Текст книги "Граница вечности"

Автор книги: Кен Фоллетт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 74 (всего у книги 75 страниц)

Он жил в мире иллюзий, но разве не так жила вся правящая элита Восточной Германии?

– Тот год, который мы прожили вместе как муж и жена, был самый счастливый в моей жизни. И отвергнув меня, ты разбила мое сердце.

– Как ты можешь говорить такое?

– Как ты думаешь, почему я не женился снова?

Она пожала плечами.

– Не знаю.

– Меня не интересуют другие женщины. Ребекка, ты моя любовь.

Она не спускала с него глаз. Она поняла, что это вовсе не глупая история, не беспомощная попытка вызвать к себе сострадание. Ганс говорил искренне. Каждое его слово соответствовало действительности.

– Прими меня обратно, – взмолился он.

– Нет.

– Пожалуйста.

– Я говорю «нет». И всегда будет «нет». Что бы ты ни говорил, я не изменю своего решения. Пожалуйста, не заставляй меня прибегать к грубым словам, чтобы ты понял. – «Не знаю, почему я не испытываю желания причинить ему боль, – подумала она. – Ведь он ничуть не колебался, когда жестоко поступал со мной». – Намотай себе на ус, что я сказала, и уходи.

– Хорошо, – проговорил он. – Я ожидал этого, но я должен был сделать попытку. – Он встал. – Спасибо, Ребекка. Спасибо тебе за тот год счастья. Я всегда буду любить тебя.

Он повернулся и вышел из ресторана.

Ребекка смотрела ему вслед и никак не могла прийти в себя. «Боже мой, подумала она, – такого я не ожидала».

Глава шестьдесят вторая

В холодный ноябрьский день густой туман окутывал Берлин, и в воздухе стоял серный запах от дымящих заводов на адском Востоке. У Тани, спешно переведенной из Варшавы в помощь коллегам для освещения обостряющегося кризиса, было такое впечатление, что у Восточной Германии вот-вот случится сердечный приступ. Все разваливалось на глазах. Повторялась ситуация памятного 1961 года перед возведением стены, когда закрывались школы из-за того, что не хватало учителей, и некому было работать в больницах.

Новый лидер Эгон Кренц сосредоточил внимание на свободе передвижения. Он надеялся, что если он удовлетворит это требование, то прочие недовольства отойдут на задний план. Таня считала, что он не прав: требование больших свобод стало входить в привычку у восточных немцев. Шестого ноября Кренц опубликовал новые правила пересечения границы, по которым люди могли выезжать за рубеж с разрешения министерства внутренних дел, имея при себе 15 немецких марок, чего было примерно достаточно, чтобы купить порцию сосисок и кружку пива в Западной Германии. Общественность восприняла эту уступку как насмешку. Сегодня, 9 ноября, доведенный до отчаяния лидер созвал пресс-конференцию, чтобы предать гласности новый закон о пересечении границы.

Таня сочувствовала восточным немцам, желающим ездить, куда им захочется. Она хотела такой же свободы для себя и Василия. Он приобрел всемирную известность, но был вынужден скрываться под псевдонимом. Он никогда не выезжал из Советского Союза, где не печатали его книги. Он должен иметь возможность поехать и лично получить награды его второго «я», а также немного погреться в лучах славы. И она тоже хотела поехать с ним.

К сожалению, она не представляла, как народ Восточной Германии мог быть свободным. Восточная Германия едва ли могла существовать как независимое государство: вот почему первым делом поставили стену. Если ее гражданам позволить путешествовать, из нее хлынут миллионы. Пусть Западная Германия ханжески консервативна, с устаревшими представлениями о правах женщин, но она – рай по сравнению с Восточной. Ни одна страна не может пережить исхода своей наиболее деятельной молодежи. Поэтому Кренц никогда с готовностью не предоставит восточным немцам того, чего они хотят больше всего.

Так что Таня не ожидала ничего особенного, когда поехала в Международный пресс-центр на Моренштрассе к шести часам вечера. Зал был забит журналистами, фотокорреспондентами и телеоператорами. Все места на красных стульях были заняты, и Тане пришлось присоединиться к своим коллегам, стоящим у стены. Зарубежный журналистский корпус здесь присутствовал в полном составе: у них был хороший нюх.

Ровно в шесть в зал вошел Гюнтер Шабовский, пресс-секретарь Кренца, с тремя другими чиновниками. Они сели за стол на возвышении. У Шабовского были седые волосы, на нем был серый костюм и серый галстук. Тане нравился этот компетентный бюрократ, и она доверяла ему. В течение часа он рассказывал о переменах в министерствах и административных реформах.

Таня изумлялась отчаянным попыткам коммунистического правительства удовлетворить требование перемен в обществе. Оно почти не выходило наружу. И в редких случаях, когда это происходило, на улицы вскоре выкатывались танки. Таня вспоминала горькие разочарования Пражской весны 1968 года и «Солидарности» в 1981-м. Но согласно утверждениям ее брата, Советский Союз уже не имел сил и воли пресекать неповиновение. Она не осмеливалась надеяться, что это правда. Она представляла себе жизнь, в которой она и Василий смогут без страха писать правду. Свобода. В это трудно было поверить.

В семь часов Шабовский объявил о новом законе о поездках за рубеж.

– Каждый гражданин Восточной Германии сможет выезжать из страны через пункты пересечения границы, – сказал он.

Это сообщение не содержало исчерпывающей информации, и некоторые журналисты попросили дать разъяснение.

Казалось, что Шабовский сам не уверен. Он достал пару очков в виде полумесяца и зачитал указ вслух: «Подавать заявление на частную поездку в зарубежную страну можно без предъявления существующих визовых требований или объяснения необходимости поездки или семейных отношений».

Все было написано запутанным бюрократическим языком, но звучало хорошо. Кто-то из журналистов спросил:

– Когда новые правила вступают в силу?

Шабовский не знал точно. Таня заметила, что он потеет. Она догадалась, что новый закон готовился в спешке. Пресс-секретарь листал страницы, пытаясь найти ответ.

– Насколько я знаю, – сказал он, – незамедлительно, без задержки.

Таня пришла в недоумение. Что-то вступает в силу незамедлительно, но что? Может ли кто-нибудь просто подъехать к контрольно-пропускному пункту и пересечь границу? Но пресс-конференция подошла к концу без дальнейших разъяснений.

Таня не знала, что будет писать, когда шла обратно в гостиницу «Метрополь» на Фридрих-штрассе. В неопрятной грандиозности фойе из мрамора крутились агенты Штази в своих традиционных кожаных куртках и синих джинсах, курили и смотрели телевизор с плохим изображением. Показывали репортаж с пресс-конференции. Когда Таня брала ключ от своей комнаты, она слышала, как один портье спросил у другого:

– Что это значит? Мы можем просто взять и уйти?

Никто этого не знал.

* * *

В гостиничном номере люкс в Западном Берлине Валли смотрел новости по телевизору с Ребеккой, которая прилетела, чтобы встретиться с Алисой и Гельмутом. Они договорились вместе поужинать.

Валли и Ребекка ничего не поняли из репортажа, показанного в семь часов в программе «Сегодня» телекомпанией Зед-де-эф. Для восточных немцев установлены новые правила выезда из страны, но что это значит, не ясно. Валли не мог разобраться, разрешат ли его родным навестить его в Западной Германии или нет.

– Смогу ли я снова увидеть Каролин в ближайшее время? – задавался он вопросом.

Несколькими минутами позже пришли Алиса и Гельмут и сняли теплые пальто и шарфы.

В восемь часов Валли переключился на «Итоги дня» канала А-эр-де, но не узнал ничего нового.

Казалось немыслимым, что стена, которая исковеркала Валли всю жизнь, будет открыта. В его голове пронеслись все слишком знакомые воспоминания о нескольких драматических секундах за рулем старого черного фургона «фрамо», принадлежавшего Джо Генри. Он вспомнил охвативший его ужас, когда пограничник, опустившись на колено, нацелил на него автомат, отчаяние, когда он крутанул руль и поехал на пограничника, смятение, когда пули разнесли ветровое стекло. Внутри у него все перевернулось, когда он почувствовал, как колеса переезжают человеческое тело. Потом он сломал барьер и вырвался на свободу.

Стена отняла у него невинность. Она также отняла у него Каролин. И детство у его дочери.

А дочь, которой через несколько дней должно было исполниться двадцать шесть лет, спросила:

– А стена все еще стена или уже нет?

– Я не могу понять, – ответила Ребекка. – Такое впечатление, что они открыли границу по ошибке.

– Давайте выйдем и посмотрим, что творится на улицах, – предложил Валли.

* * *

Лили, Каролин, Вернер и Карла регулярно смотрели «Итоги дня» на А-эр-де, как и миллионы людей в Восточной Германии. Они думали, что им говорят правду, в отличие от контролируемых государством передач, где показывали мир фантазий, в который никто не верил. И все же они были озадачены малопонятной новостью, переданной в восемь часов.

– Так открыта ли граница или нет? – спросила Карла.

– Этого не может быть, – произнес Вернер.

Лили встала.

– Я пойду посмотрю.

В итоге пошли все четверо.

Как только они ступили за порог дома и вдохнули холодный ночной воздух, они почувствовали в атмосфере эмоциональный заряд. Улицы Восточного Берлина, тускло освещенные желтыми лампами, были непривычно заполнены людьми и машинами. Все устремились в одном направлении – к стене, в основном группами. Некоторые молодые люди вытягивали руку вперед с поднятым вверх большим пальцем, прося подвезти, что считалось преступлением, за которое их могли бы арестовать неделю раньше. Люди спрашивали у прохожих, что они слышали, правда ли, что они сейчас могут отправиться в Западный Берлин.

– Валли в Западном Берлине, – сказала Каролин Лили. – Я слышала по радио. Должно быть, он приехал повидаться с Алисой. – Она задумалась и добавила: – Надеюсь, они нравятся друг другу. Семья Франков пошла на юг по Фридрих-штрассе, пока они не увидели на некотором расстоянии мощные прожектора КПП «Чарли», целый огороженный квартал от Циммер-штрассе на коммунистической стороне до Кох-штрассе, свободной территории.

Подойдя ближе, они увидели, что люди выходят из станции метро «Штадтмитте» и толпа разрастается. На улице также вытянулась вереница машин, их водители явно сомневались, можно ли подъехать к КПП или нет. Лили почувствовала атмосферу праздника, хотя праздновать, собственно, было нечего. Как она могла судить, проходы в стене оставались закрытыми.

Многие люди держались на некотором расстоянии от территории, освещаемой прожекторами, боясь показывать свои лица. Кое-кто осмеливался подойти ближе, совершая тем самым преступление, которое квалифицировалось как «неоправданное проникновение в пограничную зону», и рискуя быть арестованным и приговоренным к трем годам в трудовом лагере.

Улица сужалась ближе к КПП, и толпа уплотнилась. Лили и ее родные протолкнулись вперед. Перед собой в ярком свете ламп они увидели красно-белые ворота для пешеходов и машин, лениво прохаживающихся пограничников с автоматами, помещения таможни и наблюдательные вышки, возвышающиеся надо всем этим. Внутри остекленного командного пункта разговаривал по телефону офицер, отчаянно размахивая руками. Налево и направо от КПП по Кох-шрассе в обоих направлениях тянулась ненавистная стена. Лили почувствовала противный спазм в животе. Это было сооружение, которое на полжизни раскололо ее семью, почти ни разу не соединявшиеся. Она ненавидела стену даже больше, чем Ганса Гофмана.

– Кто-нибудь пытался пройти на другую сторону? – громко спросила Лили.

Женщина, стоящая рядом с ней, сердито отозвалась: Они не пропускают. Говорят, что нужна виза из полиции. Я ходила в полицию, и они ничего об этом не знают.

Месяц назад эта женщина пожала бы плечами на эту типичную бюрократическую неразбериху и ушла бы домой, но сегодня дела обстояли иначе. Она все еще находилась здесь, недовольная, и протестовала. Домой никто не уходил.

Люди вокруг Лили начали скандировать: «Открывайте! Открывайте!»

Когда они начали протискиваться назад, Лили показалось, что она слышит скандирование с другой стороны. Она напрягла слух. Что они выкрикивают? И она разобрала: «Идите к нам! Идите к нам!» Она поняла, что западные берлинцы, должно быть, тоже собираются у КПП.

Что теперь будет? Чем все это закончится?

По Циммер-штрассе к КПП подъехала вереница из полдюжины фургонов, и из них вышли 50–60 пограничников.

Вернер, стоящий рядом с Лили, мрачно сказал:

– Подкрепление.

* * *

Взволнованные и напряженные, Димка и Наталья сидели на черных кожаных стульях в кабинете Горбачева. Его стратегия, позволяющая восточноевропейским сателлитам идти своей дорогой, привела к острейшему кризису. Это могло быть либо опасно, либо безнадежно. Возможно, и то и другое.

Для Димки вопрос, как всегда, заключался, в каком мире будут расти его внуки. Григорий, его сын от Нины, уже был женат. Дочь Димки и Натальи – Катя училась в университете. В ближайшие несколько лет у них, вероятно, будут дети. Что для них уготовило будущее? Действительно ли покончено со старомодным коммунизмом? Димка пока этого не знал.

Он сказал Горбачеву:

– Тысячи людей собираются у контрольно-пропускных пунктов у Берлинской стены. Начнутся беспорядки, если восточногерманское правительство не откроет ворота.

– Это не наша проблема, – сказал Горбачев. Это звучало как заклинание. Он всегда говорил так. – Я хочу поговорить с канцлером Колем.

– Сегодня он в Польше, – заметила Наталья.

– Свяжитесь с ним но телефону как можно скорее – не позднее чем завтра. Я не хочу, чтобы он начал вести речь о воссоединении Германии. Это только вызовет обострение кризиса. Открытие стены – это, вероятно, единственная дестабилизирующая проблема, с которой Восточная Германия может сейчас справиться.

Он совершенно прав, подумал Димка. Если открыть границу, объединение Германии будет не за горами, но сейчас лучше не поднимать этот жгучий вопрос.

– Я сейчас свяжусь с западными немцами, – сказала Наталья. – Что-нибудь еще.

– Нет, спасибо.

Наталья и Димка встали. Горбачев все еще не сказал им, что делать с обостряющейся обстановкой у Берлинской стены. Димка спросил:

– Что, если позвонит Эгон Кренц из Восточного Берлина?

– Не будите меня.

Димка и Наталья вышли из кабинета.

За дверью Димка сказал:

– Если он в ближайшее время что-то не предпримет, будет слишком поздно.

– Слишком поздно для чего? – спросила Наталья.

– Слишком поздно, чтобы спасти коммунизм.

* * *

Мария Саммерс приехала к Джеки Джейкс в округ Принс Джорджес навестить своего крестника Джека. Они ужинали. Телевизор был включен, и Мария увидела на экране Джаспера Мюррея, в пальто и шарфе. Он вел репортаж из Берлина на западной, свободной стороне от контрольно-пропускного пункта «Чарли». Он стоял в толпе вблизи небольшого пограничного поста союзных войск посередине Фридрих-шрассе. Рядом с постом было объявление на четырех языках «Внимание! Вы покидаете американский сектор». Позади Джаспера она могла видеть прожектора и наблюдательные вышки.

Джаспер говорил:

– Сегодня здесь кризис коммунизма достигает нового пика. После продолжавшихся несколько дней демонстраций правительство Восточной Германии объявило, что оно открывает границу с Западом, однако, кажется, никто не сообщил об этом пограничникам и полиции, занимающейся выдачей паспортов. Так что тысячи берлинцев собираются на обеих сторонах пресловутой стены, требуя соблюдения нового права пересекать границу, в то время как правительство бездействует и вооруженные пограничники все больше нервничают.

Джек съел сэндвич и пошел мыться перед сном.

– Ему девять лет, и он стал стесняться, – сказала Джеки, криво улыбнувшись. – Он говорит, что уже большой, чтобы его купала бабушка.

Марии очень понравился репортаж из Берлина. Она вспомнила своего любовника, президента Кеннеди, который сказал перед всем миром: «Ich bin ein Berliner».

– Я всю жизнь работала на американское правительство, – сказала она Джеки. – Все время наша цель была победить коммунизм. Но в конце концов коммунизм сам победил себя.

– Я не могу понять, почему так произошло? – спросила Джеки.

– К власти пришло новое поколение лидеров, что важнее всего – Горбачев. Когда они открыли книги и посмотрели на цифры, они сказали: «Если это лучшее, что мы можем сделать, какой смысл в коммунизме?» Что же получается: я тоже могла бы не работать в государственном департаменте – я и сотни других людей.

– Что бы ты тогда делала?

Не задумываясь, Мария сказала:

– Вышла бы замуж.

Джеки села.

– Джордж не рассказывал мне твои тайны, – сказала она. – Но я думала, что ты, наверное, была влюблена в женатого мужчину, тогда, в шестидесятые годы.

Мария кивнула.

– Я любила двух мужчин в своей жизни: его и Джорджа.

– И что же случилось? – спросила Джеки. – Он вернулся к своей жене. Обычно так и бывает.

– Нет, он умер.

– Господи! – воскликнула Джеки. – Это был президент Кеннеди?

Мария в изумлении посмотрела на нее.

– С чего вы взяли?

– Я догадалась.

– Пожалуйста, никому не говорите. Джордж знает, но больше никто.

– Я умею держать язык за зубами, – улыбнулась Джеки. – Грег не знал, что он отец, пока Джорджу не исполнилось шесть лет.

– Спасибо. Если это вылезет на свет божий, я появлюсь во всех этих бульварных газетах. Вы не представляете, как пострадает моя карьера.

– Не беспокойся и послушай. Джордж скоро вернется домой. Вы двое практически теперь живете вместе. Вы так друг другу подходите. – Она понизила голос. – Ты мне больше нравишься, чем Верина.

Мария засмеялась.

– И мои родные предпочли бы Джорджа президенту Кеннеди, если бы они знали. Будьте уверены!

– Ты и Джордж могли бы пожениться? Как думаешь?

– Проблема в том, что я не могла бы работать там, где работаю, если бы я была замужем за конгрессменом. Я должна быть двухпартийной или, по крайней мере, казаться такой.

– Ты скоро выйдешь на пенсию.

– Через семь лет мне будет шестьдесят.

– Тогда ты выйдешь за него?

– Если он сделает предложение, то да.

* * *

Ребекка была у контрольно-пропускного пункта «Чарли» на западной стороне с Валли, Алисой и Гельмутом. Она избегала Джаспера Мюррея и его телекамер. Она считала, что депутату бундестага, не говоря уже о министре, не подобает появляться среди уличной толпы. Но ей не хотелось упускать такого случая. Это была самая мощная демонстрация протеста против стены – стены, которая сделала инвалидом ее любимого человека и исковеркала ее жизнь. Правительство Восточной Германии теперь уже не могло удержаться у власти.

На улице было холодно, но она согрелась в толпе. На всем протяжении Фридрих-штрассе до КПП собралось несколько тысяч человек. Все они находились перед линией фронта. Сразу позади поста союзнических войск, там, где Фридрих-штрассе пересекалась с Кох-штрассе, была проведена линия белой краской.

Она обозначала место, где заканчивался Западный Берлин и начинался Восточный Берлин. В кафе «Орел» на углу не было отбоя от посетителей.

Стена проходила по Кох-штрассе. По сути, там были две сложенные из бетонных плит стены. Между ними тянулась расчищенная полоса земли. С западной стороны плиты были разрисованы яркими граффити. Напротив того места, где стояла Ребекка, находился проем, позади которого стояли несколько вооруженных пограничников перед тремя красно-белыми воротами: двумя – для проезда машин и одной – для пешеходов. За воротами возвышались три наблюдательные вышки. Ребекка могла видеть солдат за стеклянными окнами, недоброжелательно рассматривающих в бинокли толпу.

Кое-кто из стоящих рядом с Ребеккой людей убеждал постовых пропустить людей с Востока. Постовые не отвечали. К толпе вышел офицер и попытался объяснить, что пока нет никаких новых правил пересечения границы с противоположной стороны. Им никто не верил: они видели все по телевизору.

Напор толпы был неудержим, и постепенно Ребекка в общем потоке пересекла белую линию и фактически оказалась в Восточном Берлине. Пограничники выглядели беспомощными.

Вскоре они скрылись за воротами. Ребекка была поражена. Восточногерманские солдаты обычно не отступали перед толпой: они сдерживали ее, прибегая по необходимости к любым жестоким средствам.

Пограничники ушли с перекрестка, а толпа продолжала напирать. Свободное пространство между стенами с обеих сторон перегораживала внутренняя поперечная стена, так что проникнуть между ними не было возможности. К удивлению Ребекки, двое смельчаков взобрались на стену и сели на бетонные плиты с закругленными верхними краями.

Пограничники подошли ближе к ним и попросили:

– Пожалуйста, слезьте.

Те вежливо отказались.

У Ребекки сильно билось сердце. Те, кто залез на стену – и сама Ребекка, – находились на территории Восточного Берлина и могли быть застрелены пограничниками за незаконное пересечение границы, как были застрелены многие другие за последние двадцать восемь лет.

Но никакая стрельба не велась. На стену в различных местах забрались еще несколько человек и сидели наверху, свесив ноги и выражая открытое неповиновение пограничникам.

А те вернулись на свои места за воротами.

Их действия вызывали недоумение. По коммунистическим стандартам это было нарушением порядка, анархия. Но никто не вмешивался.

Ребекка вспомнила то воскресенье в августе 1961 года, когда ей было тридцать лет и она вышла из дома, направляясь в Западный Берлин, и увидела колючую проволоку на всех пунктах пересечения границы. Это препятствие оставалось на месте в течение половины ее жизни. Неужели эта эра наконец завершается? Она всем сердцем хотела этого.

Толпа сейчас выражала открытое пренебрежение к стене, пограничникам и восточногерманскому режиму. И поведение пограничников меняется. Ребекка это видела. Некоторые из них разговаривали с демонстрантами, что запрещалось. Кто-то из толпы сорвал фуражку с головы пограничника и надел себе на голову. Пограничник попросил:

– Отдайте мне ее, пожалуйста, иначе меня накажут.

Фуражку ему вернули.

Ребекка посмотрела на часы. Была почти полночь.

* * *

На восточной стороне люди вокруг Лили скандировали: «Пропустите нас! Пропустите нас!»

С западной стороны КПП доносились выкрики: «Идите к нам! Идите к нам!»

Толпа постепенно теснила пограничников к воротам, и те укрылись в своем служебном помещении.

Позади Лили толпа из десятков тысяч людей и вереница машин растянулись по всей Фридрих-штрассе и дальше, насколько хватало глаз.

Все сознавали, что ситуация опасно нестабильная. Лили опасалась, что пограничники начнут стрелять по толпе. Они не имели столько патронов, чтобы защитить себя от тысяч рассерженных людей. Но что еще они могли сделать?

В следующее мгновение все стало ясно.

Из служебного помещения вышел офицер и выкрикнул:

– Allesauf!

Сразу распахнулись все ворота.

Ожидающая толпа взревела и рванулась вперед. Лили старалась держаться ближе к своим родным, когда все устремились к воротам для машин и пешеходов. Бегом, спотыкаясь и крича от радости, люди старались быстрее прорваться через КПП. Ворота на другой стороне также были открыты. Восток встретился с Западом.

Люди плакали, обнимались, целовались. В толпе встречающих появились букеты цветов, бутылки шампанского. Крики ликования были оглушающими.

Лили посмотрела вокруг. Ее родители стояли рядом, а Каролин перед ней. Она сказала:

– Интересно, где сейчас Валли и Ребекка?

* * *

Иви Уильямс вернулась в Америку с триумфом. Ей аплодировали стоя на премьере «Кукольного дома» на Бродвее. В мрачной, интроспективной драме Ибсена идеально проявилась вдумчивая напряженность ее игры.

Когда наконец зрители устали аплодировать и вышли из театра, Дейв, Бип и их шестнадцатилетний сын Джон Ли пошли за кулисы и примкнули к толпе поклонников. В театральной уборной Иви нельзя было протолкнуться, повсюду лежали цветы, среди них стояли ведерки с бутылками охлажденного шампанского. Но, к удивлению, все молчали, никто не открывал шампанское.

Большая часть актерского состава сгрудилась у телевизора и смотрела новости из Берлина.

Дейв спросил:

– Что такое? Что происходит?

* * *

Камерон в своем кабинете в Лэнгли смотрел телевизор и пил скотч с Тимом Теддером. На экране Джаспер Мюррей в прямом эфире вел репортаж из Берлина, возбужденно выкрикивая: «Ворота открыты, и восточные немцы идут сюда! Идут сотнями, тысячами! Это исторический день! Берлинская стена рухнула!»

Камерон пробормотал:

– Ты поверил бы в это?

Теддер поднял вверх стакан.

– За конец коммунизма.

– За это мы боролись все эти годы, – сказал Камерон.

Теддер скептически покачал головой.

Все, что мы делали, было совершенно не эффективно, Вопреки всем нашим усилиям Вьетнам, Куба, Никарагуа стали коммунистическими странами. Посмотри на другие страны, где мы пытались воспрепятствовать коммунизму: Иран, Гватемала, Чили, Камбоджа, Лаос… Ни одна из них не делает нам чести. И сейчас Восточная Европа избавляется от коммунизма без какой-либо помощи с нашей стороны.

– И все равно мы должны воспринимать это как нашу заслугу. Не нашу – так, по крайней мере, президента.

– Буш занимает свой пост менее года, и он всегда был в стороне от этого, – возразил Тим. – Он не может утверждать, что это дело его рук. Коли на то пошло, он пытался замедлить процесс.

– Тогда, может быть, заслуга Рейгана? – рассуждал Камерон.

– О чем ты говоришь? – сказал Теддер. – Рейган тут ни при чем. А Горбачев при чем. Он и цены на нефть. И то, что коммунизм, по сути, никогда не работал.

– А «звездные войны»?

– Система вооружений, которая не пошла дальше стадии научной фантастики, как знали все, в том числе Советы.

– Но Рейган же заявил в своей речи: «Мистер Горбачев, снесите эту стену». Помнишь?

– Помню. Ты хочешь сказать людям, что коммунизм рухнул, потому что Рейган произнес речь? Они в это не поверят.

– Обязательно поверят, – сказал Камерон.

* * *

Первым, кого увидела Ребекка, был ее отец, высокий мужчина с редеющими светлыми волосами, с аккуратно завязанным галстуком, который был виден в вырезе пальто. Он постарел.

– Смотри, Валли, – воскликнула она. – Это отец!

Лицо Валли расплылось в широкой улыбке.

– Точно, – сказал он. – Я не думал, что мы найдем его среди этого множества народа. – Он обхватил Ребекку за плечи, и они вместе стали проталкиваться к нему. Гельмут и Алиса старались держаться как можно ближе к ним. Движение было неимоверно затрудненно. Яблоку негде было упасть. Все танцевали, подпрыгивали от радости, обнимались с незнакомыми людьми.

Ребекка увидела мать рядом с отцом, потом Лили и Каролин.

– Они нас еще не видят, – сказала она Валли. – Помаши им.

Кричать не имело смысла. Потому что кричали все. Валли проговорил:

– Это самое большое на свете уличное гулянье.

На Ребекку наскочила женщина с бигуди на голове, едва не сбив ее с ног, но Валли успел поддержать ее.

Две группы наконец сошлись. Ребекка бросилась в объятия отца. Она почувствовала его губы у себя на лбу. От знакомого поцелуя, прикосновения слегка колючего подбородка, легкого аромата крема после бритья ее сердце разрывалось на части.

Валли обнял мать и отца, а Ребекка расцеловала Карлу, едва различая ее лицо за пеленой слез. Потом они обнялись с Лили и Каролин. Целуя Алису, Каролин проговорила:

– Я не представляла, что увижу тебя так скоро. Я вообще думала, что никогда больше тебя не увижу.

Ребекка смотрела, как Валли приветствует Каролин. Он взял обе ее руки, и они улыбнулись друг другу. Валли просто сказал:

– Я так счастлив снова увидеть тебя, Каролин. Так счастлив.

– Я тоже, – произнесла она.

Они встали в круг, держа друг друга за талию, там, посередине улицы, среди ночи, в центре Европы.

– Ну вот, – сказала Карла, обведя взглядом свою семью и счастливо улыбаясь. – Наконец снова вместе. После всего, что было.

Она помолчала и повторила:

– После всего, что было.