Текст книги "Граница вечности"

Автор книги: Кен Фоллетт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 75 страниц)

– За что? Я рад, что написал ту характеристику, и не откажусь ни от одного слова. Кто-то должен говорить правду в этой проклятой стране.

– Ганс также вообразил, что ты… увлечен мной.

– Он что – ревнует?

– Это невозможно.

– Почему же? Разве шпик не может в тебя влюбиться?

– Не говори глупости.

– Ты пришла, чтобы предупредить меня? – спросил Бернд.

– И сказать… – Она вынуждена была проявлять осторожность, даже с Берндом. – И сказать, что, вероятно, некоторое время мы с тобой не увидимся.

– А. – Он понимающе кивнул.

Люди редко говорили, что собираются на Запад. Арестовать могли только за то, что ты планируешь такой шаг. Человек, который знал, что кто-то намеревается эмигрировать, и не донес полиции, становился в их глазах преступником. Поэтому никого, кроме ближайших родственников, не следовало посвящать в «преступные» замыслы.

Ребекка встала.

– Так что спасибо за дружбу.

Он обошел стол и взял обе ее руки.

– Нет, спасибо тебе. Желаю удачи.

– Я тебе тоже желаю удачи.

Она осознала, что подсознательно уже приняла решение эмигрировать на Запад; и в тот момент, когда она подумала об этом с удивлением и тревогой, Бернд неожиданно наклонил голову и поцеловал ее.

Это был нежный поцелуй. Он прикоснулся губами к ее губам, не размыкая их. Она закрыла глаза. После года фиктивного брака приятно было узнать, что кто-то искренне относится к ней, как к желанной и достойной любви. Ей захотелось обнять его, но она подавила в себе этот порыв. Нелепо было бы начинать отношения, которые были обречены ничем не закончиться. Через несколько мгновений она отстранилась от него.

Ребекка почувствовала, что вот-вот расплачется. Она не хотела, чтобы Бернд видел ее слезы.

– Прощай, – произнесла она сдавленным голосом, повернулась и быстро вышла из комнаты.

* * *

Она решила уйти через два дня рано утром в воскресенье.

Все встали, чтобы проводить ее.

Она не могла завтракать, потому что была очень расстроена.

– Вероятно, я уеду в Гамбург, – сказала она, не подавая вида, что у нее на сердце кошки скребут. – Там в одной из школ директор Ансельм Вебер, я уверена, он возьмет меня к себе на работу.

Ее бабушка Мод, вышедшая в фиолетовом шелковом халате, сказала:

– Ты можешь устроиться на работу где угодно в Западной Германии.

– Хорошо бы иметь хоть одного знакомого в городе, – невесело проговорила она.

– В Гамбурге, наверное, бьет ключом музыкальная жизнь, – вмешался в разговор Валли. – Я приеду к тебе, как только окончу школу.

– Когда ты окончишь школу, тебе нужно будет работать,

саркастическим тоном напомнил ему отец. – Для тебя это будет нечто новое.

– Не ссорьтесь в это утро, – сказала Ребекка.

Отец дал ей конверт с деньгами.

– Как только перейдешь на ту сторону, возьми такси и поезжай сразу в Мариенфельде, – посоветовал он. – Там, к югу от города, недалеко от аэропорта «Темпельхоф», есть центр для беженцев. Начни оформлять эмиграционные документы. Уверен, тебе придется ждать несколько часов, а то и дней. Когда все будет готово, приезжай на фабрику. Я открою тебе счет в западногерманском банке и так далее.

Ее мать заливалась слезами.

– Мы обязательно увидимся с тобой, – сказала она. – Ты можешь прилететь в Западный Берлин в любое время, и мы поговорим с тобой через границу. И устроим пикник в Ванзее.

Ребекка едва сдерживала слезы. Она положила деньги в небольшую сумку на ремне – ничего другого она с собой не брала. Любой багаж вызвал бы подозрение у полиции, и ее могли арестовать на границе. Ей хотелось потянуть время, но она боялась, что еще больше расстроится. Она расцеловалась со всеми и обняла их всех: бабушку Мод, названого отца Вернера, названых брата Валли ж сестру Лили и последней – Карлу, которая спасла ей жизнь, мать, которая не была ей матерью, но тем дороже ей стала.

Потом со слезами на глазах она вышла из дома.

Летнее утро было яркое, безоблачное. Над городом сияло голубое небо. Она пыталась настроиться на оптимистический лад – ведь она начинала новую жизнь, в которой репрессивный коммунистический режим над ней будет не властен. И она, так или иначе, снова увидит свою семью.

Она быстро шла по улицам старого городского центра. Она прошла мимо комплекса зданий больницы «Шарите» и повернула на Инвалиденштрассе. По левую сторону от нее находился мост Зандкруг, по которому осуществлялось автомобильное движение над судоходным каналом Берлин – Шпандау в Западный Берлин.

Но сегодня никакого автомобильного движения не было.

Сначала Ребекка не поняла, что происходит. Перед мостом стояла длинная вереница машин. Впереди них собралась толпа людей, смотревших на что-то. Возможно, на мосту столкнулись машины. Но справа от нее на Плац-фор-дем-Нойен-Тор стояли двадцать или тридцать восточногерманских солдат, а за ними два советских танка.

Было непонятно и страшно.

Она протиснулась через толпу. И тогда увидела, в чем проблема. В начале моста было установлено ограждение из колючей проволоки. Узкий проход в ограждении охраняли полицейские, которые, по-видимому, никому не позволяли пройти.

Ребекку подмывало спросить, что происходит, но ей не хотелось привлекать к себе внимание. Она находилась недалеко от станции метро «Фридрихштрассе», оттуда она могла доехать прямо до Мариенфельде.

Она повернула на юг, ускорила шаг и, обходя университетские здания, вышла к станции.

Здесь тоже что-то было не так.

Несколько десятков человек столпились у входа. Ребекка протиснулась веред и увидела объявление, сообщавшее то, что уже стало очевидным: станция закрыта. На верхних ступенях шеренга полицейских с оружием преграждала вход. Никого не пускали на платформы.

Ребекку начал одолевать страх. Возможно, это совпадение, что закрыты два пункта пересечения границы, к которым она подошла. А может быть, и нет.

Из Восточного в Западный Берлин люди могли переходить в восьмидесяти одном месте. Следующим ближайшим пунктом были Бранденбургские ворота, где широкая Унтер-ден-Линден проходила под монументальной аркой в Тиргартен. Она пошла на юг по Фридрихштрассе.

Как только она повернула на запад, на Унтер-ден-Линден, она поняла, что дело плохо. Здесь тоже стояли танки и солдаты. Сотни людей собрались перед знаменитыми воротами. Пробравшись к первым рядам, Ребекка увидела еще одно ограждение из колючей проволоки, натянутой на деревянные козлы, и шеренги восточногерманских полицейских.

Молодые люди, выглядевшие как Валли – в кожаных куртках, узких брюках и с прическами, как у Элвиса Пресли, – выкрикивали оскорбления с безопасного расстояния. На западноберлинской стороне такие же группы злобно кричали и иногда бросали камни в полицейских.

Присмотревшись, Ребекка увидела, что различные стражи порядка – полицейские, пограничники и заводская милиция – делали отверстия в мостовой, устанавливали высокие бетонные столбы и натягивали на них колючую проволоку, то есть воздвигали более основательное сооружение. Постоянное, подумала она и пала духом.

– Такие ограждения повсюду? – спросила она какого-то человека, стоявшего рядом с ней.

– Да, повсюду, – процедил он сквозь зубы. – Сволочи. Восточногерманский режим сделал то, что, как казалось всем, невозможно сделать: они построили стену, разделяющую Берлин.

И планы Ребекки рухнули.

Часть вторая
«ЖУЧОК»
1961–1962 годы

Глава одиннадцатая

Джордж держался настороженно, когда пошел обедать с Ларри Мохинни в ресторан «Электрик дайнер». Джордж не совсем понимал, почему Ларри сделал такое предложение, но согласился из любопытства. Он и Ларри были одного возраста и занимали одинаковые должности. Ларри был помощником у начальника штаба ВВС генерала Кертиса Лемея. Но их боссы не ладили между собой: братья Кеннеди с недоверием относились к военным.

Ларри носил форму лейтенанта ВВС. Он был солдатом с головы до пят: чисто выбрит, светлые волосы коротко подстрижены, галстук туго завязан, ботинки начищены до блеска.

– Пентагон отрицательно относится к сегрегации, – заявил он.

Джордж вскинул брови.

– Вот как? Я думал, армия традиционно не расположена доверять неграм с оружием.

Мохинни примирительно поднял руку.

– Я знаю, что ты имеешь в виду. Но, во-первых, такое отношение всегда диктовалось необходимостью: негры сражались во всех конфликтах со времен войны за независимость. И во-вторых, все это – дело прошлое. Теперь Пентагону нужны цветные в армии. И мы не хотим нести издержки и мириться с недостатками, которые влечет за собой сегрегация: разные туалеты, разные казармы, предрассудки и ненависть между людьми, которые должны сражаться плечом к плечу.

– Хорошо, я согласен с этим, – сказал Джордж.

Ларри вонзил зубы в бутерброд с сыром, запеченный на гриле, а Джордж отправил в рот кусок мяса в соусе чили. Ларри сказал:

– Так значит, Хрущев получил что хотел в Берлине. Джордж понял, что это и есть истинный повод для совместного обеда.

– Слава богу, нам не придется воевать с Советами, – сказал он

– Кеннеди струхнул, – пробурчал он. – Восточная Германия находилась на грани коллапса. Могла бы произойти контрреволюция, если бы президент занял более жесткую позицию. Но стена остановила поток беженцев на Запад, и сейчас Советы могут делать что хотят в Восточном Берлине. Наши западногерманские союзники вне себя.

Эти слова рассердили Джорджа, но он не подал вида.

– Президент избежал третьей мировой войны, – проговорил он.

– Ценой того, что позволил Советам туже зажать тиски. Это отнюдь не победа.

– Это точка зрения Пентагона?

– В общих чертах.

Конечно, так оно и есть, раздраженно подумал Джордж. Ему стало ясно: Мохинни здесь для того, чтобы изложить позицию Пентагона и заручиться поддержкой Джорджа. Это должно мне льстить, подумал он: как видно, они считают, что я принадлежу к ближайшему окружению Бобби.

Но он не собирался выслушивать нападки на президента Кеннеди и не давать отпор.

– Видимо, от генерала Лемея нельзя ожидать ничего другого. Не случайно его называют «бомбовоз Лемей».

Мохинни нахмурился. Даже если он считал прозвище своего босса смешным, он не собирался выказывать это.

По мнению Джорджа, властный, не расстающийся с сигарой Лемей заслуживал насмешек.

– Кажется, это он однажды изрек, что если после ядерной войны останутся два американца и один русский, значит, мы победили.

– Я ничего подобного от него не слышал.

– А президент Кеннеди на это ему якобы сказал: «Вы лучше надейтесь, что этими американцами будут мужчина и женщина».

– Мы должны быть сильными! – Мохинни начал сердиться. – Мы потеряли Кубу, Лаос и Восточный Берлин, и нам грозит опасность потерять Вьетнам.

– Что, по-твоему, нам делать с Вьетнамом?

– Послать туда армию, – сразу ответил Ларри.

– Разве там нет тысяч наших военных советников?

– Этого недостаточно. Пентагон снова и снова просит президента послать туда сухопутные войска. Но у него не хватает духу.

– Смелости президенту Кеннеди не занимать, – раздраженно огрызнулся Джордж, потому что это было несправедливо.

– Тогда почему он не хочет нанести удар по коммунистам во Вьетнаме?

– Он считает, что мы не сможем победить.

– Ему нужно слушать опытных и знающих генералов.

– Нужно ли? Они насоветовали ему поддержать дурацкое вторжение в Заливе Свиней. Если в Объединенный комитет начальников штабов входят опытные и знающие генералы, то почему они не сказали президенту, что вторжение кубинских эмигрантов было обречено на провал?

– Мы говорили ему, что нужно обеспечить прикрытие с воздуха.

– Извини меня, Ларри, но вся идея состояла в том, чтобы избежать участия американцев. Тем не менее, когда операция начала проваливаться, Пентагон хотел послать морских пехотинцев. Братья Кеннеди заподозрили вас в некомпетентности. Вы убедили президента поддержать обреченную на провал высадку кубинских эмигрантов, потому что вы хотели заставить его послать туда американские войска.

– Неправда.

– Может быть, но он сейчас думает, что вы хотите втянуть его во Вьетнам таким же способом. И он решительно настроен не попадаться на эту удочку второй раз.

– Хорошо, он имеет зуб на нас за неудачу в Заливе Свиней. Серьезно говоря, Джордж, может ли это служить достаточно веским основанием, чтобы Вьетнам стал коммунистическим?

– Мы должны согласиться друг с другом, чтобы не соглашаться с этим.

Мохинни положил нож и вилку.

– Ты хочешь десерт? – Он понял, что напрасно тратит время, потому что Джордж никогда не станет союзником Пентагона.

– Обойдусь без десерта, спасибо, – сказал Джордж. Он работал у Бобби, чтобы бороться за справедливость, чтобы его дети могли расти как американские граждане, имея равные права. Пусть кто-нибудь еще сражается с коммунизмом в Азии.

У Мохинни изменилось выражение лица, и он махнул кому-то на другом конце ресторана. Джордж оглянулся назад через плечо и обомлел.

Тот человек, кому махал Мохинни, была Мария Саммерс.

Она не видела его, потому что повернулась к белой девушке примерно такого же возраста, которая была с ней.

– Это Мария Саммерс? – спросил он, не веря своим глазам. – Да.

– Ты знаешь ее?

– Конечно. Мы учились вместе на юридическом факультете Чикагского университета.

– Что она делает в Вашингтоне?

– Забавная история. Сначала ее не приняли на работу в пресс-службу Белого дома. А потом у того, кого назначили на это место, что-то не заладилось, и тогда пригласили ее.

Джордж обрадовался. Мария была в Вашингтоне – постоянно! Он решил обязательно поговорить с ней, прежде чем уйти из ресторана.

Ему вдруг пришло в голову, что он может больше узнать о ней у Мохинни.

– Ты ухаживал за ней в университете?

– Нет, она встречалась только с цветными парнями, и то с немногими. Про нее говорили, что она холодная.

Джордж не принял это замечание за чистую монету. Любая девушка, говорившая «нет», некоторыми молодыми людьми считалась холодной.

– Отдавала ли она предпочтение кому-нибудь конкретно?

– Был один парень, с которым она встречалась около года, но он бросил ее, потому что она не хотела ложиться с ним в постель.

– Ничего удивительного, – заметил Джордж. – Ее семья строгих нравов.

– Откуда ты знаешь?

– Мы вместе принимали участие в первом автобусном рейсе свободы. Я немного говорил с ней.

– Она хорошенькая.

– Это правда.

Им дали чек, и каждый из них расплатился отдельно. Направляясь к выходу, Джордж остановился у столика Марии.

– Добро пожаловать в Вашингтон, – сказал он.

Она тепло улыбнулась.

– Привет, Джордж. Я все думала, когда же тебя снова увижу.

Ларри сказал:

– Салют, Мария! Я только что рассказывал Джорджу, как тебя называли холодной в Чикагском университете. – Ларри засмеялся.

Это была типичная мужская шутка, ничего необычного, по Мария залилась краской.

Ларри вышел из ресторана, но Джордж остался.

– Мне жаль, что он сказал это, Мария, и неудобно, что я слышал. Полнейшая глупость, не обращай внимания.

– Спасибо, Джордж. – Она жестом показала на другую женщину. – Это Антония Кейпел. Она тоже юрист.

Антония была худощавой, энергичной женщиной, с гладко зачесанными назад волосами.

– Приятно познакомиться с вами, – сказал Джордж.

Мария объяснила Антонии:

– Ему сломали руку, когда в Алабаме на меня напал расист с ломом, а Джордж защитил меня от удара.

– Джордж, вы настоящий джентльмен, – воскликнула она под впечатлением от услышанного.

Джордж понял, что девушки собирались уходить: их чек лежал на столе на блюдце под несколькими банкнотами. Он спросил у Марии:

– Могу ли я проводить тебя до Белого дома?

– Конечно, – ответила она.

– Я должна сбегать в аптеку, – извинилась Антония.

Выйдя из ресторана, они окунулись в теплый воздух вашингтонской осени. Антония помахала рукой. Джордж и Мария направились к Белому дому.

Джордж искоса посматривал на нее, когда они переходили Пенсильвания-авеню. На ней был элегантный черный плащ, надетый поверх платья с высоким воротом – одеждой для серьезного политического функционера, но она не скрывала теплой улыбки. Она была прелестна, с маленьким носиком и подбородком, большими карими глазами и мягкими чувственными губами.

– Я спорил с Мохинни о Вьетнаме, – завел разговор Джордж. – Мне кажется, он хотел убедить меня, косвенно адресуясь к Бобби.

– Я в этом уверена, – сказала Мария. – Но президент не расположен уступать Пентагону в этом.

– Откуда ты знаешь?

– Сегодня вечером он будет выступать с речью и заявит, что во внешней политике есть пределы нашим возможностям Мы не можем исправлять каждое зло или нейтрализовать каждый неблагоприятный фактор. Я написала сообщение для печати по этой речи.

– Я рад, что он намерен занимать твердую позицию.

– Джордж, ты не слышал, что я сказала. Я написала официальное сообщение для печати по этой речи. Ты понимаешь, как это необычно? Как правило, их пишут мужчины. А женщины только отпечатывают.

Джордж улыбнулся.

– Поздравляю. – Ему доставляло удовольствие быть и разговаривать с ней, и они быстро восстановили дружеские отношения.

– Я обязательно спрошу, что они думают о моем сообщении, когда вернусь в офис. А как дела на поприще правосудия?

– Похоже, что своим рейсом свободы мы действительно чего-то добились, – пылко сказал Джордж. – Скоро на всех автобусах, курсирующих между штатами, будет объявление, гласящее: «В этом автобусе может ездить каждый, независимо от расы, цвета кожи, вероисповедания или происхождения». Те же самые слова будут напечатаны на билетах. – Он гордился этим достижением. – Ну как?

– Замечательно. – Но Мария задала ключевой вопрос. – Будет ли это претворяться в жизнь?

– Все будет зависеть от нас в министерстве. Мы прилагаем большие усилия, чем когда-либо. Мы уже несколько раз строго указали властям в Миссисипи и Алабаме. И, к удивлению, во многих городах в других штатах пошли на попятный.

– Трудно поверить, что мы одерживаем победу. У сторонников сегрегации всегда находится какая-нибудь грязная уловка.

– Регистрация избирателей – это наша следующая кампания. Мартин Лютер Кинг хочет, чтобы удвоилось число темнокожих избирателей на Юге до конца года.

Мария задумчиво проговорила:

– Нам, в самом деле, необходим новый закон о гражданских правах, который не давал бы возможность южным штатам пренебрегать им.

– Мы работаем над этим.

– Ты хочешь доказать мне, что Бобби Кеннеди – борец за гражданские права?

– Вовсе нет. Год назад этот вопрос даже не стоял у него на повестке дня. Но Бобби и президент возмущались, увидев снимки, как толпа белых беснуется на Юге. Из-за этого братья Кеннеди выглядели в плохом свете на первых страницах газет во всем мире.

– А их больше всего волнует политика в мире.

– Совершенно верно.

Джордж хотел назначить ей свидание, но передумал. Он собирался порвать с Норин Латимер как можно скорее: это стало неизбежно сейчас, когда появилась Мария. Но он чувствовал, что должен сказать Норин об окончании их романа, прежде чем он пригласит Марию на свидание. Иначе будет нечестно. А отсрочка будет недолгой – он увидит Норин в ближайшие дни.

Они вошли в Западное крыло. Черные лица в Белом доме были несколько необычным явлением. Они пошли в отдел по связям с прессой. Джордж удивился, когда вошел в маленькую комнату, заставленную столами. С полдюжины человек усердно работали на серых пишущих машинках «Ремингтон» и разговаривали по телефонам с рядами мигающих огоньков. Из соседней комнаты доносился стук телетайпов и их звонки, которые раздавались при поступлении особенно важных сообщений. Там находилась еще и внутренняя комната, принадлежащая, как предположил Джордж, пресс-секретарю Пьеру Сэлинджеру.

Все сосредоточенно занимались своим делом, никто не разговаривал и не смотрел в окно.

Мария показала свой стол и представила рыжеволосую женщину лет тридцати пяти, сидящую за соседним столом.

– Джордж, это моя подруга мисс Фордхэм. Нелли, почему все так притихли?

Прежде чем Нелли смогла ответить, в комнату вошел Сэлинджер, невысокого роста полный мужчина в строгом по европейской моде костюме. С ним был президент Кеннеди.

Президент всем улыбнулся, кивнул Джорджу и обратился к Марии:

– Вы, должно быть, Мария Саммерс. Вы написали хорошее сообщение для прессы по моей речи – ясное и исчерпывающее. Похвально.

Мария покраснела от удовольствия.

– Спасибо, мистер президент.

Казалось, он не спешит.

– Чем вы занимались до того, как пришли сюда? – Он задал этот вопрос так, словно в мире не было ничего более интересного.

– Я училась на юридическом факультете Чикагского университета.

– Вам нравится в пресс-службе?

– Да, конечно.

– Я ценю вашу работу. Так держать.

– Я буду стараться изо всех сил.

Президент вышел, и Сэлинджер последовал за ним.

Джордж посмотрел на Марию и улыбнулся. У нее был ошеломленный вид.

В этот момент заговорила Нелли Фордхэм.

– Да, вот так и случается, – сказала она. – На какую-то минуту ты была самой красивой женщиной в мире.

Мария взглянула на нее.

– Да, – согласилась она. – Такой я себя и ощущала.

* * *

Мария была чуточку одинокой, а так могла считать себя счастливой.

Ей нравилось работать в Белом доме в окружении толковых и чистосердечных людей, желающих только одного: сделать мир лучше. Она чувствовала, что могла бы достичь многого на государственной службе. Она знала, что ей придется бороться с предрассудками в отношении женщин и негров, но она верила, что могла бы побороть их силой ума и решимостью.

Ее семья имела богатую историю преодоления трудностей. Ее дед Саул Саммерс пришел пешком в Чикаго из родного города Голгофа, что в штате Алабама. По дороге его арестовали за «бродяжничество» и приговорили к тридцати дням принудительных работ на угольной шахте. Там он своими глазами видел, как охранники забили дубинками одного человека за попытку побега. По истечении тридцати дней его не выпустили, а когда он пожаловался, – высекли. С риском для жизни он бежал и добрался до Чикаго. Там он со временем стал пастором Вифлеемской евангелической церкви. Сейчас, в возрасте восьмидесяти лет, он не ушел на покой и иногда продолжал читать проповеди.

Отец Марии – Даньел учился сначала в негритянском колледже, а потом на юридическом факультете университета. В 1930 году, во время Великой депрессии, открыл маленькую юридическую контору в Саут-Сайде, где никто не мог себе позволить купить почтовую марку, не то чтобы обратиться к юристу. Мария часто слышала его рассказы, как его клиенты расплачивались с ним натурой: домашними пирогами, яйцами от кур, которых держали на заднем дворе, ничего не брали с него за стрижку или плотницкие работы в его конторе. К тому времени, когда Рузвельт начал проводить «Новый курс» и положение в экономике улучшилось, он стал самым популярным чернокожим юристом в Чикаго.

Так что Марию не страшили невзгоды. Но она была одинока. Окружали ее только белые. Дедушка Саммерс часто говорил: «Что касается белых, то они неплохие люди, только не черные». Она понимала, что он имел в виду. Белые не имели представления о «бродяжничестве». От них ускользало то, что Алабама продолжала насильно отправлять негров в трудовые лагеря до 1927 года. Если она рассказывала о таких вещах, им на минуту становилось грустно, потом они отворачивались, и она понимала: они думают, что она преувеличивает. Темнокожие, если они говорили о предрассудках, навевали им скуку, как больные, которые говорят о своих болячках.

Она обрадовалась, когда снова встретилась с Джорджем Джейксом. Она разыскала бы его, как только обосновалась в Вашингтоне, но скромная девушка не бегает за мужчиной, каким бы обаятельным он ни был; и вообще она не знала бы, что сказать. Джордж ей нравился больше, чем любой мужчина, после того как она порвала с Фрэнком Бейкером два года назад. Она вышла бы замуж за Фрэнка, если бы он сделал предложение, но ему нужны были интимные отношения без брака, от чего она отказалась. Когда Джордж провожал ее до пресс-службы, она была уверена, что он предложит ей встретиться, и огорчилась, когда он этого не сделал.

Она жила в одной квартире с двумя темнокожими девушками, но не имела ничего общего с ними. Обе работали секретаршами и больше всего интересовались модами и кинофильмами.

Мария привыкла быть исключением. В колледже с ней училось немного темнокожих девушек, а на юридическом факультете она была одна. Как и сейчас в Белом доме, если не считать уборщиц и поваров. Она не жаловалась – все относились к ней по-дружески. Но она была одинока.

На следующее утро после встречи с Джорджем она изучала речь Фиделя Кастро, выискивая что-нибудь такое, за что могла ухватиться пресс-служба, когда зазвонил ее телефон и мужской голос спросил:

– Не хотите ли поплавать?

Ярко выраженный бостонский акцент показался ей знакомым, но она сразу не могла догадаться, чей это голос.

– Кто это?

– Дейв.

Дейв Пауэре, личный секретарь президента, кого иногда называли «первый друг». Мария разговаривала с ним два или три раза. Как и большинство людей в Белом доме, он был любезным и обаятельным.

Но сейчас Марию очень удивил его вопрос.

– Где? – спросила она.

Он засмеялся:

– Здесь, в Белом доме, конечно.

Она вспомнила, что в западной галерее между Белым домом и Западным крылом есть бассейн. Она никогда не видела его, но знала, что его построили для президента Рузвельта. Она слышала, что президент Кеннеди любил плавать, по крайней мере, один раз в день, потому что вода снимала нагрузку с его поврежденного позвоночника.

– Там будут и другие девушки, – добавил Дейв.

Мария в первую очередь подумала о своих волосах. Почти каждая темнокожая женщина, работающая в каком-либо учреждении, да и белая также, носила шиньон или парик, считая, что естественные черные волосы выглядят не по-деловому. Сегодня на голове у Марии была высокая прическа с начесом «улей» и с шиньоном, аккуратно вплетенным в ее собственные волосы, которые с помощью химических средств были распрямлены, чтобы они походили на гладкие, невьющиеся волосы белых женщин. Каждая негритянка с первого взгляда могла распознать этот секрет, а вот белый мужчина, такой как Дейв, никогда ничего даже не заметил бы.

Как она могла пойти в бассейн? Если бы ее волосы намокли, то превратились бы черт знает во что, и она ничего не смогла бы с ними сделать.

Ее одолевало смущение сказать, в чем проблема, но она быстро нашла отговорку:

– У меня нет купальника.

– У нас есть купальники. Я зайду за вами в полдень, – отрезал он и повесил трубку.

Мария посмотрела на часы. Они показывали без десяти двенадцать.

Что ей делать? Сможет ли она осторожно спуститься в воду на том конце бассейна, где не глубоко, и не намочить волосы?

Она поняла, что задавалась не теми вопросами. Ей нужно было узнать, почему ее пригласили, что от нее хотят и будет ли там президент.

Она посмотрела на женщину за соседним столом. Нелли Фордхэм была единственной женщиной, которая работала в Белом доме десять лет. Она как-то раз между прочим сказала, что несколько лет назад ей не повезло в любви. И с самого начала она помогала Марии. Сейчас она с любопытством смотрела на Марию.

– Если не секрет, а при чем тут купальник? – удивилась она.

– Меня пригласили в президентский бассейн, – сказала Мария. – Мне идти?

– Конечно! И обязательно расскажешь мне, что там было, когда вернешься.

Мария понизила голос:

– Он сказал, что там будут и другие девушки. Вы думаете, и президент тоже?

Нелли огляделась по сторонам, но никто не слушал.

– Как ты думаешь, президенту нравится плавать в окружении красивых девушек? – спросила она. – За правильный ответ приза не будет.

Мария все еще сомневалась, идти или нет. Потом она вспомнила, что Ларри Мохинни назвал ее холодной. Это было неприятно. Она не холодная. Она оставалась девственницей в двадцать пять лет, потому что не встречала мужчину, которому хотела отдаться душой и телом, но она не фригидная.

В дверях появился Дейв Пауэре и спросил:

– Идем?

– Да, – ответила Мария.

Дейв провел ее вдоль колоннады Сада роз к бассейну. Одновременно пришли две другие девушки. Мария видела их раньше, всегда вместе: они обе были секретаршами в Белом доме.

Дейв представил их:

– Дженнифер и Джералдин, или Дженни и Джерри.

Девушки провели Марию в раздевалку, где на крючках висела дюжина купальников. Дженни и Джерри быстро разделись. Мария обратила внимание, что у них великолепные фигуры. Она не часто видела белых девушек обнаженными. Хотя они были блондинками, волосы на лобке у обеих были темными, в виде аккуратного треугольника. Мария подумала, стригут ли они их ножницами. Ей никогда это не приходило в голову.

Все купальники были цельные и из хлопка. Мария не стала надевать броские, а выбрала скромный, темно-синего цвета. Потом она пошла за Дженни и Джерри в бассейн.

Стены с трех сторон украшала роспись на карибские темы, с пальмами и парусниками. Поверхность четвертой стены была зеркальной, и Мария посмотрела на свое отражение. Не слишком полная, отметила она, вот только зад слишком большой. Темно-синий купальник хорошо смотрелся на фоне ее темно-коричневой кожи.

С одной стороны бассейна она заметила стол с напитками и сэндвичами. Она слишком волновалась и не могла есть.

Дейв сидел на краю босиком, с закрученными вверх штанинами и болтал ногами в воде. Дженни и Джерри плескались и смеялись. Мария села напротив Дейва и опустила ноги в воду. Она была теплой, как в ванне.

Минутой позже появился Кеннеди, и сердце Марии учащенно забилось.

На президенте был обычный темный костюм, белая рубашка и узкий галстук. Он стоял на краю и улыбался девушкам. Мария уловила лимонный аромат одеколона.

– Не возражаете, если я присоединюсь к вам? – спросил он, словно это был их бассейн, а не его.

Дженни сказала:

– Пожалуйста!

Она и Джерри не удивились, когда он вошел, и Мария догадалась, что они плавают с президентом не первый раз.

Он пошел в раздевалку и вышел оттуда в синих плавках. Худощавый и загорелый, он был в отличной форме для мужчины сорока четырех лет, вероятно, потому, что плавал на паруснике в Хаянисе на полуострове Кейп-Код, где у него был загородный дом. Он сел на краю бассейна и со вздохом опустился в воду.

Несколько минут он плавал. Интересно, что сказала бы моя мать, думала Мария. Она отнеслась бы неодобрительно к тому, что ее дочь плавает с женатым мужчиной, будь он кем угодно, только не президентом. Но здесь, в Белом доме, ничего плохого не могло произойти на глазах Дейва Пауэрса, Дженни и Джерри.

Президент подплыл к тому месту, где сидела она.

– Как у вас дела в пресс-службе, Мария? – Он спросил это так, будто в мире не было ничего более интересного.

– Спасибо, хорошо, сэр.

– Пьер хороший босс?

– Очень хороший. Он всем нравится.

– Мне тоже.

С близкого расстояния Мария могла видеть неглубокие морщинки в уголках его глаз и губ, а также седину в его густых рыжевато-каштановых волосах. И его глаза были карие, а не голубые.

Он чувствует, что я разглядываю его, и не возражает, подумала она. Возможно, он привык к этому. Или ему это нравится. Он улыбнулся и спросил: