж впервые услышал придуманное Маком Банди определение противоположных сторон среди советников президента.

– Все знают, кто были ястребы и кто голуби, – сказал он. Сам Банди был ястребом. – Сегодня день голубей.

Хотя кучка ястребов в то утро оставалась, все хвалили президента Кеннеди, как он урегулировал кризис, даже те, кто недавно упрекал его в опасном проявлении слабости и настаивал, чтобы он ввергнул Соединенные Штаты в войну.

Джордж отважился пошутить с президентом:

– Может быть, в следующий раз вы разрешите пограничный конфликт между Индией и Китаем, мистер президент.

– Не думаю, что они или кто-нибудь еще хочет, чтобы я занялся этим.

– Но сегодня вы на седьмом небе.

Президент Кеннеди засмеялся.

– Это продлится около недели.

Бобби Кеннеди предвкушал возможность больше общаться со своей семьей.

– Я почти забыл дорогу домой, – посетовал он. Недовольно скрежетали зубами только генералы. Члены Объединенного комитета начальников штабов, собравшиеся утвердить планы воздушных атак на Кубу, были в ярости. Они направили президенту срочное послание, в котором говорилось, что согласие Хрущева – это уловка, рассчитанная на то, чтобы выиграть время. Кертис Лемей сказал, что это тяжелейшее поражение в американской истории. Никто не обратил внимания на такую позицию.

Джордж кое-что узнал, но, чтобы переварить это, ему нужно было время. Политические вопросы переплелись теснее, чем он предполагал ранее. Он всегда думал, что такие проблемы, как Берлин и Куба, никак не связаны между собой и мало какое отношение имеют к гражданским правам и здравоохранению. Но президент Кеннеди не мог регулировать ракетный кризис на Кубе, не задумываясь о последствиях в Германии. И если бы он не смог разобраться с Кубой, предстоящие промежуточные выборы негативно сказались бы на его внутриполитической программе, и он лишился бы возможности провести законопроект о гражданских правах. Все было взаимосвязано. Осознание этого представляло важность для карьеры Джорджа, над которой ему нужно было поразмыслить.

Когда заседание Экскомма закончилось, Джордж поехал домой к своей матери. Был солнечный осенний день, и листья стали красными и золотистыми. Она приготовила ему ужин так, как ей нравилось – бифштекс с картофельным пюре. Мясо она пережарила: он не мог убедить ее подать на французский манер, с кровью. Тем не менее он ел с удовольствием, потому что все было сделано с любовью.

После того как она вымыла посуду, а он вытер ее, они собрались идти на вечернюю службу в Вефильскую евангелическую церковь.

– Мы должны поблагодарить Господа, что он спас всех нас, – проговорила она, стоя перед зеркалом у двери и надевая шляпу.

– Ты благодари Господа, мама, – учтиво сказал Джордж, – а я поблагодарю президента Кеннеди.

– Почему бы нам не договориться и поблагодарить их обоих?

– Принимается, – согласился Джордж, и они вышли.

Ты тигрица, – сказал он.

Часть четвертая
ВИНТОВКА
1963 год

Глава двадцать первая

Танцевальный оркестр Джо Хенри регулярно выступал вечером по субботам в ресторане отеля «Европа» в Восточном Берлине. Он исполнял популярные джазовые пьесы и мелодии из музыкальных шоу для восточногерманской элиты и их жен. Джо, чье настоящее имя было Джозеф Хайнрид, ничего собой не представлял как ударник, так считал Валли; но он мог отбивать такт даже в пьяном виде и, кроме того, занимал пост в Союзе музыкантов, поэтому его нельзя было уволить.

В шесть вечера Джо подъехал к служебному входу отеля на старом черном автофургоне «фрамо V901» со своими бесценными барабанами в багажном отделении, плотно забитом подушками. Пока Джо сидел в баре и пил пиво, Валли выполнял свою работу: таскал барабаны из машины на сцену, вытаскивал их из кожаных чехлов и устанавливал инструменты так, как нравилось Джо. В их числе были бас-барабан с педалью, два тамтама, барабан со струнами, цилиндр, тарелки и колокольчики. Валли обращался с ними осторожно, как с яйцами: это были барабаны американской фирмы «Слингерленд», которые Джо выиграл в карты у американского солдата в 1940-х годах, и ничего подобного ему больше никогда не достать.

Получал Валли гроши, но по договоренности он и Каролин двадцать минут выступали в перерывах как «Близнецы Бобси», и, что важнее всего, они получили карточки Союза музыкантов, хотя Валли в его семнадцать лет это не полагалось.

Мод, английская бабушка Валли, закатилась смехом, когда он сказал ей название дуэта.

– Вы Флосси и Фредди или Берт и Нан? – спросила она. – Ну и насмешил ты меня, Валли.

Оказывается, «Близнецы Бобси» – это совсем не то же самое что «Братья Эверли». Когда-то выходила серия детских книг об идеальной семье Бобси, в которой были две пары красивых розовощеких близнецов. И все же Валли и Каролин решили не менять название.

Джо, конечно, был дурак, но Валли все равно учился у него. Оркестр Джо играл слишком громко, так что хочешь не хочешь, а услышишь, но не настолько громко, чтобы мешать людям разговаривать. Джо давал возможность каждому оркестранту вести главную партию в одном номере, и все музыканты были счастливы. Он всегда начинал с хорошо известной композиции и любил заканчивать, когда танцплощадка была забита людьми и им хотелось потанцевать еще.

Валли не знал, что ему уготовано судьбой, но он знал, чего хочет. Он собирался стать музыкантом, руководителем оркестра, популярного и известного, и он собирался исполнять рок-музыку. Может быть, коммунисты смягчат свое отношение к американской культуре и разрешат поп-группы. Может быть, коммунисты падут. А лучше всего, если бы ему удалось уехать в Америку.

Но все это в далеком будущем. Сейчас же его заветная мечта, чтобы «Близнецы Бобси» стали популярными, чтобы он и Каролин стали профессионалами и имели постоянную работу.

Музыканты Джо начали прибывать, когда Валли устраивал сцену, и играть они начали ровно в семь.

Коммунисты двойственно относились к джазу. Все американское вызывало у них подозрение, а нацисты запретили джаз, из-за чего он стал антинацистским. Потом они разрешили его, потому что он многим нравился. В оркестре Джо не было вокалиста, поэтому с песнями, в которых воспевались буржуазные ценности, такими как «Цилиндр, белый галстук и фрак» или «Одеваясь очень модно», проблемы не возникали.

Минутой позже появилась Каролин, и ее присутствие словно осветило закулисную убогость лучами свечи, окрасив в розовый цвет серые стены и изгнав тени из мрачных закоулков.

Первый раз в жизни у Валли появилось что-то, что значило так же много, как музыка. У него раньше были девушки, фактически они приходили без особых усилий с его стороны. И они обычно хотели от него секса, так что для Валли это не представлялось недостижимой мечтой, как для большинства его школьных товарищей. Но он никогда не испытывал к ним всеобъемлющей любви и страсти, как к Каролин. «Мы одинаково мыслим, мы даже иногда говорим одно и то же», – поведал он бабушке Мод, и она сказала: «Родственные души». Валли и Каролин могли говорить о сексе с легкостью, с какой они говорили о музыке, делясь друг с другом тем, что им нравилось и не нравилось, – хотя не нравилось ей совсем немногое.

Оркестр будет играть еще час. Валли и Каролин забрались назад в фургон Джо и легли. Там получилось что-то вроде будуара, тускло освещенного желтым светом фонарей на автостоянке; подушки Джо сошли за бархатный диван, а Каролин стала томной одалиской, распахнувшей одеяние, предлагая свое тело для поцелуев Валли.

Они пробовали заниматься сексом с презервативом, но это не понравилось никому из них. Иногда они отдавались друг другу без презерватива, и Валли выходил из нее в последний момент, но Каролин сказала, что это небезопасно. Сегодня они воспользовались руками.

– Секс с любимым человеком – это второе из того, что может быть приятнее всего на свете, – однажды сказала Мод Валли. Иногда бабушка могла говорить то, что не могла мать.

– Если это второе, то что первое? – спросил он.

– Видеть, когда счастливы твои дети.

– А я думал, ты скажешь: играть рэгтайм, – заметил Валли, и она рассмеялась.

Как всегда, Валли и Каролин перешли от секса к музыке без перерыва, словно это было одно целое. Валли научил Каролин новой песне. У него в спальне стоял радиоприемник, и он слушал американские станции, передававшие из Западного Берлина, поэтому он знал все популярные песенные новинки. Эта под названием «Если бы я имел "хаммер"» была хитом американского трио «Пит, Пол и Мери». У нее был захватывающий ритм, и Валли считал, что она понравится слушателям.

Каролин смущал текст, в котором встречались слова «справедливость» и «свобода».

– В Америке, – пояснил Валли, – Пита Сигера называют коммунистом за то, что он сочинил эту песню. Думаю, она раздражает головорезов повсюду.

– Как она пойдет нам на пользу? – спросила Каролин с безжалостным практицизмом.

– Здесь никто не поймет английские слова.

– Ну, хорошо, – неохотно согласилась она и добавила. – Мне нужно заканчивать с этим.

– Что ты имеешь в виду? – с удивлением воскликнул Валли

Она серьезно посмотрела на него. Она не стала рассказывать какую-то плохую новость, чтобы не испортить секс, понял Валли. У Каролин потрясающее самообладание.

– Моего отца допрашивали в Штази, – сообщила она.

Отец Каролин работал диспетчером на автобусной станции. Он не интересовался политикой и ничем не мог вызвать подозрение тайной полиции.

– Почему? – спросил Валли. – О чем они его спрашивали?

– О тебе, – ответила она.

– О черт!

– Они сказали ему, что ты идеологически неблагонадежен.

– Как звали человека, который его допрашивал? Ганс Гофман?

– Не знаю.

– Это точно он.

Если допрашивал не он, то наверняка приложил руку, подумал Валли.

– Они сказали, что отец потеряет работу, если я буду на людях петь с тобой.

– Ты не обязана делать то, что тебе говорят родители. Тебе уже девятнадцать лет.

– Но я все еще живу с ними. – Каролин окончила школу, но училась в профессионально-техническом колледже на счетовода. – Я не могу, чтобы из-за меня отца уволили с работы.

Валли страшно расстроился. Рушились все его надежды.

– Но… у нас хорошо получается. Мы нравимся людям.

– Я знаю. Мне очень жаль.

– Откуда в Штази вообще узнали, что ты поешь?

– Ты помнишь человека в кепке, который шел за нами в тот вечер, когда мы познакомились? Иногда он попадается мне на глаза.

– Ты думаешь, он все время следит за мной?

– Не все время, – сказала она, понизив голос. Люди всегда говорили тихо при упоминании Штази, даже если их никто не слышал. – Может быть, время от времени. Но я думаю, рано или поздно он заметил меня с тобой, а потом стал ходить за мной по пятам, узнал мое имя и адрес и так добрался до моего отца.

Валли не мог смириться с тем, что происходило.

– Мы уйдем на Запад, – так же негромко отозвался он.

Каролин была в отчаянии.

– Дай-то бог.

– Люди все время бегут туда.

Валли и Каролин часто говорили об этом. Те, кто решался на такой поступок, переплывали каналы, доставали фальшивые документы, прятались в кузовах грузовиков с товарами или просто перебегали границу. Иногда о них рассказывали по западногерманскому радио. Часто такие истории обрастали слухами.

– Все время кто-нибудь погибает, – сказала Каролин.

Каждый раз, думая о побеге, Валли терзался сомнениями: он боялся, что с Каролин произойдет какое-нибудь несчастье или того хуже. Пограничники стреляли на поражение. И внешний вид стены постоянно менялся – она становилась более и более непреодолимой. Сначала это был забор из колючей проволоки. Сейчас во многих местах она представляла собой двойной ряд бетонных плит; широкое пространство между ними освещалось прожекторами, по нему ходили пограничники с собаками; над стеной возвышались сторожевые башни. Там были даже противотанковые препятствия. Никто не пытался преодолеть стену на танке, хотя пограничники бежали часто.

– Моей сестре удалось совершить побег, – сказал Валли.

– Но ее муж остался калекой.

Ребекка и Бернд поженились и жили в Гамбурге. Оба преподавали в школе, хотя Бернд не вставал с кресла-каталки: он еще полностью не поправился после падения. Их письма Карле и Вернеру всегда приходили с задержкой из-за цензуры.

– Как бы то ни было, я не хочу жить здесь, – решительно проговорил он. – Что меня ждет в этой стране? Я всю жизнь буду петь песни, одобренные коммунистической партией, а ты будешь счетоводом, чтобы твой отец остался работать в автобусном парке. Уж лучше умереть.

– Коммунизм не может существовать вечно.

– Почему же? Он уже существует с 1917 года. А что, если у нас будут дети?

– Почему ты заговорил об этом? – резко спросила Каролин.

– Если мы останемся здесь, то не только обречем себя на жизнь в тюремных застенках. Будут страдать и наши дети.

– Ты хочешь иметь детей?

Валли не намеревался поднимать этот вопрос. Он не знал, хочет ли он детей. Прежде всего, ему нужно спасти свою жизнь

– Я не хочу иметь детей в Восточной Германии, – продолжал он. Раньше он не думал об этом, но сейчас заявил это с полной уверенностью.

Каролин со всей серьезностью отнеслась к его словам.

– Тогда нам, может быть, в самом деле перебраться туда, – сказала она. – Но как?

Валли проигрывал в голове много вариантов, но лучшим ему казался один.

– Ты видела контрольно-пропускной пункт у нашей школы?

– Никогда не обращала внимания.

– Через него в Западный Берлин проезжают грузовики с продовольствием: мясом, овощами, сыром и прочим.

Как объяснял отец Валли, правительство Восточной Германии не хотело кормить Западный Берлин, но ему нужны были деньги.

– И что?

Валли продумал план действий.

– На КПП установлены два шлагбаума: бревна толщиной примерно пятнадцать сантиметров. Перед первым – пограничник проверяет документы, потом поднимает его и пропускает грузовик вперед. Перед вторым шлагбаумом, что на выезде, на площадке досматривают груз в кузове.

– Да, я припоминаю.

Валли придал своему голосу больше уверенности:

– У меня такое впечатление, что водитель, у которого не все в порядке с документами или грузом, может с ходу проломить барьеры.

– Ой, Валли, это очень опасно.

– Чтобы вырваться отсюда, нет безопасного способа.

– У тебя нет грузовика.

– Мы украдем этот фургон.

После выступления Джо всегда сидел в баре, пока Валли чехлил инструменты и грузил их в фургон. К тому времени, когда Валли заканчивал, Джо уже более или менее напивался, и Валли отвозил его домой. У Валли не было водительских прав, но Джо не знал этого, и он никогда не был настолько трезв, чтобы обратить внимание на неумелое вождение своего подручного. Доставив Джо на его квартиру, Валли должен был перетащить инструменты в коридор и поставить фургон в гараж.

– Я мог бы взять его сегодня после выступления, – предложил он Каролин. – А завтра утром, как только КПП откроется, мы смоемся за кордон.

– Если я не приду домой, отец пойдет меня искать.

– Тогда возвращайся домой, ложись спать и встань рано. Я буду ждать тебя у школы. Джо до полудня не очухается. Когда он сообразит, что его фургона нет, мы будем гулять по Тиргартену.

Каролин поцеловала его.

– Мне страшно, но я люблю тебя, – прошептала она.

Валли услышал, что оркестр играет «Авалон», заключительный номер первого отделения, и понял, что они проговорили долго.

– Через пять минут наш выход, – сказал он. – Пойдем.

Оркестр ушел со сцены, и танцплощадка опустела. Меньше чем за минуту Валли установил микрофоны и небольшой усилитель для гитары. Посетители ресторана вернулись к своим напиткам и разговорам. На сцену вышли «Близнецы Бобси». Кто-то на них не обратил внимания, кто-то посмотрел с интересом: Валли и Каролин составляли привлекательную пару, и уже это всегда было хорошим началом.

Как обычно, они начали с песни «Еще один танец», которая сразу завладевала публикой, и она начинала смеяться. Потом они исполнили несколько народных песен, еще две – из репертуара «Братьев Эверли» и «Эй, Пола», хит американского дуэта вроде них под названием «Пол и Пола». У Валли был высокий голос, и он пел в лад с мотивом Каролин. Он освоил гитарный стиль, одновременно ритмичный и мелодичный.

Они закончили исполнением «Если бы я имел "хаммер"». Большинству посетителей этот шлягер понравился, и они хлопали в такт, но некоторые сидели с суровыми лицами, когда в припеве слышались слова «справедливость» и «свобода».

Они ушли со сцены под громкие аплодисменты. Голова Валли кружилась от осознания того, что он очаровал публику. Головокружение было сильнее, чем от выпивки. Он летал.

Проходя мимо них за кулисами, Джо пробурчал:

– Если ты еще хоть раз споешь эту песню, я тебя уволю.

Приподнятое настроение у Валли улетучилось. Он почувствовал себя так, словно ему дали пощечину. Взбешенный, он сказал Каролин:

– Все кончено. Я ухожу сегодня.

Они вернулись в фургон. Часто они занимались любовью второй раз, но сегодня они оба были в напряженном состоянии. Валли кипел от ярости.

– Когда ты сможешь встретиться со мной утром? – спросил он у Каролин.

Она немного подумала.

– Сейчас я пойду домой и скажу им, что мне нужно раньше лечь спать, потому что я должна встать рано утром, потому что у нас в колледже репетиция первомайского парада.

– Хорошо, – сказал он.

– Около семи я могла бы встретиться с тобой, не вызывая подозрения.

– Превосходно. В воскресенье утром в этот час на КПП не будет много машин.

– Тогда поцелуй меня еще.

Они целовались долго и крепко. Валли дотронулся до ее грудей, а потом отстранился от нее.

– В следующий раз, когда мы будем заниматься любовью, мы будем свободны, – произнес он.

Они выбрались из фургона.

– В семь часов, – повторил Валли.

Каролин помахала рукой и скрылась в ночи.

Остаток вечера Валли провел на волне надежды вперемежку с гневом. Его так и подмывало выказать презрение к Джо, в то же время он боялся, что по какой-то причине он не сможет угнать фургон. Если он и показал свои чувства, Джо не заметил этого, и к часу ночи Валли припарковался на улице рядом со своей школой. Он находился вне поля зрения с контрольно-пропускного пункта, скрытый за двумя углами, и это его устраивало: он не хотел, чтобы пограничники видели его и в чем-то заподозрили.

Он лежал с закрытыми глазами на подушках в задней части фургона, но заснуть не мог, из-за того что было холодно. Почти всю ночь он думал о своей семье. Его отец больше года раздражался на все и вся. Он уже не владел заводом по сборке телевизоров в Западном Берлине: он передал его Ребекке, чтобы восточногерманское правительство не могло отобрать предприятие у их семьи. Он все еще пытался руководить, хотя не мог бывать там. Он нанял для связи бухгалтера-датчанина. Как иностранец, Енох Андерсен мог пересекать границу между Западным и Восточным Берлином раз в неделю для встреч с отцом. Так бизнес не делается, и отец просто сходил с ума.

Валли думал, что и его мать не очень счастлива. По большей части она отдавала себя работе как старшая медсестра в крупной больнице. Она ненавидела коммунистов так же, как нацистов, но ничего с этим не могла поделать.

Бабушка Мод как всегда держалась стоически. Германия воевала с Россией столько, сколько она себя помнит, говорила она, и надеялась прожить достаточно долго, чтобы увидеть, кто победил. Она считала, что играть на гитаре – большое достижение, в отличие от родителей Валли, которые думали, что это пустая трата времени.

По ком Валли будет больше всего скучать – это Лили. Ей исполнилось четырнадцать лет, и она ему нравилась больше, чем когда они были детьми, а она – занудой.

Он старался не думать слишком много об опасностях, подстерегавших его. Он не хотел терять самообладание. Среди ночи, когда он почувствовал, что его решимость слабеет, он вспомнил слова Джо: «Если ты еще хоть раз споешь эту песню, я тебя уволю». Воспоминание подстегнуло гнев Валли. Если он останется в Восточной Германии, такие олухи, как Джо, всю жизнь ему будут говорить, что играть. Это не жизнь, а ад, это невозможно. Он должен убираться отсюда во что бы то ни стало. Ничего другого не остается.

Эта мысль придала ему мужества.

В шесть часов он выбрался из фургона и пошел искать, где можно выпить и съесть чего-нибудь горячего. Но везде все было закрыто, даже на вокзалах, и он вернулся к фургону более голодный, чем когда-либо. Тем не менее ходьба согрела его.

С рассветом холод рассеялся. Валли сел на водительское кресло и стал ждать, когда появится Каролин. Она найдет его без труда, поскольку знала фургон, и вообще никаких других машин, припаркованных у школы, не было.

Снова и снова он представлял мысленно, что будет делать. Он захватит пограничников врасплох. Пройдет несколько секунд, прежде чем они сообразят, что происходит. Потом, вероятно, они начнут стрелять.

Если повезет, к тому моменту Валли и Каролин оторвутся от них, и они будут стрелять в фургон сзади. Насколько это опасно? Валли не имел представления. В него еще никогда не стреляли.

И он никогда не видел, как стреляют из автомата. Он не знал, пробьют ли пули машину или нет. Он вспомнил отца, который говорил, что стрелять в кого-нибудь не так легко, как кажется в кино. Этим ограничивались знания Валли о стрельбе в людей

Он пережил тревожный момент, когда мимо проехала полицейская машина. Полицейский на месте пассажира вцепился в Валли пристальным взглядом. Если бы они спросили у него водительское удостоверение, то ему была бы крышка. Он ругал себя, что не остался в задней части фургона. Но они, не останавливаясь, поехали дальше.

Он предполагал, что полицейские могут убить его и Каролин, если что-то пойдет не так. Но сейчас впервые ему пришло в голову, что кто-то из них может быть застрелен, а другой останется в живых. Перспектива ужасная. Они часто говорили друг другу «Я тебя люблю», но Валли чувствовал это иначе. Любить кого-нибудь, как он сейчас понял, значит обладать чем-то настолько дорогим, что потерять его было бы невыносимо.

Но еще худшая возможность представилась ему в воображении: один из них может остаться калекой, как Бернд. Что будет чувствовать Валли, если Каролин будет парализована и если это случится по его вине? Тогда он покончит с собой.

Наконец стрелки на его часах показали семь. А посещали ли ее подобные мысли? – подумал он. Почти наверняка посещали. О чем еще ей думать ночью? Пришла бы она по безлюдной улице, села бы с ним рядом в фургоне и сказала бы ему спокойно, что она не хочет рисковать. Что бы он тогда сделал? Он не мог отступать и всю жизнь прожить за железным занавесом. Но мог бы он оставить ее и уйти один?

Он огорчился, когда время подошло к семи пятнадцати, а она не появилась.

К семи тридцати он начал волноваться, а к восьми пришел в отчаяние.