Текст книги "Граница вечности"

Автор книги: Кен Фоллетт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 75 страниц)

Хорошо, мистер президент, – сказала она. – Только пусть ставка будет один доллар, если у вас хватает смелости.

Она чаще всего продолжала называть его мистер президент. Его жена называла его Джек, брат иногда обращался к нему Джонни. Мария называла его так в моменты страсти.

– Я не могу позволить себе проиграть доллар, – смеясь, проговорил он. Человек чувствительный, он не мог не заметить, что она была немного не в настроении. – Что случилось?

– Не знаю, – пожала она плечами. – Я обычно не говорю с вами о политике.

– Почему бы нет? Политика – это моя жизнь и твоя тоже.

– Вас весь день донимают делами, а мы расслабляемся и весело проводим время.

– Сделай исключение. – Он нащупал в воде ее ногу, вытянутую вдоль его бедра, и стал разминать пальцы. Она знала, что у нее красивые ноги, и всегда наносила лак на ногти. – Что-то огорчает тебя, – отметил он. – Скажи что.

Когда он так пристально смотрел на нее своими карими глазами с полуулыбкой на губах, она чувствовала себя бессильной.

Она сказала:

– Позавчера моего деда посадили в тюрьму за попытку зарегистрироваться избирателем.

– Не может быть. Какое обвинение ему было предъявлено?

– Праздношатание.

– А, должно быть, это произошло где-то на Юге.

– В Голгофе, штат Алабама; в его родном городе. – Она замолчала, но решила рассказать ему всю правду, хотя она ему будет неприятна. – Знаете, что он сказал, когда вышел из тюрьмы?

– Что?

– Он сказал: «Сейчас, когда в Белом доме президент Кеннеди, я думал, что смогу голосовать, но я ошибся». Вот что сказал мне мой дед.

– Черт знает что! – воскликнул президент. – Он верил в меня, а я подвел его.

– Полагаю, он так и думает.

– А ты что думаешь, Мария? – Он продолжал разминать ей пальцы на ноге.

Она снова помолчала некоторое время, глядя на свою темную ногу в его белых руках. Она боялась, что этот разговор будет резким. Президент был очень чувствителен к малейшему намеку на неискренность, ненадежность или на то, что он не сдерживает обещания как политик. Если она станет слишком сильно напирать, он может прекратить их отношения, и тогда ей конец.

Но она должна быть искренней. Она глубоко вздохнула и попыталась сохранять спокойствие.

– Насколько я понимаю, вопрос не сложный, – начала она. – Южане так поступают, потому что им это дозволено. Закон в данной ситуации таков, что им все сходит с рук, несмотря на Конституцию.

– Не совсем так, – перебил ее президент. – Мой брат ускорил рассмотрение ряда судебных дел, возбужденных министерством юстиции по фактам нарушений избирательских прав. У него работает один смышленый молодой юрист-негр.

Она кивнула.

– Я знаю его. Но того, что они делают, недостаточно.

Он повел плечами.

– Я этого не отрицаю.

Она продолжала нажимать.

– Все согласны, что нам нужно изменить законодательство, приняв новый закон о гражданских правах? Многие полагали, что вы обещали это во время предвыборной кампании. И… никто не понимает, почему не сделали этого до сих пор. – Она прикусила губу и отважилась на крайность: – И я в том числе.

Лицо его напряглось.

Она сразу пожалела, что была так откровенна с ним.

– Не сердитесь на меня, – взмолилась она. – Я ни за что на свете не стала бы расстраивать вас, но вы задали мне вопрос, и я хотела быть откровенной. – На глаза ей навернулись слезы. – И мой бедный дедушка провел целую ночь в тюрьме в своем лучшем костюме.

Он через силу улыбнулся.

– Я не сержусь, Мария. А если и сержусь, то, во всяком случае, не на тебя.

– Я готова услышать от вас все, что угодно, – сказала она. – Я обожаю вас. Вы должны знать: я никогда не посмею осуждать вас. Просто скажите, что вы чувствуете.

– Я срежусь, потому что я, наверное, слаб, – заговорил он. – В конгрессе у нас большинство, только если на нашей стороне консервативные южные демократы. Если я внесу для обсуждения закон о гражданских правах, они будут саботировать его, и это еще не все. В отместку они станут голосовать против всех других внутренних законодательств, в том числе против программы бесплатной медицинской помощи. В настоящее время эта программа могла бы улучшить жизнь цветным американцам даже больше, чем законодательство о гражданских правах.

– Означает ли это, что вы махнули рукой на гражданские права?

– Нет. В ноябре следующего года пройдут промежуточные выборы в конгресс. Я буду призывать американцев голосовать за демократов, чтобы я смог выполнить свои предвыборные обещания.

– Вы думаете, они вас послушают?

– Вероятно, нет. Республиканцы ополчились против меня из-за внешней политики. Мы потеряли Кубу, мы потеряли Лаос и теряем Вьетнам. Я вынужден был позволить Хрущеву поставить ограждение из колючей проволоки поперек Берлина. Сейчас эта проклятущая стена сидит у меня в печенках.

– Как странно, – вслух рассуждала она. – Вы не можете позволить неграм Юга голосовать, потому что вы уязвимы во внешней политике.

– Каждый лидер должен выглядеть сильным на мировой арене, иначе он ничего не сможет добиться.

– Неужели вы не можете попытаться? Внесите на обсуждение закон о гражданских правах, даже если его не примут. Зато люди будут знать, насколько вы откровенны.

Он покачал головой.

– Если я внесу закон о гражданских правах и его не примут, я буду выглядеть слабым, и тогда все остальное будет поставлено под угрозу. И шанса провести закон о гражданских правах во второй раз никогда не будет.

– Так что же я скажу дедушке?

– Что не так-то легко, как кажется, делать то, что нужно, даже если ты президент.

Он встал, и она тоже. Они вытерли друг друга полотенцем и пошли в спальню. Мария надела одну из его мягких синих хлопковых ночных рубашек.

Потом они снова занялись любовью. Если он был усталым, это происходило быстро, как в первый раз; но сегодня он чувствовал себя спокойнее, и к нему вернулось игривое настроение. Они откинулись назад на кровати и начали играть друг с другом, словно ничто другое в мире не имело значения.

Потом он быстро уснул. Она лежала подле него, блаженно счастливая. Она не хотела, чтобы наступало утро, когда ей придется одеваться, чтобы идти в пресс-службу и заниматься повседневной работой. Она жила в реальном мире, словно это был сон, лишь ожидая звонка Дейва Пауэрса, означавшего, что она могла просыпаться и возвращаться к единственной реальности, которая имела значение.

Она знала, что некоторые из ее коллег догадывались, чем она занимается. Она знала, что он никогда не оставит жену ради нее.

Она знала, что рискует забеременеть. Она знала, что все, что она делала, было глупо и дурно и не могло привести к счастливому концу.

Но она была слишком влюблена, чтобы об этом думать.

* * *

Джордж понял, почему Бобби с такой радостью отправил его вести переговоры с Кингом. Когда Бобби нужно было оказать давление на движение за гражданские права, у него появлялся больший шанс на успех, если с заданием отправлялся темнокожий. Джордж считал, что Бобби был прав относительно Левисона, но тем не менее он все чаще ловил себя на мысли, что отведенная ему роль его не устраивала.

В Атланте стояла холодная и дождливая погода. Верина встретила Джорджа в аэропорту. На ней было коричневое пальто с воротником из черного меха. Джордж не прельстился ее красотой, потому что все еще болезненно переживал отказ Марии.

– Я знаю Стэнли Левисона, – сказала Верина, когда везла Джорджа в своей машине через городские окраины. – Очень честный парень.

– Он, кажется, юрист?

– Больше чем юрист. Он помогал Мартину с написанием книги «Шаг к свободе». У них тесные отношения.

– ФБР утверждает, что Левисон коммунист.

– Для ФБР каждый, кто не согласен с Эдгаром Гувером, коммунист.

– Бобби назвал Гувера педиком.

Верина засмеялась.

– Думаешь, это он серьезно?

– Не знаю.

– Гувер – бархотка? – Она недоверчиво покачала головой. – Не верится. На самом деле это не смешно.

Она вела машину под дождем в Старый четвертый округ, где обосновались сотни фирм и предприятий, которыми владели негры. Могло показаться, что в каждом квартале есть церковь. Каштановая авеню когда-то считалась самой процветающей негритянской улицей в Америке. Конференция христианских лидеров Юга помещалась в доме под номером 320. Верина остановила машину у длинного двухэтажного здания из красного кирпича.

Джордж сказал:

– Бобби считает, что Кинг высокомерен.

Верина пожала плечами.

– Мартин считает, что Бобби высокомерен.

– А ты как считаешь?

– Они оба правы.

Джордж засмеялся. Ему нравилось остроумие Верины.

Они быстро пробежали по мокрому тротуару и вошли в дом, Им пришлось ждать пятнадцать минут в приемной, прежде чем Кинг принял их.

Мартин Лютер Кинг был внешне приятный мужчина тридцати трех лет, с усами и преждевременно редеющими черными волосами, невысокого роста – примерно 167 сантиметров, как предположил Джордж – и полноватый. На нем были хорошо отутюженный темно-серый костюм, белая рубашка и узкий черный сатиновый галстук. Из нагрудного кармана виднелся уголок белого шелкового платка, а манжеты скрепляли крупные запонки. Джордж уловил слабый запах одеколона. О Кинге у Джорджа сложилось мнение, что это человек, преисполненный чувства собственного достоинства. Джорджу это импонировало, потому что ему самому такое было не чуждо.

Кинг пожал руку Джорджу и сказал:

– Последний раз мы виделись незадолго до автобусного рейса свободы в Аннистон. Как ваша рука?

– Она полностью зажила, спасибо, – ответил Джордж. – Сейчас я не участвую в соревнованиях по борьбе, но бросать спорт не собираюсь. Я тренирую школьную команду в Айви-сити:

– Хорошее дело учить негритянских мальчиков использовать силу в спорте с соблюдением правил, – одобрительно отозвался Кинг. – Присаживайтесь. – Он показал на стул и вернулся на свое рабочее место за столом, – так почему же министр юстиции послал вас ко мне?

В его голосе послышались нотки ущемленного самолюбия. Возможно, Кинг считал, что Бобби должен был сам приехать к нему.

Джордж изложил в общих чертах проблему со Стэнли Левисоном, не опуская ничего, кроме намерения ФБР получить санкцию на прослушивание телефона Кинга.

– Бобби послал меня сюда, чтобы я со всей решительностью, на какую способен, убедил вас прекратить все связи

с мистером Левисоном, – подчеркнул он в заключение. – Только так вы можете оградить себя от обвинения в пособничестве коммунистам, обвинения, которое может причинить непередаваемый вред движению, в которое мы с вами верим.

Когда он закончил, Кинг сказал:

– Стэнли Левисон не коммунист.

Джордж намеревался задать вопрос, но Кинг поднял вверх руку и остановил его. Кинг был не из тех, кто позволит перебивать себя.

– Стэнли никогда не был членом компартии. Коммунизм – атеистическая идеология, и я, как приверженец господа нашего Иисуса Христа, не допускаю возможности иметь близким другом атеиста. Но… он наклонился вперед над столом, – это еще не вся правда.

Он замолчал на несколько мгновений, но Джордж понимал, что ему лучше помолчать.

– Позвольте рассказать вам всю правду о Стэнли Левисоне, – продолжил Кинг, и Джордж подумал, что сейчас он услышит проповедь. – Стэнли умеет делать деньги. Это угнетает его. Он предпочел бы посвятить жизнь оказанию помощи другим. В молодости он… стал одержимым. Да, это то самое слово. Стал одержимым идеями коммунизма. Хотя он никогда не вступал в партию, он направил свои замечательные способности на то, чтобы всячески помогать американской компартии. Поняв вскоре, как он был неправ, он порвал с ними и начал помогать бороться за дело свободы и равенства негров. Вот так он стал моим другом.

Джордж дождался, когда Кинг закончит, и сказал:

– Я с большим сожалением услышал это от вас, ваше преподобие. Если Левисон был финансовым советником компартии, он навсегда подорвал свою репутацию.

– Но он изменился.

– Я верю вам, но другие не поверят. Продолжая поддерживать отношения с Левисоном, вы будете давать повод для нападок со стороны наших врагов.

– Пусть так и будет, – проговорил Кинг.

Эти слова ошеломили Джорджа.

– Что вы имеете в виду?

– Необходимо следовать моральным устоям, когдаониустраивают нас. Иначе зачем они нам нужны?

– Что, если пойти на компромисс?..

– У нас не может быть компромиссов, – сказал Кинг. – Стэнли поступал неправильно, помогая коммунистам. Он раскаялся и заглаживает вину. Я – проповедник на службе Господа. Я должен прощать, как прощает Иисус, и принимать Стэнли с распростертыми объятиями. Небеса возрадуются одному раскаявшемуся грешнику больше, чем девяносто девяти праведникам. Я сам часто нуждаюсь в Божьей милости, чтобы отказать другому в прощении.

– Но цена…

– Я христианский пастор, Джордж. Доктрина всепрощения глубоко укоренилась в моей душе, глубже, чем свобода и справедливость. Я не могу отступиться от этого, чего бы мне это ни стоило.

Джордж понял, что его миссия обречена. Кинг был предельно откровенен. И бессмысленно было пытаться переубедить его.

Джордж встал.

– Я признателен, что вы уделили мне время и изложили вашу точку зрения. Я высоко ценю ее, как и министр юстиции.

– Благослови вас Господь, – сказал Кинг.

Джордж и Верина вышли на улицу и, не говоря ни слова, сели в машину.

– Я подброшу тебя до гостиницы, – предложила она.

Джордж кивнул. Он размышлял над словами Кинга. Говорить ему не хотелось.

Они ехали молча, пока она не остановилась перед входом в гостиницу.

– Ну, что? – сказала она.

– Мне стыдно за себя перед Кингом, – признался он.

– Вот что делают проповедники, – сказала мать Джорджа. – Такая у них работа. Тебе это пошло на пользу. – Она налила ему стакан молока и отрезала кусок торта. Но он не хотел ни того, ни другого.

Сидя у нее на кухне, он рассказал, все как было.

– Он был непоколебим, – сокрушался Джордж. – Зная, что он прав, он не останавливался ни перед чем.

– Не идеализируй его, – сказала Джеки. – Ангелов не бывает, особенно среди мужчин. – День клонился к закату, а она все еще была в одежде, в которой ходила на работу: в простом черном платье и туфлях без каблуков.

– Знаю. Но я-то каков: добивался, чтобы он порвал со своим преданным другом с циничной политической целью, а он вел речь о том, что хорошо и что плохо.

– А как Верина?

– Ты бы только видела ее в том пальто с черным меховым воротником.

– Ты приглашал ее пойти куда-нибудь?

– Мы поужинали в ресторане. – Он не поцеловал ее на прощанье.

Вдруг ни с того ни с сего Джеки сказала:

– Мне нравится эта Мария Саммерс.

Джордж удивился:

– Откуда ты ее знаешь?

– Она член нашего клуба. – Джеки была старшей в группе цветных работников в университетском женском клубе. – У нас не так много темнокожих членов, и, конечно, мы разговорились. Она сказала, что работает в Белом доме, а я рассказала о тебе, вот так я узнала, что вы знакомы. У нее хорошая семья.

Джордж был сражен наповал.

– А это откуда тебе известно?

– Она пригласила в клуб своих родителей на ленч. Ее отец – известный юрист в Чикаго. Он знаком с мэром Дэйли.

– Ты знаешь о ней больше, чем я.

– Женщины умеют слушать, а мужчины только говорят.

– Мария мне тоже нравится.

– Это хорошо. – Джеки сдвинула брови, вспомнив, о чем они говорили вначале. – Что сказал Бобби Кеннеди, когда ты вернулся из Атланты?

– Он собирается дать санкцию на прослушивание телефонных разговоров Левисона. Это значит, что ФБР будет перехватывать некоторые телефонные звонки доктора Кинга.

– Насколько это целесообразно? Все, что делает Кинг, предназначается для широкой огласки.

Они смогут заранее знать, что собирается делать Кинг. И тогда они будут предупреждать сторонников сегрегации, которые смогут загодя намечать действия с целью сорвать Планы Кинга.

– Это плохо, но не смертельно.

– Я мог бы предупредить Кинга, что его телефонные разговоры прослушиваются. Сказать Верине, чтобы она посоветовала Кингу быть осторожнее при разговоре по телефону с Левисоном.

– Тогда ты обманешь доверие своих коллег по работе.

– Как раз это и беспокоит меня.

– Откровенно говоря, тебе, вероятно, придется уволиться.

– Конечно. Потому что я буду чувствовать себя предателем.

– Кроме того, они постараются выяснить, кто предупредил Кинга, и обнаружат, что изменник – один негр, сидящий в их комнате, то есть ты.

– А может быть, мне все-таки сделать это, если это правое дело? Если ты уйдешь, Джордж, в ближайшем окружении Бобби Кеннеди не останется ни одного чернокожего.

– Я знал, что ты скажешь: останься и держи язык за зубами; Я знаю, это не просто, но думаю, так будет лучше.

– И я тоже, – сказал Джордж.

Глава двенадцатая

– Ты живешь в изумительном доме, – сказала Бип Дьюар Дейву Уильямсу.

Дейву было тринадцать лет, и, сколько он помнил себя, он жил здесь и никогда, в сущности, не обращал внимания на свой дом. Он посмотрел на кирпичный фасад, обращенный в сторону сада, с ровными рядами окон в георгианском стиле. Изумительном? – не поверил Дейв.

– Он такой старый.

– Кажется, восемнадцатый век. Значит, ему всего около двухсот лет.

– Всего! – засмеялась она. – В Сан-Франциско нет ни одного строения, которому было бы двести лет.

Дом стоял в Лондоне на Грейт-Питер-стрит, в двух минутах ходьбы от парламента. Большинство домов в микрорайоне были построены в XVIII веке, и Дейв имел смутное представление, что они предназначались для членов парламента и пэров, которые заседали в палате общин и палате лордов. Отец Дейва, Ллойд Уильямс, был членом парламента.

– Ты куришь сигареты? – спросила Бип, доставая пачку.

– Только когда подвернется случай.

Она дала ему сигарету, и они вдвоем закурили.

Урсуле Дьюар, которую называли Бип, было тоже тринадцать лет, но она казалась старше Дейва. Она носила модную американскую одежду, облегающие свитеры и узкие джинсы и ботинки. Она хвасталась, что умеет водить машину. Она говорила, что британское радио скучное – всего три станции, рок-н-ролл не транслируют и передачи заканчиваются в полночь! Когда она заметила, что Дейв смотрит на небольшие выпуклости от грудей спереди на ее черной водолазке, она даже не смутилась, а только улыбнулась. Но она ни разу не позволила ему поцеловать ее.

А если бы и позволила, то она не была бы первой девушкой, с кем он целовался. Ему хотелось, чтобы она знала об этом и не думала, что он неопытный. Она стала бы третьей, включая Линду Робертсон, которая, правда, не ответила на его поцелуй. Самое главное, он знал, что надо делать.

Но с Бип ничего не получалось – пока.

Он уже близко подошел к этому. Однажды он осторожно обнял ее за плечи на заднем сиденье «хамбер-хоука» ее отца, но она отвернулась и стала смотреть на освещенные улицы. Она не хихикала, когда он щекотал ее. Они танцевали под джазовую музыку, включив проигрыватель в спальне его пятнадцатилетней сестры Иви, но Бип отказалась танцевать, когда Дейв поставил медленную мелодию Элвиса «Тебе сегодня грустно одной?».

И все же он не терял надежды. К сожалению, сейчас, в этот зимний день, когда они стояли в небольшом саду, момент был неподходящим. Бип обхватила себя за плечи, чтобы согреться, а лучшая одежда, надетая по семейному торжественному случаю, стесняла движения. Но несколько позже должен состояться прием. В сумочке у Бип лежала четвертинка водки. Ее можно будет долить в прохладительные напитки, которые им подадут, а их родители в это время будут лицемерно пить виски и джин. И тогда всякое может случиться. Он посмотрел на ее алые губы, между которыми была зажата сигарета «Честерфилд», и вожделенно представил, как это произойдет.

Из дома донесся голос его матери с американским акцентом:

– Возвращайтесь, дети, мы уходим.

Они бросили сигареты в цветочную клумбу и вошли в дом Обе семьи собрались в передней. Бабушке Дейва Этель Леквиз предстояло быть «представленной» палате лордов. Это означало, что она станет баронессой и к ней будут обращаться «леди Леквиз», она также будет заседать в высшей палате парламента от лейбористской партии. Родители Дейва Ллойд и Дейзи ждали с его сестрой Иви и молодым другом семьи Джаспером Мюрреем. Здесь также находились фронтовые друзья Дьюары. Вуди Дьюара направили в Лондон фотокорреспондентом на год, и он привез с собой жену Беллу и детей Камерона и Бип. Все американцы были в восторге от пантомимы британской общественной жизни, поэтому они принимали участие в торжествах. Большой компанией все вышли из дома и направились на Парламентскую площадь.

Идя по туманным лондонским улицам, Бип переключила внимание с Дейва на Джаспера Мюррея – восемнадцатилетнего викинга, высокого и широкоплечего блондина в тяжелом твидовом пиджаке. Дейву хотелось поскорее вырасти и стать здоровяком, чтобы Бип смотрела на него с таким же восхищением и желанием.

Дейв относился к Джасперу как к старшему брату и спрашивал у него совета. Он признался Джасперу, что обожает Бип и не может придумать, как завоевать ее сердце.

– Не оставляй попыток, – сказал тогда Джаспер. – Иногда настойчивость приносит победу.

Сейчас Дейв прислушивался к их разговору.

– Значит, Дейв твой кузен? – спросила Бип у Джаспера, когда они переходили Парламентскую площадь.

– Вовсе нет, – ответил Джаспер. – Мы не родственники.

– Так почему ты здесь живешь и не платишь за жилье и прочее?

– Моя мама училась в школе с матерью Дейва в Буффало. Там они познакомились с твоим отцом. С тех пор они друзья.

Дейв знал, что обстоятельства сложились несколько иначе. Мать Джаспера бежала из нацистской Германии, и мать Дейва приютила ее у себя со свойственным ей великодушием. Но Джаспер предпочел умалить то, до какой степени его семья была в долгу перед Уильямсами.

Бип спросила:

– Где ты учишься?

В колледже Святого Юлиана, одном из самых больших в Лондонском университете. Изучаю французский и немецкий. Но я также часто пишу в студенческую газету Хочу стать журналистом.

Дейв завидовал ему Он никогда не научится говорить по-французски и не будет учиться в университете. Он отстающий в классе по всем предметам. Отец махнул на него рукой.

Бип спросила у Джаспера:

– Где твои родители?

– В Германии. Они кочуют по миру с армией. Мой отец полковник.

– Полковник! – восхитилась Бип.

Сестра Дейва Иви шепнула ему на ухо:

– Вертихвостка. То она строит тебе глазки, то флиртует с парнем на пять лет старше ее.

Дейв промолчал. Он знал, что его сестра очень увлеклась Джаспером. Он мог бы съехидничать на этот счет, но сдержался. Иви нравилась ему, и, кроме того, лучше приберечь шпильку до следующего раза, когда она захочет сказать ему какую-нибудь гадость.

– Тебе надо было родиться аристократом, – проговорила Бип.

– Даже в старейших семьях должен быть кто-то первый, – сказал Джаспер. – Но сейчас у нас есть пожизненные пэры, которые не передают свой титул по наследству. Миссис Леквиз будет пожизненным пэром.

– Мы должны будем приседать перед ней?

Джаспер рассмеялся.

– Нет, глупышка.

– А королева будет присутствовать на церемонии?

– Нет.

– Какая жалость!

Иви прошептала:

– Беспробудная дура.

Они вошли в Вестминстерский дворец через вход для лордов. Их встретил человек в дворцовой одежде, в том числе в бриджах и шелковых чулках. Дейв услышал, как его мать сказала со своим мелодичным уэльским акцентом:

– Устаревшая форменная одежда – верный признак того, что институт нуждается в реформе.

Дейв и Иви приходили в здание парламента всю свою жизнь, а Для Дьюаров это было впервые, и они восторгались. Бип забыла о своей зачарованно вскружившейся голове и сказала:

– Здесь украшен каждый сантиметр поверхности. Кафельные плитки на полу, узорчатые ковры, обои, облицовка деревом, цветное стекло и резной камень!

Джаспер взглянул на нее с повышенным интересом.

– Это типичная викторианская готика.

– Неужели?

Дейва начало раздражать, что Джаспер производит впечатление на Бип.

Компания разделилась надвое, большинство из них последовали за распорядителем вверх по нескольким лестничным пролетам на галерею, откуда наблюдают за дебатами в палате. Друзья Этель были уже там. Бип сидела рядом с Джаспером. Дейву удалось также занять место рядом с ней, но с другой стороны, а Иви притиснулась к нему. Дейв часто посещал палату общин, что на другом конце того же дворца, но эта была более богато украшена, и скамьи здесь были обтянуты красной кожей, а не зеленой.

После долгого ожидания внизу началось движение, и в палату вошла его бабушка в веренице из четырех других человек. На голове у всех были надеты смешные шляпы, а на них самих – чрезвычайно глупые мантии с меховой отделкой. Бип сказала: «Изумительно!», а Дейв и Иви хихикнули.

Процессия остановилась перед троном, и бабушка преклонила колена не без труда – ей было шестьдесят восемь лет. Между теми, кого возводили в пэры, началась передача большого количества свитков, которые нужно было прочитать вслух. Мать Дейва Дейзи негромко объясняла церемонию родителям Бип, высокому Вуди и пухлой Белле, но Дейв не слушал ее. Все это бредятина, и только.

Некоторое время спустя Этель и двое ее сопровождающих пошли и сели на одну из скамей. И тут началась самая смешная часть представления.

Не успели они сесть, как встали, сняли шляпы и поклонились, сели и надели шляпы. Потом всё опять пошло по новому кругу^: как марионетки на веревочках, все трое встали, сняли шляпы, поклонились, сели и надели шляпы. К этому времени Дейв и Ив*¹ изнемогали от смеха. Когда все началось по третьему разу, Дейв услышал бормотание сестры: «Все, хватит, больше не могу», вызвало у него еще больший смех. Дейзи бросила на них строгий взгляд, но она тоже еле сдерживала смех и поневоле улыбнулась.

Наконец все закончилось и Этель вышла из палаты. Ее семья и друзья встали. Мать Дейва повела их по лабиринтукоридоров и лестниц в зал на цокольном этаже, где долженбылсостояться прием. Дейв проверил, на месте ли его гитара, оставленная в углу. Он и Иви будут петь. Собственно, петь будет Иви, а он – аккомпанировать.

За несколько минут в зале собралось около сотни человек.

Иви поймала Джаспера и начала спрашивать его о студенческой газете. Эта тема ей была близка, и он охотно отвечал ей, но Дейв был уверен, что у Иви нет шанса на успех. Джаспер относился к тем парням, кто умеет блюсти свои интересы; Сейчас у него шикарное жилье, за которое не надо платить, и колледж в нескольких минутах езды на автобусе. По циничному мнению Дейва, ему незачем дестабилизировать устраивающую его ситуацию, начав роман с дочерью хозяев дома.

Однако Иви заставила Джаспера переключить внимание с Бип на себя, освободив поле для Дейва. Он взял для нее имбирного пива и спросил, что она думает о церемонии. Незаметно она налила водки в их прохладительные напитки. Минутой позже все зааплодировали, когда вошла Этель, теперь уже в нормальной одежде: красном платье, такого же цвета жакете и с небольшой шляпкой на седых локонах. Биппрошептала:

– Должно быть, раньше она была сногсшибательно красива.

Дейву показалось отвратительным думать о бабушке как о привлекательной женщине.

Этель заговорила:

– Мне доставляет огромное удовольствие видеть всех вас в этот памятный для меня день. Я сожалею лишь о том, что мой любимый Берни не дожил до этого дня. Он был умнейший человек из всех, кого я знала.

Дедушка Берни умер за год до этого события.

– Странно слышать, когда к тебе обращаются «миледи», особенно для человека, который в течение всей жизни был социалистом, – продолжила она, и все засмеялись. – Берни спросил бы меня: что, я разгромила всех врагов или сдалась им? Позвольте заверить вас, что я возведена в сословие пэров, чтобы упразднить его.

Все зааплодировали.

Серьезно говоря, товарищи, я отказалась быть членом парламента от Олдгейта, потому что я почувствовала, что настало время передать эстафету более молодым, но я не ухожу со сцены. В нашем обществе еще слишком много несправедливости, слишком много плохого жилья и бедности, слишком много голодных в мире, а я смогу принять участие лишь в двадцати или тридцати избирательных кампаниях.

Все снова засмеялись.

– Насколько мне известно, здесь, в палате лордов, можно взять одну конкретную проблему и заниматься ею, и я решила, какой проблемой буду заниматься.

Все затихли. Людей всегда интересовало, что дальше будет делать Этель Леквиз.

– На прошлой неделе умер мой дорогой старый друг Роберт фон Ульрих. Он воевал на фронтах Первой мировой войны, пострадал от нацистов в тридцатых годах, а потом до конца жизни владел лучшим рестораном в Кембридже. Однажды, когда в юные годы я работала швеей в пошивочной мастерской, где существовала потогонная система, в Ист-Энде, он купил мне новое платье и повел меня ужинать в ресторан гостиницы «Ритц». И… – Она вызывающе вскинула голову. – И он был гомосексуалистом.

В зале послышался удивленный шепоток.

Дейв пробормотал:

– Вот тебе на!

Бип сказала:

– Мне нравится твоя бабушка.

Люди не привыкли, чтобы эта тема обсуждалась открыто, особенно женщиной. Дейв улыбнулся. Ох уж эта бабуля, так и жди от нее какого-нибудь подвоха.

– Не надо лицемерить, – вызывающе продолжала она. – Всем известно, что есть мужчины, которым нравятся мужчины. Такие люди никому не причиняют зла. Между прочим, по моему опыту, они мягче, чем другие мужчины. Тем не менее, по законам нашей страны, то, что они делают, является преступлением. Более того, переодетые полицейские, делая вид, что они такие же, хватают их, арестовывают и сажают за решетку. На мой взгляд, это равносильно преследованию людей за то, что они евреи, или пацифисты, или католики. Таким образом, здесь, в палате лордов, я буду добиваться изменения законов в отношении гомосексуалистов. Надеюсь, вы все пожелаете мне успеха. Спасибо.

Ей с энтузиазмом зааплодировали. Дейв решил, что почти все в зале искренне желали ей успеха. Это произвело на него большое впечатление. Он подумал, что глупо сажать в тюрьму гомосексуалистов. Палата лордов выросла в его представлениях: если здесь можно выступать за такого рода изменения, возможно, она не столь уж смехотворна.

В заключение Этель объявила:

– А сейчас песня в честь моих американских родственников и друзей.

Иви вышла вперед, и Дейв последовал за ней.

– Будь уверен, бабушка даст о себе знать, – шепотом сказала Иви Дейву. – Могу спорить, она своего добьется.

– Она всегда добивается, чего хочет.

Он взял гитару и ударил по струнам. Иви сразу запела:

О, скажи, видишь ты в первых солнца лучах…

В зале в основном были англичане, а не американцы, но голос Иви заставил их всех слушать.

Что средь битвы мы шли на вечерней зарнице?

Дейв думал, что национальная гордость – это ерунда, но вопреки желанию у него стеснилось в груди. Виной тому была песня.

В синем с россыпью звезд полосатый наш флаг

Красно-белым огнем с баррикад вновь явится.

В зале стало так тихо, что Дейв мог слышать свое дыхание. Вот так Иви! Когда она выходила на сцену, все замирали и не спускали с нее глаз.